V. Подаренная жизнь
По пыльной дороге, вдоль тучных полей пшеницы, кукурузы и овса шёл старый, измождённый индеец. Одежда его была изорвана. На руках он нёс больного ребёнка, прикрывая его от жгучих лучей солнца стареньким одеялом. Глаза ребёнка были полузакрыты. На горле виднелась огромная опухоль. От времени до времени, когда старик оступался, ребёнок хрипло стонал и приоткрывал веки, опушённые длинными чёрными ресницами. Старик останавливался и заботливо дул в лицо ребёнка, чтобы освежить его.
— Только бы донести живым! — прошептал старик, ускоряя шаги.
Подойдя к железным воротам, индеец переложил ребёнка на левую руку и ударил в железную калитку четыре раза.
Волчок в калитке приоткрылся, чей-то глаз мелькнул в отверстии, заскрипели засовы, и калитка открылась.
Индеец робко переступил порог. Перед ним стоял одетый в белый халат старый негр с белыми курчавыми волосами.
— К доктору... Ребёнок больной, — сказал индеец.
Негр молча кивнул головой, запер дверь и махнул рукой.
Когда дошла очередь, негр в белом халате подошёл к индейцу с ребёнком и жестом пригласил его следовать за собой.
Индеец осмотрелся. Они находились на небольшом дворе, устланном широкими каменными плитами. Этот двор был обнесён с одной стороны высокой, наружной стеною, а с другой — стеною пониже, отгораживавшей двор от внутренней части усадьбы. Ни травы, ни кустика зелени — настоящий тюремный двор. В углу двора, у ворот второй стены, стоял белый дом с большими, широкими окнами. Возле дома на земле расположились несколько индейцев — мужчин и женщин. Некоторые из них были с детьми. Все они пришли сюда за исцелением.
Индеец вошёл в большую комнату с полом из каменных плит. Посреди комнаты стоял узкий длинный стол, покрытый белой простынёй. Открылась вторая дверь, застеклённая матовыми стёклами, и в комнату вошёл доктор Сальватор, в белом халате — высокий, широкоплечий, смуглый. За исключением чёрных бровей и ресниц, на голове Сальватора не было ни одного волоска. Он брил не только усы и бороду, но и волосы на голове. И брил, по-видимому, постоянно, так как кожа на голове была покрыта таким же загаром, как и лицо. Довольно большой нос с горбинкой, несколько выдающийся, острый подбородок и плотно сжатые губы придавали лицу жёсткое и даже хищное выражение. Карие глаза смотрели холодно и с каким-то жадным любопытством. Индейцу стало не по себе под этим взглядом, который, казалось, пронизывал человека насквозь, прощупывал каждый мускул, каждый орган, врезался, как скальпель, анатомировал.
Индеец низко наклонился и протянул ребёнка. Сальватор быстрыми, уверенными и в то же время осторожными движениями взял больную девочку из рук индейца, развернул тряпки, в которые был завёрнут ребёнок, бросил их на руки индейца, положил девочку на стол и наклонился над нею. Он стал в профиль к индейцу. И индейцу вдруг показалось, что это не доктор, а кондор наклонился над горлицей... Ещё минута, и кондор вонзит когти и острый клюв в маленькое тело...
Сальватор начал прощупывать пальцами опухоль на горле ребёнка. Эти пальцы также поразили индейца. Они были длинные, но опухшие и красные от постоянного обмывания спиртом. Главное же — пальцы были необычайно подвижны. Казалось, они могли сгибаться в суставах не только вниз, но и вбок и даже вверх. Как будто руки Сальватора оканчивались двумя клубками красных змей, находившихся в постоянном движении. Далеко не робкий индеец напрягал все усилия, чтобы не поддаться чувству страха, который внушал этот необычайный человек.
— Прекрасно... Великолепно... — говорил Сальватор, как будто любуясь опухолью и перебирая её пальцами, как опытный музыкант струны инструмента. Окончив осмотр, Сальватор повернул лицо к индейцу и сказал:
— Сейчас новолуние. Приходи через месяц, в новолуние, и ты получишь свою девочку здоровой. — И, ухватив ребёнка, как коршун, он унёс её за стеклянную дверь, где помещались ванная и операционная.
А негр уже вводил в комнату новую пациентку — старую индеанку с больной ногой.
Индеец низко поклонился стеклянной двери, закрывшейся за Сальватором, и вышел со смешанным чувством ужаса и преклонения перед доктором...
Ровно через двадцать восемь дней открылась та же стеклянная дверь, и навстречу индейцу выбежала девочка. Он схватил её на руки, расцеловал, осмотрел горло. От опухоли не осталось следа. Только небольшой, едва заметный красноватый шрам напоминал об операции. Следом за девочкой вышел Сальватор. На этот раз лицо его не показалось индейцу хищным. Доктор даже улыбнулся и, потрепав курчавую головку девочки, сказал:
— Ну, получай твою девчонку. Ты вовремя принёс её. Ещё бы несколько часов, и даже я не в силах был бы вернуть ей жизнь.
Лицо старого индейца покрылось морщинами, губы задёргались, из глаз полились слёзы. Прижимая ребёнка к груди, индеец вдруг упал на колени перед Сальватором и прерывающимся от слёз голосом сказал:
— Вы спасли жизнь моей внучке, а в ней и моя жизнь. Что может предложить вам в награду бедный индеец, кроме своей жизни?
Сальватор поднял брови.
— На что мне твоя жизнь?
— Я знаю, я стар, но я ещё cилён, — ответил индеец, не поднимаясь с пола. — Я отнесу внучку к матери — моей дочери — и вернусь к вам. Я хочу отдать вам весь остаток дней моих за то добро, которое вы мне сделали. Я буду служить вам, как преданная собака. Прошу вас, не откажите мне в этой милости.
Сальватор задумался. Он очень неохотно и осторожно брал новых людей. Хотя работа нашлась бы. Да и немало работы, — Джим не справляется в саду. Доктор предпочёл бы негра, но и этот индеец кажется человеком подходящим.
— Ты даришь мне жизнь и просишь, как о милости, принять твой подарок. Хорошо. Будь по-твоему. Когда ты можешь прийти?
— Ещё не окончится первая четверть луны, как я буду здесь, — сказал индеец, целуя край халата Сальватора.
— Как твоё имя?
— Моё?.. Кристо, — Христофор.
— Ну, иди, Кристо. Я буду ждать тебя.