X. Живой утопленник
Мать дона Педро Зурита, Долороза, была полная, сырая старуха, с крючковатым носом и выдающимся подбородком. У неё росли довольно густые усы, что придавало её лицу странный и ещё более непривлекательный вид. Это редкое для женщины украшение и закрепило за ней в округе кличку «усатая Долороза».
Когда сын явился к ней с молодой женой, старуха осмотрела Гуттиерэ с такой бесцеремонной внимательностью, как будто сын привёл на её гасиенду новую корову. Долороза прежде всего искала в снохе недостатков. Но со стороны внешности «приобретение» сына было безукоризненно. Больше того: красота Гуттиерэ поразила старуху, хотя она ничем не выдала этого. Но такова уж была усатая Долороза: поразмыслив у себя на кухне, она и красоту Гуттиерэ обернула в недостаток.
И, когда старуха осталась вдвоём с сыном, она, неодобрительно покачав головой, сказала дону Педро:
— Хороша. Даже слишком хороша. — И, вздохнув, прибавила: — Наживёшь ты, сынок, хлопот с этакой красавицей. — Подумав ещё, она продолжала: — И горда. А руки мягкие, нежные — белоручка будет.
— Обломаем, — ответил дон Педро и углубился в хозяйственные счета.
Долороза зевнула и, чтобы не мешать сыну, вышла в сад подышать вечерней прохладой. Как у истой испанки, в её характере жестокость уживалась с сентиментальностью. Она любила помечтать при луне.
А в такой вечер не грешно было помечтать даже усатой Долорозе.
Цветущие мимозы наполняли сад нежным ароматом. Белые лилии сверкали в лунном свете, как будто они были сделаны из серебра. Едва слышно шептали листьями лавры и фикусы.
Долороза уселась на скамью среди мирт и предалась своим мечтам о том, как она прикупит соседний участок, разведёт тонкорунных овец, выстроит новые сараи…
— А, что б вас! — сердито крикнула старуха, ударяя себя по щеке. — Эти москиты не дадут человеку и посидеть спокойно!
Незаметно облака затянули небо, и весь сад погрузился в полумрак. На горизонте резче выступила светло-голубая полоса — отражение огней города Параны. Эта полоса бледного света изменила направление мыслей старухи. Вспомнив о городе, она вспомнила и о тревожном времени, — о волнениях среди мелких фермеров-арендаторов, о рабочих, которые становятся всё требовательнее, о городских агитаторах, призывающих батраков к неповиновению и забастовкам.
«Собственными руками задушила бы их!» — прошептала старуха, сильно ударяя себя по лбу.
И вдруг над низким каменным забором, на фоне голубоватого зарева огней Параны, она увидала человеческую голову. Кто-то поднял руки — руки, скованные кандалами! — и осторожно спрыгнул через стену в сад.
Старуха затряслась так, как будто её сразу охватил сильнейший припадок тропической лихорадки. Она хотела крикнуть и не могла. Пыталась подняться и бежать домой, но ноги не повиновались ей. Широко открытыми глазами следила она из своего укромного уголка за «каторжником», — как решила она.
А человек в кандалах осторожно пробирался по кустам, подошёл к дому и начал заглядывать в окна.
И вдруг, — или она ослышалась? — каторжник тихо сказал:
— Гуттиерэ!
Час от часу не легче! Так вот она, красота-то! С каторжниками знакомство водит! Чего доброго, эта красавица убьёт её с сыном, ограбит гасиенду и сбежит с кандальником!
У Долорозы будто плотина прорвалась. Её душу затопили вдруг чувства глубокой ненависти к снохе и горького злорадства. Это придало ей сил. Старуха рванулась со скамьи и побежала в дом.
— Скорей! — задыхающимся шёпотом сказала она сыну, — в сад забрался каторжник. Он звал Гуттиерэ!
Горячая волна ударила в голову Педро. В нём проснулся ревнивый собственник гасиенды и красавицы жены. Он выбежал с такой поспешностью, как будто дом был объят пламенем, схватил лопату, лежавшую на дорожке, и побежал вокруг дома.
У стены дома стоял юноша со скованными руками и смотрел в окно.
— У-у-у! — завыл Зурита. — Каррамбо! — и он опустил лопату на голову юноши.
Без единого звука, юноша, как подкошенный, упал на землю.
— Готов, — тихо произнёс Зурита.
— Готов, — подтвердила следовавшая за ним Долороза таким тоном, как будто её сын раздавил смертоносного скорпиона.
Зурита тяжело отдышался и вопросительно посмотрел на мать.
— Куда его?
— В пруд, — зашипела старуха. — Пруд глубокий.
— Всплывёт?
— Камень привяжем. Я сейчас!
Долороза побежала домой и трясущимися руками начала искать большой мешок, в который можно было бы положить труп убитого. Но она вспомнила, что все мешки были отправлены с пшеницей на мельницу. Тогда она достала наволочку и длинную бечеву.
— Мешков нет, — сказала она сыну, стуча челюстями. — Вот, в наволочку положи камней и привяжи бечёвкой к кандалам…
Зурита кивнул головой, взвалил труп на плечи и поволок в конец сада, к небольшому пруду.
— Кровью не запачкайся, кажется течёт, — свистящим шёпотом говорила Долороза, ковыляя за сыном с наволочкой и бечевой.
— Смоешь, — ответил Педро, свешивая, однако, голову юноши ниже, чтобы кровь стекала на землю.
У пруда Зурита быстро набил наволочку камнями, крепко привязал к рукам юноши и бросил тело в пруд.
— Готово! Теперь надо будет переодеться. — Педро посмотрел на небо. — Дождь собирается. Он смоет к утру следы крови на земле. — И Зурита отправился к дому.
— Вот она — красота-то! — причитывала Долороза, идя за сыном.
Гуттиерэ отвели комнату в мезонине. Она не могла уснуть в эту ночь. Было душно. Москиты одолевали её, а мысли терзали ещё злее, чем москиты.
Она не могла забыть о трагической смерти Ихтиандра. Мужа она не любила. Усатая свекровь вызывала в ней чувство отвращения. И с этими людьми ей предстояло жить…
В довершение всего, в эту ночь ей почудился голос Ихтиандра, зовущего её по имени. Какой-то шум, чьи-то тревожные, приглушённые голоса доносились из сада. Нервы Гуттиерэ были напряжены. Она решила, что ей так и не уснуть в эту ночь. И она вышла в сад, чтобы освежиться.
Солнце ещё не всходило. Сад был погружён в серебристо-розовые сумерки утренней зари. Тучи угнало. На траве и деревьях сверкала обильная роса. В лёгком капоте, босиком Гуттиерэ шла по траве — и вдруг остановилась и внимательно посмотрела на землю. На дорожке, против её окна, песок был запятнан кровью. Тут же валялась окровавленная лопата.
Ночью здесь произошло какое-то преступление. Следы крови заворачивали за угол дома.
Гуттиерэ пошла по этим следам, которые привели её к пруду.
«Не в этом ли пруде скрыты последние следы преступления?» — подумала она, с жутким любопытством вглядываясь в зеленоватую поверхность.
Вдруг её глаза расширились, и она почувствовала, как корни волос шевелятся у неё на голове, а спина леденеет, как будто кто пролил по ней струю холодной воды.
Из-под зеленоватой поверхности пруда на неё смотрело лицо Ихтиандра. Кожа на его виске была рассечена. На лице отражались страдание и в то же время радость.
Кошмар! Гуттиерэ видит лицо утонувшего Ихтиандра… Неужели она сошла с ума?
Гуттиерэ хотела бежать от этого ужасного видения, и в то же время не в силах была оторвать от него глаз.
А лицо Ихтиандра медленно поднималось… Вот оно показалось над поверхностью… Он протянул к ней скованные руки и, с улыбкой, искажённой страданием, сказал, впервые обращаясь к ней на ты:
— Гуттиерэ! Дорогая моя! Наконец-то…
Гуттиерэ схватилась за голову и закричала, как безумная:
— Сгинь! Пропади, несчастный призрак! Ведь, я знаю, что ты мёртв. Зачем ты мучаешь меня?..
— Нет, нет, Гуттиерэ, я не мёртв, — поспешно ответил «призрак» юноши. — Я не утонул. Прости мне… я скрыл от тебя… Я не знаю, зачем я это сделал… О, не уходи, выслушай меня! Я живой, вот, прикоснись к моим рукам…
И он протянул к ней мокрые, покрытые тиной, скованные руки. Но Гуттиерэ продолжала с ужасом смотреть на него. Её распущенные волосы покрыли плечи золотой волной.
— Ты боишься прикоснуться ко мне? Но ведь я живой! Я могу жить под водой. Я не такой, как все люди. Я не знаю, почему я один могу жить под водой. Быть может, это знает мой отец, Сальватор. Я не утонул тогда, бросившись в море. Я бросился потому, что мне тяжело было дышать воздухом, — так устроен мой организм…
Ихтиандр пошатнулся, тряхнул головой и вновь начал свою поспешную, бессвязную речь…
— Я искал тебя, Гуттиерэ! Сегодня ночью чёрный человек, твой муж, ударил меня по голове, когда я хотел взглянуть на тебя в окно, и бросил меня в пруд. В воде я пришёл в себя… Мне удалось снять мешок с камнями, но этого, — Ихтиандр указал на браслеты, — я не мог снять…
Гуттиерэ начала верить, что перед нею не призрак, а живой человек.
— Но почему у вас скованы руки? — спросила она.
— Я потом расскажу тебе обо всём… Бежим со мной, Гуттиерэ. Мы укроемся у моего отца, там нас никто не найдёт… И мы будем жить с тобою… Ну, возьми же мои руки, Гуттиерэ… Меня, кажется, зовут «морским дьяволом», но ведь я человек, почему же ты боишься меня?..
Ихтиандр вышел из пруда, весь в тине. Вид его был ужасен. Он, в изнеможении опустился на траву и вновь протянул ей руки.
Гуттиерэ наклонилась над ним и, наконец, заставила себя взять его руки.
— Бедный мой мальчик, — сказала она.
— Встреча любящих сердец! — вдруг послышался насмешливый голос.
Они оглянулись и увидали дон Педро, стоявшего в кустах со скрещёнными на груди руками.
Зурита, так же, как и Гуттиерэ, не спал в эту ночь... Услышав крик своей жены, он бросился в сад и был свидетелем всей сцены. Когда он узнал, что перед ним «морской дьявол», за которым он так долго и безуспешно охотился, его охватила такая радость, что он забыл даже о ревности. В первую минуту он хотел захватить юношу силою и отвезти его на «Медузу». Но потом он решил, что будет безопаснее и спокойнее употребить хитрость.
— Вам не удастся, дон Ихтиандр, увести Гуттиерэ к доктору Сальватору, потому что Гуттиерэ — моя жена. Едва ли и вам самому суждено вернуться к вашему отцу. Вас ждёт полиция.
— Но я ни в чём не виновен! — воскликнул юноша.
— Без вины полиция не награждает людей такими прекрасными браслетами. И уж если вы попались в мои руки, гражданский долг повелевает мне предать вас в руки полиции.
— Неужели вы сделаете это? — с негодованием спросила мужа Гуттиерэ.
— Я обязан это сделать, — ответил Педро, пожимая плечами.
— Хорош бы он был, — вдруг вмешалась в разговор появившаяся из кустов Долороза, — если бы отпустил на все четыре стороны каторжника. И с какой радости? За что? Не за то ли, что этот кандальник подглядывает под чужими окнами и собирается похищать чужих жён?
Гуттиерэ подошла к мужу, взяла его за руки и, ласково заглянув в глаза, сказала:
— Отпустите его. Умоляю вас!.. Я ни в чём не виновата перед вами…
Долороза, испугавшись, как бы её сын не уступил перед «хитростями» красавицы-жены, замахала руками и закричала:
— Не слушай её, Педро! Покажи, что ты мужчина!
Но Педро сказал, галантно разведя руками:
— Перед просьбой женщины я бессилен. Я согласен.
— Тряпка ты после этого! Не успел жениться, попал под башмак! — ворчала старуха.
— Подожди, мать. Я согласен. Мы распилим ваши кандалы, молодой человек, переоденем вас в более приличный костюм и доставим на «Медузу». В Рио де Ла-Плата вы можете спрыгнуть с борта и… ныряйте на здоровье. Но я отпущу вас с одним условием: вы должны забыть о существовании Гуттиерэ.
— Вы лучше, чем я думала о вас, — искренно сказала Гуттиерэ.
Зурита самодовольно покрутил усы и отвесил жене низкий поклон, как настоящий гидальго[1]…
Примечания
- ↑ Гидальго — испанские дворяне-помещики.