IV. Гибель Баева
[69]
Опять пошли торосы, опять пошёл глубокий снег, и опять наше движение вперёд за день составило около трёх вёрст. Хуже всего этот глубокий снег, в котором нарты вязнут по самые нащепы и часто ломаются. Чуть не каждый день приходится заниматься починкой то одних, то других нарт. После каждой такой починки нарты становятся всё тяжелее на ходу. Хорошо ещё, что мы все полозья обтянули широкими железными шинами, иначе была бы беда. Теперь же, как только ломается полоз, мы отвинчиваем шину, быстро делаем необходимые накладки на перелом, не гоняясь особенно за чистотой работы, скрепляем их, а железная шина, привёрнутая на место, скрывает все недочёты.
Настал май месяц.
Уже два дня Баев приставал ко мне, уговаривая взять правее, то есть западнее. С какого-то очень высокого ропака он увидел, по его словам, на SSW совершенно ровный лёд, который потом тянулся на юг очень далеко. Ропаков на этом льду совершенно нет, и все торосы остаются далеко влево. 2 мая утром, уйдя на разведку с Максимовым, Баев, по его словам, дошёл до этого ровного молодого льда, который тянулся на юг, насколько мог видеть глаз с высокого холма. Снега на этом большом поле было очень мало, да и тот был плотным. Как выражался Баев: «Такая ровнушка, что копыто не пишет».
Но напрасно мы целый день забирали правее, напрасно я с торосов разглядывал окрестности: «ровнушка» как в воду канула. Баев не сдавался: он всё стоял на своём, что «есть ровнушка», но, должно быть, он сбился с дороги и не может её найти. «Сам своими глазами видел, господин штурман, сам шёл по ней. Такая ровнушка, что конца-края не видно! Не иначе как до острова!» [70]
На следующий день, 3 мая, утром, мы пошли на SSO поискать дорогу, не желая больше забирать вправо. Должна же она где-нибудь быть за ропаками. Баев же отпросился у меня попробовать найти свою «ровнушку» правее.
Мы нашли дорогу, хотя и неважную и повернули обратно. Когда мы пришли часа через три к своему бивуаку, Баева ещё не было. Настал полдень, а его всё нет. Часа в 4 дня мы решили, что дело неладно: нужно идти на поиски пропавшего.
Взяв с собой сухари, мы отправились вчетвером: я, Регальд, Кондрат и Шпаковский. Баев не любил ходить на лыжах и ушёл без них. Следы его пимов хорошо были видны на глубоком снегу.
Сначала они повели нас на SW, но постепенно склонились на W. Верстах в пяти от нашей стоянки действительно пошёл нетолстый лёд — около полутора футов, на котором снегу было очень мало. Баев шёл по левой стороне этих полей, по-видимому, ожидая, что через некоторое время поля повернут левее, то есть на S, но ропаки по прежнему не пускали его влево. Тем временем погода начала портиться, и пошёл снег. Стали появляться неширокие каналы, через которые нам на лыжах переходить было нетрудно, но Баеву приходилось прибегать к помощи мелких льдин. Далее каналов стало попадаться больше.
Так шли мы по следам Баева в один конец два часа и сделали не менее 10—12 вёрст. Наконец, следы повернули обратно, но Баев уже не придерживался своих старых следов и почему-то забирал левее. Наш флаг, который мы всегда ставили у своего становища на ропаке, давно уже не был виден за торосами. Следы пимов Баева очень слабо отпечатывались на тонком слое крепкого снега и скоро их запорошило шедшим снегом. Идя на некотором расстоянии друг от друга шеренгой, мы иногда находили слабый след, но скоро окончательно его потеряли. Снег начинал заносить и наши следы, которые были значительно резче. Мы стали кричать, свистеть и стрелять из винтовок, но безуспешно. У Баева была с собой винтовка-магазинка и штук двенадцать патронов. Если бы он был где-нибудь поблизости, он услышал бы наши выстрелы и ответил бы на них. Но ничего не было слышно.
Нужно было торопиться обратно и принять другие меры, если Баев ещё не вернулся.
Часов в 9 вечера мы уже были у палатки. Баев не вернулся. [71]
Из мачт каяков, лыж, лыжных палок и запасных реек мы связали мачту высотой в 5 саженей. К её вершине прикрепили два имеющихся у нас флага и с помощью длинных оттяжек укрепили эту мачту на вершине холма высотой около двух саженей. Эти флаги были далеко видны, и если Баев находится где-нибудь вокруг нашей стоянки, он должен увидеть наши сигналы.
Подняли мы эту мачту часов в десяти вечера, то есть через пятнадцать часов после ухода Баева.
Погода тем временем стала улучшаться, и снег перестал.
На следующий день мы снова отправились на поиски пропавшего, причём описали вокруг нашей стоянки целый круг радиусом до четырёх вёрст, надеясь наткнуться на свежие следы Баева на глубоком снегу. Если его следы были занесены снегом на тонком льду, где они были очень слабыми, то этого не должно было быть на глубоком снегу, если бы Баев ушёл с ровного молодого льда в торосы, на глубокий снег. Но все наши поиски остались безуспешными. Куда он мог деться, одному богу известно. В том месте, где мы видели каналы, он переходил их благополучно — это мы видели по его следам. Возвращаясь обратно, он не пошёл по своим старым следам, а взял левее и мог заблудиться в ропаках. Но трудно предположить, что долго идя в одном направлении по глубокому снегу, где следы хорошо сохраняются, он не вернулся бы назад, когда убедился бы, что идёт не туда. Тогда его следы привели бы его к тому месту, где уже видна была наша высокая мачта. Переправляясь через какую-нибудь полынью, он мог свалиться в воду, но такие купания были для нас далеко не редкостью. Обычно сразу же выкарабкаешься на лёд, выжмешь воду из одежды и бежишь к становищу. Помню, Баев не раз жаловался на своё сердце; по-видимому, он страдал пороком.
Не мог ли случиться у него разрыв сердца при падении в холодную воду? Иначе я ничего не могу придумать.
Простояли мы на этом месте трое суток, всё ещё надеясь, что подойдёт Баев, но его не было. Он как в воду канул, уйдя искать свою «ровнушку, на которой копыто не пишет».
Среда, 14 мая. Снялись мы очень поздно, около четырёх часов дня и за шесть часов прошли четыре версты. Сегодня у нас в некотором роде юбилейный день: мы считаем, что всего отошли от судна [72] на сто вёрст. Конечно, это не так уж много для месяца хода — всего выходит на круг только по 3,3 версты в сутки, но и дорога зато такая, какой мы не ожидали. Уходя с судна, мы рассчитывали теперь уже быть, если не на берегу, то в виду берегов.
Справили мы свой юбилей торжественно: сварили из сушёной черники и вишни суп и даже подправили его для сладости двумя банками консервированного молока, что вместе с сухарями дало роскошный ужин.
После полудня ветер перешёл к NW, и стало холоднее; над горизонтом появилась чернота, и накрыл туман. По-видимому, лёд пришёл в движение. Мы шли на S, и там в особенности было много сильной черноты, но пока больших полыней с чистой водой не видно.
Четверг, 15 мая. Опять не хватило топлива, опять забота — чем напитать людей! Как это тяжело, как это надоело мне! Хуже всего то, что эта забота никого из моих спутников как будто не касается. Удивительные люди: ни предприимчивости, ни сообразительности у них не заметно. Как будто им совершенно всё равно, дойдём ли мы до земли или нет. Тяжело оказаться в такой компании в критическом положении. Иногда невольно становится страшно за будущее.
Конечно, этого нельзя сказать про всех, но исключение слишком незначительно, слишком мало энергичных, здоровых помощников.
Сегодня ветер перешёл на W. Погода холодная, туманная. Прошли за день две версты.
Пятница, 16 мая. Про вчерашнее происшествие не хотелось писать вчера, да и сегодня не хочется.
Одно скажу: вчера едва-едва не потонули три человека. Если мы доберёмся до берега, то пусть эти люди помнят день 15 мая — день своего избавления от смерти — и ежегодно чтят его. Но если спаслись люди, то всё же утопили дробовку-двустволку и нашу кормилицу — кухню. Благодаря этому мы вчера должны были есть сырое мясо и пить холодную воду, разведённую молоком, а сегодня вместо горячего чая, который всегда так согревает нас, мы пили чуть тёпленькую воду с сухарями. Стоим у полыньи, которая тянется на SW и потом поворачивает на SSW. Сейчас начинаем укладываться и поплывём, сколько сможем. Ветер SW, кругом много «водяного неба» и туман. [73]
(Вечером). Проехать больше полуверсты не удалось, так как полынья покрыта шугой. Остановились на ночь. У всех сильно болят глаза, а у Луняева, кроме того, болит нога.
Суббота, 17 мая. Сегодня к утру полынья очистилась и расширилась, но направление её — на SSW. Несмотря на это, мы спустили в воду каяки и проплыли на них два часа, пройдя приблизительно около девяти вёрст. Идти же по льду было прямо невозможно, да и ждать нечего. Каяки держатся на воде прекрасно. Сидеть на дне их в неудобной утомительной позе нет надобности: мы помещаемся либо на грузе, либо, как я, на задней рейке, служащей бимсом для палубной покрышки. Нарты, несмотря на всю их тяжесть и громоздкость, тоже помещаются каждые на своём каяке, впереди, и от этого каяк не теряет устойчивости. Просачивание воды есть, но совсем незначительное.
Я с Нильсеном сегодня ушёл далеко вперёд; за нами шли парами остальные каяки. Когда мы подошли к концу полыньи и я влез на высокий ропак, то увидел два каяка, уже близко подходивших к нам, а остальных двух не было видно. Ждём мы их час, ждём два, а их всё нет, как нет. Так и решили, что опять что-нибудь случилось, опять какой-нибудь сюрприз ожидает нас. Так оно и было на самом деле. Около четырёх часов подошёл четвёртый каяк и нам сообщили следующее: только что последний каяк отошёл от кромки льда, как Регальду понадобилось во что бы то ни стало вылезть на лёд, что он и стал делать. Но в это время у него под ногами осыпался снег, и наш «стюард» самым основательным образом выкупался. Так как на этом каяке Регальд плыл один, каяк быстро отнесло далеко по ветру, и пришлось звать на помощь ушедший уже каяк Губанова. Тот поймал каяк Регальда и прибуксировал его к месту происшествия. Вскоре мы опять собрались все вместе, поставили палатку, собрали остатки топлива и сварили горох. Немного утешились наши неудачники.
Эх, только бы привёл мне бог благополучно добраться до берега с этими ротозеями!
К вечеру ветер от SW усилился, и пошёл снег.
Воскресенье, 18 мая. Сегодня, можно сказать, дорога хорошая. Громадные ледяные поля; торосы встречаются только изредка. Лёд молодой, покрытый слоем снега не больше четырёх вершков, но и то снег сравнительно плотный. [74]
Мне припоминается, что Нансен говорит про подобный совершенно плоский лёд, виденный им с вершины острова Белая Земля. Во всяком случае, этот лёд не того происхождения, как окружающий «Св. Анну». Шли мы по этому льду с тремя нартами в один конец четыре часа, и я считаю, что прошли вёрст шесть или семь. Подойдя к большой полынье, окружённой сильно поломанным льдом, мы закусили сухарями с кусочком шоколада и немного отдохнули. После этого восемь человек отправились на лыжах за оставленными двумя каяками, а я с Луняевым пошёл к полынье в надежде убить тюленя.
Несмотря на все наши старания подойти к большой воде полыньи, это нам не удалось — настолько сильно был поломан окружающий её лёд. Похоже, что эта полынья существует давно, и её то сжимает, то разводит. Пытливо смотрю я на горизонт по ту сторону полыньи, надеясь увидеть то препятствие, о которое ломается лёд, то есть остров, желанный остров, но, увы, ничего не вижу. Правда, горизонт мглистый и погода пасмурная…
Вернулись мы к каякам и стали ждать.
В ходу как-то незаметно идёт время, и только в таком ожидании становится очевидно, сколько времени мы теряем при том способе передвижения, какой практикуется у нас, то есть перетаскивая сначала три каяка и возвращаясь опять за шесть вёрст за оставленными двумя.
Ужасно досадно, что приходится терять даром столько времени. Ведь за это время мы могли бы очень далеко уйти. Нет, так идти нельзя. Сегодня же решили уничтожить самый плохой каяк и самые сломанные нарты, а обшивку с каяка натянуть на один из оставшихся. Дерево употребим на топливо, уменьшим палатку до минимума, уничтожим всё лишнее и будем идти со всеми четырьмя оставшимися нартами сразу, без этого изводящего возврата на место предыдущей ночёвки.
Луняев тащить не может; он еле-еле сам ходит и при этом всё время стонет. Значит, на четверо нарт нас налицо девять работников. Пусть это будет тяжело, но всё же будем двигаться полегоньку вперёд. Плыть же на четырёх каяках десять человек вполне могут. Стоит только моим ротозеям не забывать, что под ними не карбас, а лёгкий парусиновый каяк.
Завтрашний день, пожалуй, уйдёт на приведение в исполнение нашего плана, а тем временем мы посмотрим, как [75] подобраться к полынье и нельзя ли по ней поплыть. Сейчас, когда я пишу этот дневник, говорят, что полынья разводится и слышен шум прибоя. Ну, насчёт прибоя — «ах, оставьте!» Не поверю.
Понедельник, 19 мая. Стоим и приводим в исполнение вчерашний план. Дует O ветер, балла 4—5. Облачно. Попробовали бросить наш лот, но дна не достали, вытравив линя более ста саженей. Однако надо сказать, что груз к линю подвешен небольшой из опасения порвать наш линь, и вследствие этого он показывает не прямо вниз, а несколько наклонно на ветер.
Целый день ищем или обхода полыньи или подход к её воде, но пока поиски безуспешны. Проклятая полынья. К ней положительно нельзя подступиться ни пешком, ни на лыжах, ни на каяках. Лёд поломан на громадное расстояние и вправо, и влево. И вчера, и сегодня я выкупался, стараясь на лыжах перейти через многочисленные трещины и каналы. Вдали видна вода этой полыньи и действительно слышно нечто очень похожее на шум прибоя, но вместе с тем лёд не колышется, и вода не производит впечатления очень большой, по крайней мере издали. С высокого ропака вдали за этой полыньёй вчера я видел ещё такую же полынью. Может быть, на S нас ожидает целый ряд полыней. Погода по-прежнему пасмурная, и солнца нет. Вот уже девятнадцать дней, как я не имею возможности определиться и вопрос, где мы, куда нас несёт, подвигаемся ли мы хоть немного на S, сильно интересует меня.
Сегодня подсчитал провизию: оказалось, что сухарей у нас осталось 520 фунтов. При расходе таком же, как сейчас, нам этих сухарей хватит на месяц. Можно бы, конечно, сократить выдачу, если бы наша охота была удачнее, но пока этого нет. Полыней мы встречаем много, но тюленей уже несколько дней не видим даже издали. Про медведей и говорить нечего. Неужели эти животные не водятся здесь. Но ведь следы их мы видели неоднократно — куда же медведи подевались? Иногда одиночками, парами и тройками пролетают белые чайки и глупыши. Были нырки, но теперь они стали редки. Принимая во внимание всё это, я невольно начинаю опасаться за будущее.
Конечно, за месяц может произойти очень многое: мы можем подвинуться значительно на S или SW, так как N и NO ветра у нас преобладают. Мы можем, наконец, встретить хорошую попутную полынью, по которой движение будет быстрее; наконец, мы можем убить медведя. [76]
Сейчас подсчитал вес груза, который теперь придётся на каждую нарту, и вышло приблизительно около шести пудов, не считая веса каяка и нарт. Это не так уж много, и если будет сносная дорога, то такой груз два человека везти могут.
Сейчас разведчики пошли на W посмотреть, нет ли там обхода полыньи. Глаза болят у нас у всех ужасно, а у Луняева, кроме того, болит ещё нога до невозможности терпеть боль. Вот ещё напасть! Неужели и его придётся класть на нарты? Часов около десяти вечера вернулись разведчики и сообщили, что, пожалуй, удастся обойти полынью или, по крайней мере, с некоторым затруднением переправиться через неё. Ходившие видели трёх нырков и одного глупыша.
Ветер SO, балла 4.
Вторник, 20 мая. Продолжает дуть SO ветер балла 4—5. По-прежнему облачно и пасмурно. Часов в 11 утра мы снялись и пошли к найденной вчера переправе, находящейся на расстоянии около версты от стоянки. Сначала везли нарты по два человека, но скоро дорога стала хуже и пришлось волей-неволей вернуться к старому способу, то есть запрягаться по четыре и пять человек. Придя к месту наименее изрезанному трещинами и каналами, мы убедились, что их развело, лёд переставило, и подобраться к полынье нет никакой возможности.
Поставили палатку, напились чаю и я со Шпаковским пошёл искать обход полыньи дальше на W. Обход, кажется, нашли — плохенький конечно, но до завтрашнего утра решили ещё постоять: слишком болят глаза. Кажется, что обойдя полынью, мы встретим хорошую дорогу. Давай бог! А солнца всё нет как нет; вот уже двадцатый день не могу определиться, где мы.
Луняев совсем превращается в развалину: у него болела нога, заболели глаза, а сегодня он сообщил, что и вторая нога у него начала болеть. Ох, придётся, кажется, его везти на нартах, похоже на это. Когда же это будет, наконец, земля? Хоть какая-нибудь — голая, неприветливая земля, которая только бы стояла на месте, на которой мы не опасались бы ежеминутно, что нас относит на север, на которой можно было бы охотиться?
Среда, 21 мая. Наконец-то нам удалось обойти проклятую полынью. Но что это был за обход! Что это была за дорога! Тащили нарты по шесть, по семь человек на каждую, расчищая и прокладывая дорогу то топорами, то гарпунами. Но так или иначе, а полынью обошли и вошли на ровную-ровную поляну, покрытую [77] нетолстым слоем крепкого снега. По этой-то дороге потащили нарты по два человека на каждую.
А всё же и по этой дороге идти тяжело, но мы, хоть и медленно, но тащимся и тащимся вперёд. Сознание того, что полынья осталась наконец позади, а, главное, что не придётся возвращаться назад за оставленными нартами, значительно прибавляет нам сил.
Прошли мы за день вёрст шесть, и целый ряд трещин и каналов опять преградил нам путь. Удивительно, как поломан лёд. Через часть каналов переправились мы сегодня, но и на завтра их ещё осталось довольно много. Скверно, что хотя полыней мы видим много и впереди их, кажется, достаточно, судя по «водному» небу кругом, эти полыньи или запорошены, или во многих местах зажаты, или покрыты мелко битым льдом и шугой. Плыть по ним положительно нельзя. Да и тянутся они в большинстве случаев с востока на запад.
Через эти полыньи переправляться очень трудно: ни пешком, ни вплавь.
Лёд безусловно сильно изменился за время нашего шествования. Нет уже многолетних ропаков и годовалый лёд со старым крупным торосом даже стал встречаться редко. Большею частью нам попадается лёд молодой: от нескольких дюймов до фута или полутора футов толщиной. Торосы этого молодого льда состоят из мелких синих обломков и издали выглядят очень красиво. Иногда тянутся целые длинные валы высотой до двух саженей из мелких ровных синеватых кусков, напоминающих груды сахара. Сегодня видели на очень тонком льду много песка и глины.
Летают чайки, но мало; видели одного тюленя. Отчего тюленей стало так мало?
Сегодня, идя по следам Луняева, я обратил внимание, что он плюёт кровью. Догнав его, я осмотрел его дёсны и нашёл, что они больны. Характерные дёсны цинготного больного. Припомнив болезнь ног и ещё нечто, и пришёл к заключению, что у него, безусловно, цинга.
Одно средство было у меня для борьбы с этой болезнью: движение. Ну, положим, могу ещё давать хину. Так и буду делать: тянуть нарты он не может уже несколько дней; пусть ходит каждый день на разведку и выбирает получше дорогу. [78]
Плохо дело обстоит у меня по «компасной части». Большой обыкновенный компас давно уж окончательно и безнадёжно поломался, и я его даже выбросил. Другой же, спиртовый, тоже испортился. Стекло его, поставленное на судне и выточенное на точиле, лопнуло, и спирт вытекает. Камень в топке лопнул, должно быть, от постоянных толчков; картушка стоит криво и всё время застаивается. Пробовал его сегодня починить, но успеха не добился. Большею частью пользуюсь часами и солнцем, когда оно есть, и маленькой компасной стрелочкой на моём бинокле.
Но всё это ничего, лишь бы увидеть землю. Где она? «Сезам, откройся!»
К вечеру ветер перешёл на NO. Слава богу.
Четверг, 22 мая. Ветер ONO, балла 4. Это уже хуже. Должно быть, нас сносит на W. Погода стала холоднее. В 10 часов утра мы пошли далее. За исключением некоторых мест, дорога хорошая. Поляны и поляны, отделённые друг от друга, правда, высокими торосами, которые нам приходится переходить или удаётся оставлять в стороне. Изредка встречается тонкий поломанный лёд, а изредка снежные холмы, но довольно плотные. Очень тонкий ломаный лёд часто запачкан, преимущественно с нижней стороны, каким-то веществом, которое раньше мы принимали за песок или глину. Рассмотрев повнимательнее, я убедился, что это не то. Цвет розовато-коричневый и чище, чем цвет глины или песка, и самого красящего вещества не видно нигде. Я пришёл к заключению, что этой окраской лёд обязан каким-нибудь водорослям и что этот лёд ещё недавно был, безусловно, очень недалеко от берега.
Такой лёд, окрашенный каким-то веществом, я видел неоднократно в последнее время и всегда это был очень молодой поломанный лёд толщиной около полуфута.
Весь день сегодня туман, но по временам он рассеивается и, наконец, проглядывает солнце. Полуденную высоту взять не удалось, а близмеридиональная дала широту 82°38′. Горизонт был очень мглистый и, конечно, я ошибся. Мы должны быть южнее. Взял высоту солнца полуночную, но тоже при плохом горизонте, и она дала широту 82°29′. Хотелось бы верить ночной высоте, но пока не решаюсь; подожду до завтра. Жаль, что у меня нет с собой искусственного горизонта, но, впрочем, мало ли чего у меня нет. Прежде всего у меня нет хороших нарт и… хороших ездовых собак. [79]
Сегодня мы прошли вёрст шесть, не меньше. Ветер NO, лёд хороший, и мы поставили на своих каяках паруса. Интересную картину представляет из себя этот с одной стороны океанский, а с другой — сухопутный флот, «на всех парусах» ползущий к югу! Не могу похвастаться, как Нансен, что «мы летели, как перья»; нет, мы не летели, а скорее тащились и даже сильно налегали грудью на лямки, но всё же парусишки заметно помогали, и мы шли веселее.
Весь день шли, таща трое нарт по два человека, а передние три человека. Луняев идёт на лыжах впереди, охая и морщась, выбирая дорогу. Хотя и мало, но всё же мы видим чаек, и даже стали попадаться такие породы их, каких раньше не встречали. Тюленей в полыньях по-прежнему не видно.
«Цинготных» теперь у меня двое: Губанов тоже заболел, и дёсны у него кровоточат и припухли.
Всё лечение моё ограничивается тем, что посылаю их на лыжах искать дорогу, на разведку, даю на сон облатку хины, а Луняеву, кроме того, к чаю выдаю сушёную вишню или чернику. Мне кажется, что цинга в этом начальном периоде выражается, главным образом, в нежелании больного двигаться. Не так страшна сама боль в ногах, как больной преувеличивает её, не желая лишний раз пошевелиться и тем невольно становясь союзником начинающейся болезни.
Не знаю, конечно, может быть, я ошибаюсь, но мне так представляется, и этот способ лечения, то есть не давать залёживаться, — единственный, которым я могу пользоваться, если не считать хину. Мне не раз приходилось слышать, что русские колонисты на крайнем севере с заболевшим своим товарищем поступают так: когда он уже отказывается двигаться, хотя особенной слабости по виду ещё не заметно, его берут насильно под руки и водят взад и вперёд до тех пор, пока «доктора» сами не выбьются из сил.
Может быть, это жестокий способ лечения, но не надо забывать, что я говорю только про начальный период болезни, когда человек ещё не утратил физической силы, но когда у него ослабевает энергия, нет нравственной силы. Самую тяжёлую форму цинги я наблюдал у Георгия Львовича, который был болен около шести или семи месяцев, причём три с половиной месяца лежал как пласт, не имея силы даже повернуться с одного бока на другой. Повернуть его на другой бок было не так-то просто. [80]
Для этого приходилось становиться на кровать, широко расставив ноги, и как «на козлах» поднимать и поворачивать его за бёдра, а другой в это время поворачивал ему плечи. При этом надо было подкладывать мягкие подушечки под все суставы, так как у больного уже появились пролежни.
Всякое неосторожное движение вызывало у Георгия Львовича боль, и он кричал и немилосердно ругался. Опускать его в ванну приходилось на простыне. О его виде в феврале 1913 г. можно получить понятие, если представить себе скелет, обтянутый даже не кожей, а резиной, причём выделялся каждый сустав. Когда появилось солнце, пробовали открывать иллюминаторы в его каюте, но он чувствовал какое-то странное отвращение к дневному свету и требовал закрыть плотно окно и зажечь лампу.
Ничем нельзя было отвлечь его днём от сна; ничем нельзя было заинтересовать его и развлечь; он спал целый день, отказываясь от пищи. Приходилось, как ребёнка, уговаривать скушать яйцо или бульон, грозя в противном случае не давать сладкого или не массировать ног, что ему очень нравилось. День он проводил во сне, а ночь большею частью в бреду. Бред этот был странный; трудно было заметить, когда он впадал в него. Сначала говорит, по-видимому, здраво, сознавая действительность и в большинстве случаев весело, но вдруг начинает спрашивать и припоминать, сколько мы убили в третьем году китов и моржей в устье реки Енисея, сколько поймали и продали осетров там же. Или начнет спрашивать меня, дали ли лошадям сена и овса? «Что вы, Георгий Львович, какие у нас лошади? Никаких лошадей у нас нет, мы находимся в Карском море на "Св. Анне"». — «Ну вот, рассказывайте мне тоже. Как так нет у нас лошадей? Ну, не у нас, так на соседнем судне есть, это всё равно. Помните, мы ещё на тоню к рыбакам-то ездили». Или говорит некоторое время совершенно сознательно и прикажет позвать машиниста: «Сколько у нас пара в главном котле и сколько оборотов делает машина?» Долго не может понять, почему у нас нет пара и почему мы стоим на месте: «Нет, это нельзя; сорок быков и тридцать коров слишком много для меня. Этого я не могу выдержать».
Так проводил Георгий Львович ночи. Любил, чтобы у него горел всё время огонь в печке, причём чтобы он видел его и видел, как подкладывают дрова. Это ему надо было не для тепла, так как у него в это время болезни было даже жарко и приходилось открывать [81] иллюминаторы, но он любил смотреть на огонь.
В конце марта он стал очень медленно поправляться. Вместе с силами стала появляться у него раздражительность, и он стал капризничать, хотя во время самого разгара болезни он был всё время в самом жизнерадостном и весёлом настроении, несмотря на полный упадок сил. Это весёлое настроение производило впечатление чего-то неестественного, болезненного, даже хуже раздражительности, когда мы его видели в таком ужасном состоянии.
От капризов и раздражительности Георгия Львовича главным образом страдала «наша барышня», Ерминия Александровна, неутомимая сиделка у кровати больного. Трудно ей приходилось в это время; Георгий Львович, будучи здоровым, обыкновенно был изысканно-вежливым и деликатным, но, будучи больным, становился грубым до крайности. Частенько в сиделку летели чашки и тарелки, когда она слишком настойчиво уговаривала больного покушать бульона или кашки. При этом слышалась такая отборная ругань, какую Георгий Львович, возможно, слышал, но вряд ли когда-нибудь употреблял, будучи здоровым. Однако Ерминия Александровна всё терпеливо переносила, и очень трудно было её каждый раз уговорить идти отдохнуть, так как в противном случае она сама сляжет.
На Пасху Георгий Львович в первый раз был вынесен на кресле, обложенный подушками, в салон к пасхальному столу, где смог просидеть около получаса. С мая месяца он стал быстро поправляться и в июле был уже совершенно здоров. Быстрому выздоровлению много содействовал свежий воздух: его стали каждый день выносить в кресле на лёд, а потом даже клали на удобные нарты с носилками, пристёгивали к ним ремнями и катали версты по четыре и по пять в день. Эти прогулки он очень любил.
Первое время после болезни у него ещё были слабы ноги, но это понятно. Пожалуй, болезнь отозвалась и на памяти его, так как первое время он скоро забывал, что говорил и что делал. Часто даже спрашивал, умывался ли он сегодня или завтракал ли уже? Но вернусь к дневнику.
Недостаток мяса очень тревожит меня. Скориковский бульон подходит к концу, австралийского мяса и масла давно уже нет. Консервированного молока и шоколада осталось очень мало. Очень жалею, что у нас так мало шоколада. Это питательная и компактная провизия, которая очень кстати во время полуденных [82] привалов, когда мы не ставим палатки и закусываем наскоро сухарями.
В полночь, при солнце, светящем сквозь туман, на южной части небосклона можно было наблюдать очень красивую радугу.
Пятница, 23 мая. С утра великолепная солнечная погода. Ходившие на разведку «цинготные» обещают хорошую дорогу с крепким снегом. Напились чаю с молоком и сухарями и тронулись в путь в 10 ч утра. До б ч 30 м вечера сделали хороший переход, не менее восьми вёрст. Разведчики не обманули нас, и дорога действительно оказалась хорошей. Несмотря на NO ветер, балла 4, трещины и полыньи, встречающиеся на нашем пути, зажаты, и мы без труда переходим их. В полдень я остановился и брал высоту солнца, в то время как остальные продолжали идти вперёд.
Высота очень хорошая, при резком горизонте, и широта получилась 82°31′. Это, правда, не так хорошо, как в полночь, но всё же лучше, чем вчера в полдень. На S горизонт очень ясный, без черноты, и мне представляется, что лёд не движется по ветру на юг потому, что его «что-то» держит. Это «что-то», конечно, должно быть землёй, но где она — неизвестно; я по-прежнему ничего похожего не вижу.
Несмотря на ясную погоду, когда, казалось бы, должны «выставать» тюлени, Луняев напрасно просидел целых два часа у полыньи, но ни один тюлень «не выстал». Безжизненно кругом. Видели сегодня медвежий след, но старый, должно быть, того времени, когда этот молодой лёд был ближе к берегу. Бульона Скорикова у нас осталось 6 фунтов, так что мы можем сварить при экономии 12 супов, хотя это будет походить более на воду, чем на суп. Гороха и «жюльена» осталось на очень экономных шесть супов. Молока осталось 3 баночки. Шоколад сегодня на отдыхе раздал последний. Придётся теперь заменить его в полдень сушёным молоком, а потом и сушёными яблоками, которых мы ещё имеем 2 фунта. Хочется мне дотянуть все эти мелкие дополнения к сухарям хотя бы до берега, когда, может быть, у нас будет больше мяса. Едим мы, казалось бы, и довольно, но всё время голодны. Правда, в большинстве случаев мы едим почти одни сухари, сдабривая их теми крохами, про которые я упоминал выше. Всё время только и слышу здесь и там разговоры про самые вкусные, про самые соблазнительные вещи. Невольно и сам начнёшь думать о чём-нибудь [83] в этом же роде, и береговая жизнь со всеми её удобствами, со всеми её прелестями покажется такой прекрасной, заманчивой и желанной, что даже начнёшь сомневаться в возможности достигнуть счастливой земли.
И отчего теперь-то именно так ясно представляются мне все эти «прелести земной жизни», ясно до галлюцинаций. Неужели это перед концом, неужели это предчувствие нашей гибели? Но нет, этого не может быть. Я уверен, что рано или поздно мы должны добраться до земли. Слишком ярко я помню тот сон; слишком сильное впечатление произвёл он на меня. В пути я стал религиозным, почти суеверным, как раньше не был. Иконка Николая Чудотворца постоянно лежит у меня в кармане. Команда сильно упала духом, как я ни стараюсь подбадривать своих спутников.
К вечеру ветер перешёл к N и стало больше черноты над горизонтом. По-видимому, лёд пришёл в движение. Мы переправились через очень скверную полынью — ни зажатую, ни разведённую, — и впереди у нас имеется ещё несколько полыней на завтра. По-прежнему тонкий лёд, но снег стал глубже, и во многих местах под ним вода, но пока ещё, к сожалению, вода морская. Где имеются торосы и высокие нагромождения льда, там воды больше. Сегодня мы с Нильсеном тянули свои нарты вдвоём, хотя и шли первыми по рыхлому снегу, но с завтрашнего дня обязательно буду брать в свои нарты третьего человека. Задним идти по готовому следу легче, и они частенько присаживаются отдыхать, давая нам уйти вперёд, в то время как мы выбиваемся из сил. Нет, так нельзя! Надо равномерно распределять труд, да надо и поторапливаться.
1 июня — день моего ангела. Хорошо бы, если бы к этому дню нам удалось достичь 82 параллели.
Суббота, 24 мая (утром). В два часа ночи накрыл лёгкий туман. Тихо. «Водяного неба» много кругом, но на S и StO можно было наблюдать над самым горизонтом очень светлое, блестящее даже облако. Оно было в середине выпуклым, и концы его сходились с горизонтом. Это облако выделялось очень резко, но при первом же внимательном рассмотрении в бинокль становилось ясно, что это не могло быть землёй. Не отблеск ли это от земли, покрытой ледником?
(Вечером). Вчера только записал в дневник благое намерение двигаться быстрее, но сегодня же убедился, что решить [84] легче, чем осуществить. Дорога отвратительная: глубокий снегом, под которым много воды. Полыньи всё время преграждают нам путь. Одну обошли, а другую не могли обойти, уйдя далеко в сторону, и кое-как, поминутно проваливаясь, переправились через неё. Спустить каяки невозможно, так как полынья заполнена мелко битым льдом. У третьей полыньи поискали переправы, но, нигде не найдя её, решили ночевать. Прошли сегодня на S не более трёх — четырёх вёрст, хотя ходили целый день без толку. Ветер с утра NW, балла 4—5. Весь день туман и тот матовый свет, от которого так сильно болят глаза. Болят они у меня до того, что сейчас эту тетрадь вижу как сквозь кисею, и горячие слёзы текут по моим щекам. Иногда приходится прерывать своё занятие и залезать с головой в малицу. Там, в совершенной темноте, мало-помалу боль затихает и можно открыть глаза. Но пелена перед глазами не исчезала весь день. После 4 часов дня ветер перешёл в NO четверть, полыньи начало разводить и прибавилось над горизонтом черноты. Сейчас полночь. Полынью, у которой мы стоим, развело широко — может быть, удастся через неё переплыть. Пробовали сегодня достать дно, но, как и прежде, безуспешно. Линь сильно показывает на N, уйдя под кромку льда. Опять появились чайки; утром видели двух нырков, а вечером в полынье «выставал» тюлень. Но ни первая, ни вторые, ни третий не попали нам на ужин, хотя я решил теперь не брезговать даже чайками. Луняев, проходя около полыньи, видел маленькую рыбку, которая плыла почти по самой поверхности воды. Рыбка была похожа на маленькую сельдь.
Завтра Троица. Как хорошо будет в этот день «там», на земле, где-нибудь на юге, и как плохо здесь, на плавучем льду, сплошь изрезанном полыньями и торосами, под 82,5° широты.
Воскресенье, 25 мая. Обхода нет. Приходится так или иначе переправляться. Впереди, на расстоянии около версты, снова неминуемая переправа на каяках с долгой выгрузкой и погрузкой всего нашего имущества.
(Вечером). Сегодня действительно праздник Троицы даже для нас, «плавающих и путешествующих».
Продвинулись мы сегодня на S не больше трёх вёрст, причём два раза плыли на каяках и один раз шли по довольно сносной дороге. Когда кончилась вторая полынья, я, пользуясь [85] случаем, вылез на лёд, чтобы взять полуденную высоту солнца. После недолгого вычисления я получил широту 82°21′. Я даже не поверил своим вычислениям, но, проверив, убедился, что всё правильно. Великолепно! Так как со мною вместе подошёл ещё только один каяк, мы стали поджидать отставших, чтобы вместе двигаться далее, благо впереди виднелась поляна. Вскоре подошёл ещё один каяк, и я порадовал прибывших хорошей широтой. В ответ и они поздравили меня с праздником, объявив, что по дороге убили медведя. Это ли не праздник для нас! Последнего медведя мы ели на судне в прошлом году, кажется, в сентябре, и с тех пор только мечтали об этой дичине. И вдруг, когда у нас так мало осталось провизии и мы сжигаем на топливо всё, вплоть до запасных вёсел и последней пары белья (правда, полного паразитами), в такой критический момент судьба послала нам пудов до десяти великолепного мяса, которое Свердруп, капитан «Фрама», называет «царским блюдом». Предусмотрительная судьба вместе с мясом послала и топливо, так как медведь очень жирный. И не странно ли, что этот неожиданный дорогой подарок послан нам именно тогда, когда мы нуждались в нём и именно в праздник Троицы? Не желает ли провидение подкрепить нас, маловерных и слабых? Не могу описать, какой подъём духа вызвал у нас этот подарок. Я даже никогда не ожидал, чтобы мы могли так радоваться, так ликовать. На трёх каяках отправились мы за добычей, в то время как другие ставили палатку, разводили огонь и кипятили воду.
Медведя мы нашли на том месте, где я час тому назад высадил на льдину Регальда, решив, что три человека при имеющемся грузе для моего маленького каяка слишком много. Оставляя Регальда ожидать следующего менее обременённого каяка, я оставил ему свою винтовку и четыре патрона. Когда подошедший каяк забирал Регальда, к ним на расстояние десяти почти шагов неожиданно подошёл медведь, который и был убит Кондратом. Мы сняли великолепную шкуру вместе с салом на топливо (двухсотрублёвая шкура должна была идти на топливо ради спасения наших собственных шкур), мясо же разделали так тщательно, как самые лучшие мясники. Даже кровь собрали в чашки. Вечером мы ели мясо и в жареном, и в сыром, и в варёном виде. Сырая печень с солью, право, очень вкусная вещь. Вот это праздник! [86]
Но ветер всё же меняется: он ещё не выбрал направления и дует то от S, то от SW, то от WSW. Погода прояснилась. Светит солнце и бело-бело кругом. Сильно болят глаза.
Понедельник, 26 мая. Стоим на старом месте и стараемся заготовить впрок всё имеющееся у нас медвежье мясо, следовательно, стоим не напрасно. Варим и жарим целый день, топим жир, а я пробую сушить на ветру мясо. Четыре человека ушли искать дорогу.
Наевшись досыта, все стали предприимчивее и бодрее. Погода сегодня славная: светит солнце, и ветер опять на наше счастье дует от N и дует основательно. У меня опять болят глаза, но широта так сильно интересует меня, что я пошёл на выбранное мною место чуть ли не за полчаса до полудня. Горизонт и край солнца я скорее угадываю, чем вижу, но, тем не менее, я убедился, что вчера не наврал. Сегодня широта получилась 82°20′. На одну милю к югу нас за сутки, конечно, опустило ветром.
Когда я шёл сегодня с секстаном к месту наблюдений, неожиданно пересёк свежие медвежьи следы. Два медведя, по-видимому, сегодня утром посетили наше становище. Они подходили к самым каякам, посидели и побрели на NO. Вообще и сегодня, и вчера у нас очень хорошие дни. Мы ходим радостные, праздничные.
Вторник, 27 мая. Вчера мы не напрасно потеряли время. Часов в десять вечера мы снялись и «пошли по назначению». За три часа прошли вёрст пять. Остановились у поломанного льда — двигаться дальше некуда. Ветер со вчерашнего вечера дует W, баллов 5—6.
Когда мы ещё были на «Св. Анне», у нас ходили слухи, что медвежью печень есть нельзя, так как от неё человек заболевает. Хотя мы и не особенно доверяли этим слухам, всё же её не ели, за исключением нескольких человек, самых «вольнодумцев». Теперь мы все ели печень и могу сказать по личному опыту, что печень вредна. У всех так сильно ломит голову, что можно подумать, будто мы угорели и даже хуже. Кроме того, у меня во всём теле сильная ломота, а у многих — расстройство желудка. Нет, теперь довольно есть печень!
Сегодня по случаю ночного перехода мы проснулись в 12 часов. Сильная метель. Вокруг намело целые сугробы снега.
Среда, 28 мая. Вчера, вследствие сильной метели, весь день пришлось простоять на месте. Сегодня стало лучше. Ветер [87] сначала перешёл на S, а потом на O. В 12 часов дня снялись и пошли к переправе через целый ряд трещин и каналов. Дорога невозможная. Измучились мы за день так, как никогда.
Глубокий снег, который уже начал таять, оседает с шумом целыми пластами. Под снегом почти повсюду вода и в некоторых местах до 6 вершков. Прошли за день не более 4 вёрст и промокли при этом до нитки. Поминутно нарты завязают в мокром липком снегу и их приходится по четыре и по пять человек на руках вытягивать за нащепы из сугроба. Утром бросали лот, но дна и сегодня не достали, вытравив линя саженей 70.
По направлению линя ясно видно, что нас со льдом несёт на S. Положение наше, конечно, не особенно завидное, это я сознаю давно и сам. Поэтому я не особенно удивился, когда сегодня вечером сначала Кондрат, а потом и ещё человека четыре, выразили желание, бросив нарты и каяки, идти на лыжах вперёд. Хотя бросать каяки я считаю опасным или, во всяком случае, преждевременным, тем не менее противиться желанию «лыжников» я не мог. Как я мог гарантировать им успех при моём способе движения? Как я мог навязывать им тащить всю эту поклажу — наши нарты и каяки, которые я считал необходимыми для нас, но «лыжники» считали лишней обузой?
Я только постарался прояснить им, что они могут очутиться в очень рискованном положении, бросив в океане, хотя бы и покрытом льдом, наши каяки, на которых так хорошо плыть, в чём мы уже имели случай убедиться, и которые, в конце концов, не так уж и тяжелы. Как они будут жить, если даже и доберутся до земли, без тёплого платья, без топора, посуды и массы других вещей, которые сейчас лежат в каяке и представляют, правда, некоторый груз, но которые так нужны будут на первой же земле, где им вздумается пожить и отдохнуть? «Лыжники» приумолкли, но я вижу, что не убедил их. Палатку свою мы уже начали резать понемногу на растопку и, я думаю, недалеко то время, когда мы с нею распрощаемся. Она слишком громоздка, в особенности намокшая. При переправах через полыньи она занимает очень много места и внутри каяка не помещается. Сегодня у нас ещё осталось 16 мешков сухарей, то есть 8 пудов. Это наша главная провизия. Затем идёт несколько фунтов молотого гороха, мясо медвежье и патроны. Патроны — главный груз после сухарей. Ну что можно из этого бросить? [88]
Четверг, 29 мая. Опять бесчисленные каналы, трещины и полыньи. Лёд поломан до невозможности. Невольно припоминаю, что Нансен, подходя к земле, встретил, кажется, такой же поломанный лёд. Но почему-то все полыньи тянутся с востока на запад, и ни одной мало-мальски длинной полыньи нет попутной.
Сейчас стоим у такого сильно поломанного льда и стараемся найти способ переправиться через него.
Луняев сегодня убил в полынье двух тюленей: одного большого, а другого поменьше. Тюленье сало годится для топлива лучше, чем медвежье. Его легче разжечь, меньше нужно для этого растопки, а когда оно разгорится и поддонник достаточно нагреется, то жир только подбрасывай. Горит сильным пламенем, причём фитилём служит зола, которую мы всегда тщательно сохраняем в поддоннике.
Ветер NO, и нас несёт на SW, в чём я убедился, вытравив сегодня в воду 40 саженей линя с грузом.
В последнее время это движение льда на юг стало очень заметно. Взяв сегодня полуденную высоту солнца, я получил широту такую, что лучше и желать не могу: 82°8,5′. Ошибки нет, в этом я убеждён.
Положительно, счастье обернулось в нашу сторону и улыбается во всю физиономию… или строит нам какую-нибудь каверзу.
Пятница, 30 мая. С утра NW ветер, баллов 5. После завтрака началась сильная метель, и всё небо покрылось облаками. Тем не менее, мы в 10 часов утра спустили на воду каяки, переправились через полынью и пошли по очень плохой дороге. Но дальше опять полыньи, и переправы приходится делать чуть ли не каждые полчаса.
Давно уж мы не встречаем больших полей, по которым можно идти часами. Встречаемые теперь поляны такие, что от одной переправы видна и следующая, саженей 70—90. Не про такой ли лёд упоминает Нансен, сравнивая его с рыболовной сетью? Если бы посмотреть на него с высоты птичьего полёта, ячейками этой сети были бы небольшие поляны, отделённые друг от друга трещинами, полыньями и каналами. Во всяком случае, наша «сеть» такова, что только бы бог помог нам выбраться из неё. Трудно выбраться из этой «сети» полузажатых, полуразведённых каналов. За день отчаянной работы нам удалось пройти не более 3 вёрст. Но всё же нас продолжает нести со льдом на S. Недавно только я мог мечтать о том, чтобы к 1 июня, [89] дню моего ангела, нам достигнуть 82 параллели. Для этого нам нужно было бы делать очень настойчиво хорошие переходы. Так ли мы шли? Нет, далеко не так. Когда я сравниваю наши суточные переходы с черепашьими, то думаю, что обижаю черепаху. Но, тем не менее, сегодня полуденная высота солнца дала широту 82°1′, а теперь, когда я пишу этот дневник, мы уже, должно быть, пересекли 82 параллель.
Странное дело: на моей карте северная оконечность Земли Кронпринца Рудольфа нанесена на широте 82°12′. Следовательно, теперь, когда широта наша 82°, я нахожусь от этой земли либо к востоку, либо к западу, но, вероятно, западнее, так как в противном случае пришлось бы весь дрейф «Св. Анны» отнести до невозможности восточнее. Нас сносит на запад; это я могу видеть и по моему никуда не годному хронометру, и по господствующим ветрам, и по направлению выпущенного в воду линя.
У меня на карте на Земле Рудольфа нанесены две вершины высотой более 1200 футов. Если бы эти вершины были нанесены правильно, я их должен был бы увидеть более чем за 35 миль. Однако я ничего похожего на землю не вижу. Что бы я не дал сейчас за заслуживающую доверия карту и за хороший хронометр! Мой хронометр даёт на карте такое место по долготе, что лучше про него не говорить до определения его поправки. И неудивительно: никакой хронометр не выдержал бы той дороги, тех толчков, падений и опрокидываний вместе с нартами, какие приходится выдерживать моему. Единственное, чем он мне помогает, это тем, что я вижу, как нас сносит к западу относительно предыдущего определения. Кроме того, на моём хронометре очень удобно сидеть, когда мы плывём на каяках. А это уже польза. Если удастся добраться до берега и получить поправку хронометра, то проложить наш путь будет нетрудно. Надо внимательнее смотреть на горизонт.
Чтобы хоть чем-нибудь заинтересовать своих апатичных спутников и заставить их лишний раз ночью подняться на высокий «ропак», посмотреть на горизонт, я сегодня за чаем объявил им, что первый увидевший землю получит премию в 25 рублей.
Сейчас 7 часов вечера. Мы стоим у полузажатой полыньи, за которой можно рассмотреть ещё много каналов. Ветер дует с NW силою 6 баллов. Метель опять началась, и разведку поэтому придётся отложить до более благоприятной погоды. Сегодня и вчера мы видели несколько раз нырков, а сегодня даже перешли три медвежьих следа. [90]
Суббота, 31 мая. Сегодня утром, только что мы напились чаю, как слышим кричит Максимов, что за полыньёй стоит медведь. Выскочили и видим: действительно как раз против палатки, на другой стороне полыньи, стоит громадный медведь и, по-видимому, думает, идти ли ему ближе к этой странной вещи или не стоит. Мы с Дунаевым взяли винтовки и под прикрытием торосов подкрались почти к самой полынье, но всё же стрелять было ещё слишком далеко. А медведь стоит и только носом воздух тянет. Он пришёл с подветра, услышав вкусный запах горевшего у нас в печке тюленьего сала, но ближе подходить не решался. Когда вы увидите на фоне белых торосов медведя, лишь чуть-чуть отличающегося от них желтизной, то прежде всего вам бросятся в глаза три чёрные точки, расположенные треугольником: два глаза и нос. Эти точки то поднимаются, то опускаются, и ими медведь исследует незнакомое существо или предмет. Но инстинкт самосохранения взял верх над любопытством и голодом: постояв минут пять, медведь повернулся и собрался уходить. Пришлось стрелять: прицелившись хорошенько, мы одновременно выстрелили. Медведь упал, но сейчас же поднялся и побежал. Мы продолжали стрелять «пачками». При некоторых удачных выстрелах медведь подпрыгивал и даже перевернулся через голову. Но вот он, по-видимому, уже не может подняться, начал кататься и свирепо грызть лёд. Наконец он успокоился и лежит неподвижно. Мы спустили два каяка и поплыли через полынью. Вдруг наш «мёртвый» медведь поднялся и пустился наутёк так быстро, что твой иноходец. Мы вернулись обратно, пожалев только напрасно выпущенные патроны, а Кондрат отправился в погоню. Хотя мы и решили уже, что «этого медведя не едят», но всё же я послал на помощь Кондрату Смиренникова, так как по такому ломаному льду одному ходить опасно. Минут через сорок Смиренников вернулся и сообщил, что медведь далеко не убежал и мёртвый лежит в полынье. Пришлось туда тащить каяк и через полтора часа у нас опять была целая туша хорошего мяса.
Да, сегодня удачный денёк! Ветер — чистый N. Полуденная высота солнца дала широту 81°54′. Бросили лот и, мне кажется, достали дна на глубине около ста саженей, хотя грунта поднять не удалось.
Много летает нырков; один раз пролетела стайка из девяти штук. Летают белые чайки и глупыши. Тюленей «выставало» [91] целый день тоже много, и даже по два и по три за раз. Положительно, земля должна быть где-то недалеко. Слишком большое оживление вокруг нас — и на льду, и на воде, и в воздухе.
А на горизонте ничего не видно «из островов». Впрочем, не так: теперь, когда мы так страстно ждём, так желаем увидеть землю, мы видим её в каждой точке, в каждом ропаке, в каждом светлом пятне на горизонте. Вот-вот, мы ждём, что станет горизонт яснее и мы убедимся, что перед нами далеко на горизонте — земля во всей её прелести. Но проходит некоторое время, уносится тучка, в бинокль мы ясно рассмотрели ропак, и от наших островов не осталось и следа. Лёд находится в движении: полынья, у которой мы вчера остановились, стала совершенно неузнаваема. Куски льда отламываются от нашего поля, уносятся к противоположной кромке полыньи, и наше владение понемногу уменьшается. Лёд за полыньёй состоит из мелких льдин. Ходили на разведку и убедились, что по нужному нам направлению идти положительно нельзя. Не могу себе и представить, как мы пойдём.
Пока придётся подождать, благо здесь хорошо обстоит дело с провизией. На разведке встретили опять совершенно свежий след.
Сейчас у нас идёт «стряпня». Стюарт положительно хочет побить рекорд хотя бы в этом деле. Из медвежьего мяса, почек, сала и кишок мы наделали таких колбас, что самый взыскательный гастроном облизал бы свои пальцы. Я это говорю не от голода, так как теперь мы сыты до отвала. Медвежье мясо мы варим и сушим на ветру впрок, чтобы впоследствии не беспокоиться одновременным приготовлением и пищи, и чая, особенно тогда, когда не будет попадаться тюленей на топливо. Убитый сегодня медведь большой, не менее десяти футов от кончика носа до хвоста. Шкура его очень хороша. Хорошие деньги можно бы взять за неё «там», где живут люди. Жалко, но приходится бросать: не брать же с собой такую тяжесть, когда мы почти готовы побросать самое необходимое.
Ночью поднялась сильная метель при крепком северном ветре.
Воскресенье, 1 июня. Сегодня день моего ангела. Едва я проснулся, мои спутники поздравили меня с этим событием и пожелали… ну, чего можно пожелать в нашем положении? Конечно, земли, как можно скорее и больше земли, а остальное — бог даст, приложится само. Регальд, наш «стюард», экспромтом решил [92] отпраздновать мои именины и закатил такой именинный стол, что у всех от одного вида даже слюнки потекли. Во-первых, все получили по громадному куску великолепного бифштекса с поджаренным луком. На второе — по большому куску сочной горячей колбасы. На третье был чай с сушёными яблоками, для чего в ведро, в котором мы варим чай, были высыпаны остатки, что-то около полфунта, сушёных фруктов. Чувствуют себя именинниками положительно все. Да и помимо моих именин этому радостному настроению есть основание. Ветер по-прежнему N, баллов 4—5, и нас несёт и несёт на юг. Хоть и не ходи вовсе пешком, а сиди в своём купе-палатке.
Хотя сегодня солнце только временами проглядывает сквозь облака, но всё-таки удалось взять его высоту, и широта получилась 81°49,5′.
Погода прохладная и мглистая. По-прежнему стоим на месте и ждём какой-нибудь перемены в дороге, а тем временем варим, жарим и едим.
Нас очень быстро сносит на юг. Меня смущает одно обстоятельство, о котором я стараюсь умолчать перед своими спутниками. Если лёд так быстро идёт на SSW, значит, там ничто не преграждает ему путь. А ведь это «ничто» — не более и не менее, как острова, к которым нам следует стремиться. Ведь если мы радуемся нашему быстрому дрейфу, то только ради этих островов. А их-то, по-видимому, и нет там, куда движется лёд. Будь этот быстрый дрейф, когда мы были много севернее, он не принёс бы мне ничего, кроме радости, так как благодаря ему мы подвигались бы ближе к земле. Но теперь, когда мы, достигнув широты Земли Франца Иосифа, продолжаем быстро двигаться на юг и, тем не менее, не видим и намёка на острова, становится ясно, что нас проносит мимо этой земли. Проносит нас, конечно, по западную сторону, и нам необходимо идти на O, но как пойдёшь по этим льдинам, всё время находящимся в движении относительно друг друга? Отчего лёд не несёт спокойно, без перестановок, как это было ранее? Может быть, тут начало действовать приливное и отливное течение, а может быть, масса льда каким-нибудь краем, невидимым нам, задевает за сушу. Но если она и задевает за сушу, то где-то очень далеко, так как незаметно торошения льда, по моему мнению, неизбежного, если бы остров был близко. Лёд переставляется ежеминутно, прямо на глазах. Одна полынья закрывается, другая [93] открывается, льдины меняются своими местами, как будто какие-то великаны на большой доске играют в шахматы.
Идя на SSO на разведку и переправившись через несколько каналов на льдинах, мы увидели на одной льдине «лыжницу» — следы лыж. От удивления мы рты разинули! Кто бы мог здесь проходить на лыжах, так недалеко от нашей стоянки. Пересчитав число лыж и рассмотрев их внимательнее, мы убедились, что это наши же следы, проложенные раньше, но только эта льдина переставлена на другое место.
Вот и извольте идти по такому льду! Можем идти по льду с таким же успехом, как это делает белка в колесе. По этому льду даже на разведку ходить далеко опасно: как раз заблудишься. Бросали и сегодня лот, но дна не доставали, выпустив линя на сто саженей. Во время разведки видели свежие следы медведицы с двумя медвежатами и трёх взрослых медведей. Летают нырки и глупыши. Луняев убил тюленя, но пока его собрались доставать, он утонул.
Ветер и вечером продолжает дуть N. Пошёл снег.
Понедельник, 2 июня. Сильный N ветер, почти шторм. Он треплет нашу палатку, завывает и переставляет лёд в различных комбинациях. Кругом много воды, но плыть по ней невозможно. Лёд, гонимый ветром, по-видимому, свободно несётся на SSW. Ничто не стесняет его движения, и можно предположить, что где-то южнее большое пространство свободной воды, куда и выносится лёд.
Пользуясь прояснившимся на несколько минут горизонтом, я взял высоту солнца и получил широту 81°42,5′. Значит, за сутки нас подало на юг на семь миль. Недурно! Положим, что и ветер сегодня крепкий. Дна достать и сегодня не удалось. По-прежнему нигде не видно ничего похожего на землю. Раньше я смотрел и ждал землю в южной части горизонта, но теперь внимательно осматриваю горизонт кругом, не исключая и севера. Странно, где мы можем быть? Неужели возможно, что мы находимся по восточную сторону островов? Нет, это немыслимо! Мы должны быть по западную сторону Земли Франца Иосифа, где-нибудь к северу от Земли Александра. Только бы нам не быть слишком западно, где-нибудь между Землёй Франца Иосифа и Шпицбергеном. Тогда наше дело будет хуже: можем «промазать» мимо Земли Франца Иосифа и не попасть на Шпицберген. [94]
Но этого трудно ожидать. Вероятнее всего, мы находимся севернее Земли Александра. Насколько я помню, Нансен на пути от места своей зимовки на острове Джексона к мысу Флора видел вдали, должно быть, эту землю. Она была, кажется, низменна и сплошь тогда покрыта снегом или ледником. Немудрено, что мы её сейчас и не видим, но должны скоро увидеть.
Острова же Кронпринца Рудольфа и другие, лежащие к югу от него, по всей вероятности, остаются много восточнее от нас. Если это предположение моё верно, то наше положение хуже, чем мы желали бы. Я предпочёл бы попасть на путь Нансена, так как об этом пути мне хоть немного известно. Знаю, что там есть и моржи, и медведи, и птицы, следовательно, мы там не померли бы с голоду. Тот путь у меня тщательно записан в мою записную книжку, которую я называю «Лоцией». С Землёй же Александра дело обстоит у меня гораздо хуже: она совершенно неизвестна мне и её северные берега даже нанесены у меня на карте пунктиром, как они были нанесены и на карточке Нансена. Но поживём — увидим. Не буду пока загадывать вперёд. Одно можем сказать: нам надо двигаться на SO и отнюдь не сдаваться к западу. Но сейчас об этом нечего думать. По этому льду одинаково нельзя идти ни на запад, ни на юг, ни на восток.
Забились мы в палатку и ждём перемены в нашем положении, благо мяса у нас теперь довольно.
Ветер не утихает, и «на дворе» сильная метель. Луняев убил тюленя специально для топлива, так как тюленье сало лучше горит. По полынье ходят волны, и сейчас, когда нужно было ехать доставать убитого тюленя, мои «моряки» даже струсили и начали прятаться друг за друга. Поехал я, чтобы подбодрить их. Эх, лишь бы только было побольше этих волн, а «моряки» привыкнут, когда придёт нужда! Где много волн, там много воды, а следовательно, есть и дорога, которая нужна нам.
Среда, 4 июня. И вчера, и сегодня продолжает дуть сильный N ветер. Метель и мокрый снег. Погода такая, про которую говорят, что «хороший хозяин и собаки не выгонит на двор».
Сыро «на дворе», сыро и в палатке у нас. От долгого проживания на одном месте под палаткой снег и лёд подтаивает, и вода копится в образовавшейся яме. Третьего дня мы переставляли палатку на новое место, но сегодня опять у нас мокро. Подстилки под нами, малицы, совики и даже наша одежда намокли, [95] хоть выжми. Озябшие, сидим мы в своей палатке, как обложенные компрессами и мрачно молчим. Таково влияние погоды. Просушить наше имущество в такую погоду нечего и думать, и мы только переодеваем малицу задом наперёд и жмёмся поближе к нашей печке. Эта новая печка сделана у нас по образцу утопленной; она так же, как и та, страшно много требует топлива, так что тюленей только добывай. Хорошо хоть то, что в полынье, у которой мы стоим, тюлени «выстают», несмотря даже на плохую погоду, и когда топливо понадобится, оно у нас будет. Всех лучше у нас стреляет Луняев. Он стреляет прямо артистически, и многими уже тюленями мы ему обязаны. По тюленю стрелять трудно. Слишком неожиданно он покажет ненадолго свою голову, и слишком мала и подвижна эта мишень-голова. Убить же тюленя на воде можно, только разбив ему череп. Тогда тюлень, если он достаточно жирный, остаётся плавать на поверхности воды. Вообще, тюлень очень «крепок на рану». Если вы даже очень тяжело раните его, когда он лежит на льду, он всё равно уйдёт в воду. Но мы мало видели их лежащими на льду и ни одного не убили.
Сегодня, когда я вышел из палатки посмотреть на горизонт, на другой стороне полыньи увидел неожиданно медведя. Он тоже заметил меня и, подняв голову, с удивлением следил за мной. Я сделал вид, что испугался, и стал прятаться за ропаки, надеясь, что он подойдёт поближе. Однако медведь оказался осторожным и не желал подходить ближе, или не хотел мочиться в полынье.
А иногда нам удавались такие уловки. Медведь, видя, что от него прячутся и стараются уйти, начинает осторожно подкрадываться, тоже скрываясь за торосами и отдельными ропаками. Такая взаимная охота друг за другом часто была гибельна для медведя, так как тогда можно подпустить медведя очень близко и стрелять наверняка. Если же идти на медведя открыто и смело, то он, обыкновенно после некоторого внимательного изучения невиданного существа — человека, усиленно поводя своими тремя чёрными точками и втягивая воздух, бросался наутёк. Это животное тоже «крепкое на рану». Ещё на судне у нас бывали случаи, когда медведь с перебитыми задними ногами, а может быть, и хребтом, волоча заднюю половину тела, удирал на передних ногах. От ярости он оборачивался и грыз свои задние ноги, взрывал снег и лёд, но продолжал [96] уходить. Были медведи, в которых мы находили потом по двенадцати ран, и все раны промысловыми пулями, то есть разрывными, которые при попадании в кость дробят её на мелкие куски, а при вылете делают громадное отверстие. В таком положении к медведю близко подходить опасно, хотя бы он и казался уже обессиленным. Неожиданно, отдохнув и набрав силы, он делал страшный скачок, который едва не стоил жизни одному нашему матросу на «Св. Анне». Обычно же медведь очень труслив и всегда убегает, и убегает быстро, почти не завязая в глубоком снегу; несерьёзная рана только заставляет его прибавить ходу. Когда медведица не одна, а с одним или двумя медвежатами, она становится ещё осторожнее и подойти к ней на ружейный выстрел труднее.
Очень любопытная картина, когда медведица, удирая, переправляется через полынью по тонкому льду. Она ползёт на брюхе, широко раскидывая толстые лапы, и медвежата, как лягушки, очень комично во всём подражают ей. Хотя медведи очень хорошо плавают и ныряют, но в холодную погоду зимой предпочитают такие переправы по тонкому льду, не желая мочиться. Но один раз мы были свидетелями, как удирающий медведь на большой полынье, покрытой тонким льдом, пробил лёд, нырнул и, пройдя подо льдом большое расстояние, пробил головой лёд и показался на несколько секунд только для того, чтобы оглянуться на погоню, после чего снова нырнул и вышел у края полыньи на толстый лёд.
Ни вчера, ни сегодня определиться мне не удалось, но нас продолжает нести на SSW, в чём я убедился, вытравив в воду линь с грузом. Заметил я, что полыньи периодически то сжимаются, то разводятся в определённое время. Теперь я уверен, что вся эта перестановка льда — дело приливов и отливов, которых раньше, когда мы были далеко в море, заметно не было.
К вечеру погода стала утихать. Два человека отправились искать ушедшего медведя, но только я думаю, что из этого ничего не выйдет.
Намереваемся распрощаться с одними нартами и одним каяком, так как они пришли положительно в негодность: поломаны вдребезги. Мы пробовали и убедились, что в трёх каяках можем поместиться все десять человек, а если два из [97] них ещё связать вместе, то не страшны никакие волны. Провизии же у нас, не считая медвежьего мяса, осталось только двенадцать мешков сухарей, то есть шесть пудов, фунта три соли и фунта четыре бульона Скорикова. Затем идёт тёплая одежда, лыжи, посуда и самая наша драгоценность, вся наша надежда — патроны и оружие. Сейчас воспользуемся поправившейся погодой и начнём сушить на ветру нашу намокшую рухлядь и сушиться сами. А то даже противно сидеть в этих «компрессах».
Четверг, 5 июня. Погода меняется: северный ветер затих и потянул слабенький S. Опять настала та туманная или мглистая погода, тот какой-то особенный матовый свет, казалось бы, и не сильный, при котором так невыносимо болят глаза. Все предметы, даже близкие, рисуются словно за кисейной завесой, иногда даже двоятся; ни на что нельзя смотреть пристально широко открытыми глазами, а только прищуренными, и то поминутно давая им отдыхать. Временами горизонт расчищается, солнце кажется за облаками матовым шаром, и мне удалось взять его высоту.
Опять приходится удивляться быстроте дрейфа на юг; широта получилась 81°9′. Не буду особенно доверять сегодняшнему определению: во-первых, болят глаза, а во-вторых, горизонт всё же не ясный.
Около четырёх часов при мглистом горизонте на OSO от места нашей стоянки я увидел «нечто».
Не могу сказать наверняка, что это такое. По крайней мере, землю я не так представляю себе. Это были два белых или даже розоватых облачка над самым горизонтом. Они долго не меняли ни формы своей, ни места, пока их не закрыло туманом. Не понимаю, что это такое; я даже ничего не говорю о виденном своим спутникам. Слишком часто приходилось нам ошибаться за два месяца нашего скитания по льду и принимать за землю и облака, и отдалённые торосы.
Кажется, никогда ещё мы не были окружены таким количеством полыней, разводьев и каналов, как теперь; они ежечасно меняются, то зажимаются, то раздвигаются, меняют своё направление, но все покрыты мелко битым льдом — «кашей», и плыть по ним невозможно. Кругом на горизонте много «водяного неба», или черноты, но больше всего этой черноты на O и на W. Много летает нырков и визгливых белых чаек. Ох, эти чайки! Как часто по ночам они не дают мне заснуть, суетясь, ссорясь и споря между собой около выброшенных на лёд [98] внутренностей убитого тюленя. Они, как злые духи, кажется, следят за нами, издеваются над нашим положением, хохочут до истерики, визжат, свистят и едва ли не ругаются. Как долго буду помнить я эти «крики чайки белоснежной», эти бессонные ночи в палатке, это не заходящее солнце, просвечивающее сквозь полотно её, если когда-нибудь доберусь до берега!
Дна мы не достали и сегодня, хотя два раза бросали лот. Линь неизменно показывает, что лёд движется на S. К вечеру опять подул N ветер. Что же, дай бог! Лучше на юг, чем обратно на север!
Пятница, 6 июня. Оказывается, что вчера при определении я не ошибся. Сегодня полуденная высота при великолепном горизонте дала широту 81°1′. Удивительно, но это так. Таким образом, выходит, что за неделю нашей стоянки на одном месте мы продрейфовали со льдом на юг на целый градус. Пожалуй, это даже слишком много для того, чтобы объяснить это движение льда на юг только северными ветрами. Трудно предположить, чтобы лёд под влиянием только одного ветра в продолжение целой недели двигался по 8,5 миль в сутки. Насколько я помню, такого быстрого движения не было на «Св. Анне» Нет, здесь не обошлось без течения — это моё мнение.
С уменьшением широты до 81° ещё настойчивее встаёт вопрос: где мы? Я уже решил, что мы дрейфуем западнее Земли Франца Иосифа, иначе пришлось бы весь дрейф «Св. Анны» отнести слишком далеко на восток, чего быть не может. Итак, мы действительно покинули судно на 60-м меридиане и после этого, во время нашего страшно медленного движения на юг до 82-й параллели, нас сильно снесло на W, чего и надо было ожидать. Но на моей карте Земля Александра показана немного севернее 81-й параллели, так что если бы мы не проходили ещё западнее этого западного острова Архипелага Франца Иосифа, то теперь должны были бы быть вплотную прижаты к его берегам. А между тем мы не видим даже ничего похожего на землю, да и дна достать не можем своим стосаженным линем. Остаётся, значит, только два предположения: или моя карта ни к чёрту не годна, или мы дрейфуем где-нибудь между Землёй Александра и Шпицбергеном, причём уже миновали Землю Гилис, не видев её. Что вероятнее — трудно сказать. Может быть, даже оба предположения верны. Во всяком случае, очень возможно, что нам не удастся «ухватиться» за Землю Александра и тогда прощай мечты о мысе Флора, о джексоновских постройках и о [99] провизии, может быть, случайно сохранившейся там. Тогда, значит, прямым рейсом до Шпицбергена! Не придётся мне следовать по предписанию, полученному от Брусилова, а по божьему соизволению. Пословица недаром говорит: человек предполагает, а бог располагает. Но хватит ли у нас энергии следовать прямо до Шпицбергена? Успеем ли мы в этом году? Выдержат ли каяки и нарты этот путь? Посмотрим!..
Ветер к вечеру перешёл в NW четверть и посвежел до шести баллов. Замечаем, что в полыньях начали «выставать» тюлени более крупные, чем раньше, но убить этих крупных не удалось ни одного: слишком они осторожны. Нырки и неугомонные белые чайки, эти истеричные существа, летают круглые сутки. Сегодня уничтожили четвёртый каяк и самые поломанные нарты. Пойдём дальше на три «подводы». Маловато остаётся у нас сухарей, маловато.
Суббота, 7 июня. Стоим и сегодня на старом месте. Это у нас тоже нечто вроде нансеновского «лагеря ожидания». Только вопрос: дождёмся ли мы чего-нибудь, а если дождёмся, то чего? Ветер NW, 5 баллов. Это хорошо: пусть нас прижимает немного к O. Погода пасмурная, и идёт мокрый снег. Снег стал сильно таять и оседает целыми пластами. Сверху он становится плотным, и идти по нему было бы недурно, если бы было куда идти, если бы не этот так безобразно поломанный лёд, если бы не эти бесчисленные каналы и полыньи. На горизонте кругом много черноты, и лёд в сильном движении. Я не уверен, кажется мне только или это на самом деле так, будто лёд, находящийся от нас на O, отстаёт в своём движении на S от нашего льда и от лежащего западнее. Сегодня убили в полынье тюленя, который по общему приговору был больше всех убитых нами как в пути, так и на судне. Я попробовал его приподнять и он весил не менее четырёх или пяти пудов. Похлёбка из него вышла чудесная. Стаи нырков становятся всё многочисленнее, и сегодня вечером я видел стайку в пятнадцать штук, пролетевшую на север. Куда они глупые летят? Чего им там надо в этой пустыне?
Я всех этих птиц называю нырками только потому, что они, будучи издали похожи на уток, на самом деле не утки, но в то же время и не нырки, которых я знаю. Эти, которых мы видим, чёрного цвета, шейки у них короче утиных, и клюв не утиный, а острый, как у вороны. Грудь у них и брюшко [100] белые. Одни из них величиной с утку, а другие много меньше. По виду же маленькие очень похожи на больших, так что мы сначала даже их принимали за молодых; разве что клюв у маленьких покороче и потолще и не так похож на вороний, как у больших. Большие, если ранены, то кричат даже как-то по-вороньи. Маленькие, когда сидят стайкой, очень мило щебечут и страшно подвижны. Чайки попадаются трёх пород, но преимущественно белые — очень скандальные, шумные существа, не дающие нам спать ни днём, ни ночью.
Сегодня не удалось взять высоты солнца. Лот бросали два раза, но дна не достали; линь показывает на N.
Теперь я стал замечать, что линь показывает наше движение не точно по ветру, а в сторону. Положительно, мне кажется, что здесь есть постоянное течение.