III. На ледяных полях Полярного океана
[53]
Поскрипывая полозьями и колыхаясь, как по волнам, потянулись нарты к виднеющимся на юге ропакам и торосам, между которыми мы знали, что есть ход. Несмотря на хорошую, сравнительно, дорогу и на то, что теперь каждые нарты тянули три человека, а две нарты — по четыре человека, идти было очень тяжело. Мы ещё «не втянулись». Через полчаса остановились отдохнуть, оглянулись назад на «Св. Анну» и видим, что отошли недалеко. [54]
Около первых торосов произошла у нас первая поломка полоза. Решили назад не возвращаться. Что мы могли получить там? Как мы могли исправить повреждение? Всё необходимое у нас было с собой, и исправить мы могли здесь. Мигом сняли каяк, перевернули нарты, и через 45 минут первая поломка была исправлена. Однако Георгий Львович встревожился и послал двух человек на судно снять с бизань-мачты две раксы, которые мы должны были взять с собой специально для починки полозьев. Пошли далее. Вот за торосами скрылась «Св. Анна». Здесь окончательно распрощались с нами и вернулись на судно Ерминия Александровна и Калмыков. Мы же с остальными провожатыми идём далее, время от времени останавливаясь отдохнуть. Погода действительно начинает портиться. Около 2 часов ночи подул свежий SSO, и началась метель. Мы решили остановиться. Нарты поставили по очерченному кругу, очистили снег и поставили палатку. В этом манёвре мы упражнялись ранее, и потому всё идёт как по писанному. Как показал наш ходомер, прошли мы за этот первый переход 5 вёрст. Скоро мы уже все забрались в палатку вокруг нашей жировой печки и пили чай с молоком. Неожиданно для всех Георгий Львович приказал стюарту достать захваченный с судна шоколад и… бутылку шампанского, каким-то чудом уцелевшую от ящика, подаренного в Петрограде одним доброжелателем — сахарозаводчиком. Это стало сюрпризом для всех. На долю каждого пришлось по рюмке шампанского, но дело не в количестве… Во всяком случае, мы подняли «бокалы» шампанского на 83° северной широты, так как в это время пересекали эту параллель и от души пожелали друг другу благополучного возвращения домой.
Поговорив немного о прошедшем, настоящем и будущем, мы сердечно распрощались с остающимися, и они на лыжах вернулись на судно.
Метель тем временем разыгралась не на шутку. Ветер ревел вовсю и потрясал нашу палатку. Забрались мы в малицы, укутали ноги и заснули, как могут спать сильно уставшие люди.
Проснувшись на другой день около 10 часов утра, мы сразу увидели, что о дальнейшем движении сегодня и думать не следует. Сильный S ветер так и рвал палатку. Мельчайшая снежная пыль попадала даже в палатку и толстым слоем покрыла наши малицы. Лёжа в малицах и пимах, мы не ощущали особенного холода, хотя «на дворе» было не менее —18°. Но [55] надо было подумать о еде. Пришлось вставать, одеваться и выходить наружу. Большого труда стоило открыть парусиновую «дверь», так как и палатка, и каяки были занесены снегом. Ни «Св. Анны», ни даже ближайших ропаков не было видно. Метель свирепствовала такая, что «свету божьего не видно» было. Нарубив пресного льда для чая и достав из каяков всё нужное, мы поспешили забраться в палатку и поплотнее зашнуровать за собой «дверь». Развели огонь в нашей походной печке, сварили чай с молоком, подогрели «австралийское» мясо и, насытившись, поспешили опять забраться в свои малицы. Спали мы весь день: погода к этому располагала. Вечером мы проснулись, поговорили, снова закутались и вновь завалились спать. Метель не утихала 3 дня, идти было невозможно, и это время мы почти целиком провели либо лёжа в малицах, либо закусывая, либо во сне. Большинство спало по два человека рядом, засунув нижнюю часть тела в одну малицу, а другую малицу одев на голову и плечи. Хотя при таком способе сна действительно бывает тепло даже в самое холодное время, но я его не любил и редко к нему прибегал. Трудно проспать долгое время неподвижно, не повернувшись на другой бок, и при всяком подобном движении компаньоны такого «спального мешка» неминуемо толкают и беспокоят друг друга. Частенько мне приходилось слышать перебранки таких компаньонов, иной раз едва не доходившие до драки. Конечно, во сне никто не замечает своего «буйного поведения», и всякие протесты обыкновенно считают необоснованными придирками своего соседа. Но, побранившись некоторое время, потолкав достаточно в отместку друг друга локтями под бока, повздорившие сонливцы обыкновенно поворачивались друг к другу спинами и продолжали прерванный сон. Чаще всех ссорились два неизменных компаньона, неразлучные друзья — Кондрат и Шпаковский. Я предпочёл спать один, хотя это имеет свои отрицательные стороны в холодное время. Целиком в малицу забраться нельзя. Поэтому приходилось ноги засовывать по возможности глубже в рукава, а голову укутывать тёплым пиджаком. При этом иногда бывало холодновато. Так, забравшись в малицы, мы провели почти целиком три дня, с промежутками для приготовления пищи и еды. Ветер всё время дул южный, баллов до 8—9, с сильной метелью. Палатка наша была занесена снегом наравне с каяками. Хотя мы эти дни и не двигались «по назначению», но мы утешали себя мыслью, [56] что привыкаем к походной жизни и чувствовали себя в общем недурно. Иногда после ужина можно было даже слышать самые залихватские песни, в которых певцы пытались перекричать завывание метели. Один старик Анисимов, который и на судне всегда жаловался на поясницу и ноги, теперь совершенно раскис. Решили отправить его на судно. Двигаться, а уж тем более тянуть тяжёлые нарты, он не мог.
13 апреля, вечером, когда метель начала немного утихать, мы были внезапно разбужены от своей спячки криками, песнями и стуками «в дверь». Это были Денисов, Мельбарт и Регальд, пришедшие с судна. Оказалось, что они ещё вчера пытались навестить нас «на новоселье», но едва сами вернулись на судно, сбившись с пути в метели. Они принесли нам в жестяных банках горячей пищи, которую мы сейчас же принялись уплетать с аппетитом. Пришедшие рассказывали, что за эту метель «Св. Анну» совершенно занесло снегом, так что на ют и полубак можно заходить без сходни. Около судна они обнаружили свежие медвежьи следы. Медведь, по-видимому, навестил их совсем недавно. Окончив наш великолепный неожиданный ужин, мы сбросили с себя спячку, встряхнулись и стали откапываться от снега. Две лопаты Денисов захватил с собой с судна. Анисимов был отправлен на судно с Денисовым, и четверо моих спутников пошли их провожать, решив переночевать на судне, так как дальше мы пойдём только завтра.
На другой день после полудня явились с судна Денисов, Мельбарт и Регальд. Регальд пришёл со своими вещами, так как решил идти с нами вместо старика Анисимова. В полдень я взял высоту солнца и был очень смущён, когда у меня получилась широта 83°17′. Я даже сомневался в правильности своих измерений. Но Регальд принёс мне письмо от Георгия Львовича и в этом письме сообщалось, что его наблюдения дали сегодня широту 83°18′. Не подлежало сомнению, что за эти четыре дня нас отнесло на север на 20 миль. Георгий Львович в своём письме утешал меня, говоря, что если нас подало южным ветром на север, то так же северными ветрами подаст и на юг. Конечно, это справедливо, но всё же такая подвижка к северу на 35 вёрст в то время, как мы своим собственным ходом подвинулись на юг только на 5 вёрст, мне не нравилась. Я беспокоился, сможем ли мы достаточно быстро двигаться на юг, чтобы пересилить невольный дрейф на север. [57] Но нет, теперь приближается лето, а в это время следует ожидать больше северных ветров, чем южных. Не стоит падать духом; лучше приняться за дело. Убрали свои пожитки, сложили палатку и тронулись в путь. Но сразу же у нас случилась небольшая неприятность, опять несколько обескуражившая нас. Только мы налегли на лямки, как с троими из нас приключилась дурнота: сильное головокружение и такая слабость, что пришлось тут же, около нарт, лечь на снег и полежать минут пятнадцать. Может быть, в этом была виновата наша трёхдневная спячка, после которой мы слишком ретиво взялись за работу, а может быть, мы и вообще были слишком слабы и больны после долгой тяжелой зимовки. Эта болезненность была заметна по нашим жёлтым физиономиям с тех пор, как только впервые после зимы появилось солнце. В долгую зимнюю ночь она не бросается в глаза, особенно при свете наших коптилок. Но скоро мы оправились от слабости и, несколько сконфуженные, тронулись в путь. Сначала мы взяли только четыре каяка и легко пошли с ними. Снег был прибит метелью, и многие неровности пути сгладились. Оттащив первые каяки версты за три, мы вернулись за второй партией и потащили их. «Св. Анна» была хорошо видна. Погода была хорошей: тёплой и солнечной. Мы воспрянули духом и бодро перетаскивали свои каяки. Теперь мы знали, что хотя и таким способом, но можем двигаться на юг, с каждым днём хоть немного приближаясь «к дому».
За день мы сделали вёрст 6 и остановились на ночлег под прикрытием высоких торосов. Скоро была раскинута палатка, в которой мы развели огонь, сварили чай и, закусив, легли спать.
На следующий день мы двигались таким же способом, то есть перетаскивали свои каяки за два приёма, а иногда и за три. Иначе идти было невозможно. Дорога ухудшалась: стали попадаться крупные торосы, целые хребты, между которыми приходилось сначала искать дорогу. Около таких торосов снег обычно глубже и рыхлее. Наши нарты были мало приспособлены к такому снегу. Их узкие полозья уходили в снег по самые нащепы. Постепенно они погружались всё глубже и в конце концов окончательно застревали в сугробе. Тогда приходилось серединой лямки поддевать под передний конец нащепа и выволакивать нарты из сугроба.
Сегодня мы прошли уже не [58] более четырёх вёрст, да и то после усиленной работы. И сегодня неугомонные Денисов с Мельбартом догнали нас и принесли горячей пищи. Они прямо издеваются над нашим черепашьим движением и грозят ещё неделю догонять нас. Денисов, этот неугомонный полухохол-полунорвежец, просто неутомим. Он, кажется, способен ежедневно делать на лыжах вёрст по 50—60, если бы не боялся потерять свои следы, что может случиться при передвижке льда. Это самый деятельный и предприимчивый из всех оставшихся на судне. Слишком тяжело должно быть положение, чтобы он не выбрался из него и погиб.
Интересна его история. Мальчишкой лет тринадцати он удрал из дома, откуда-то из Малороссии, не поладив с родными. Пробрался как-то за границу в трюме парохода, много плавал на парусных и паровых заграничных судах и в конце концов попал на китобойные промыслы около Южной Георгии. Здесь он окончательно сделался норвежцем-китобоем, гарпунёром, по временам наезжая в Норвегию. Там он женился на норвежке и находил, что в Норвегии жить можно нисколько не хуже, чем в России.
Прослышав случайно, что Брусилов купил шхуну и собирается заняться китобойным промыслом на Востоке, он явился к нему, предлагая свои услуги, и поступил на службу на условиях гораздо худших, чем те, на которых работал в Норвегии. Утешался он только тем, что наконец-то попал на русского китобоя. Несмотря на то что Денисов устроился в Норвегии совершенно как дома, Россию он любил страстно и попасть на русского китобоя было всегда его заветной мечтой. К сожалению, таких просто нет в России.
С 16 апреля мы уже порвали всякую связь со «Св. Анной». Денисов больше нас не догонял, а к вечеру мы потеряли «Св. Анну» из виду.
Мало-помалу мы начали привыкать к своему кочевому образу жизни. Вставали мы часов в 7 утра и принимались готовить завтрак. Первое время у нас ещё было тюленье сало, взятое с судна для согревания пищи и для растапливания льда для питья. Наш прибор для варки пищи, к сожалению, был очень примитивным и расходовал много сала. Это был жестяной кожух, в который сверху вставлялось до половины своей высоты обыкновенное оцинкованное ведро с крышкой. Внутри кожуха ставился железный поддонник, в котором и горело сало. Эту печь мы обыкновенно ставили в палатке и температура в ней во время [59] варки пищи значительно поднималась. Однако дыма при этом было тоже довольно много, и наша палатка, в особенности её верхняя часть, где были сделаны отдушины, сильно закоптилась. Про нас самих и говорить нечего: мы очень скоро стали походить сначала на цыган, и день ото дня наша кожа становилась всё смуглее и смуглее.
После завтрака, около 9 утра, мы снимали наш бивуак, укладывали свои пожитки и трогались в путь. Взяв трое нарт, мы тащили их часа два по глубокому снегу, часто перебираясь через торосы. Снег был очень глубокий и мы вязли в нём выше колен. Тащить тяжёлые нарты, пользуясь лыжами, было невозможно, так как лыжи скользили. Мы очень сожалели, что не сделали ещё на судне специальных лыж, пригодных для этой цели. Оттащив первую партию версты за две, мы оставляли их около какого-нибудь старого тороса, на вершине которого ставили флаг и возвращались за второй партией каяков.
В час или в два часа дня мы делали привал. Палатку при этом не ставили, так как это занимало много времени. Присаживались в малицах с подветренной стороны каяков, доставали сухари и жевали их. Первое время к этим сухарям мы получали по маленькому кусочку шоколада, но, к сожалению, его у нас было очень мало.
Отдохнув часа полтора, мы отправлялись далее, опять же взяв в первую очередь только три каяка, на одном из которых была палатка. Шли версты две или около того, смотря по дороге, и теперь уже выбирали место для ночлега. Два человека оставались ставить палатку, а остальные на лыжах шли за второй партией каяков. Место для ночёвки старались выбирать у какого-нибудь высокого холма, с которого можно было бы наблюдать горизонт.
Внутри палатки мы расстилали куски парусины, служившие для защиты каяков, одеяла и дождевики, у кого они были. Нарты ставили по кругу, и палатка своими оттяжками крепилась за копылы нарт. Часов в семь или восемь мы уже сидели в палатке, забравшись с ногами в малицы и дожидались, когда растает лёд в ведре и вода достаточно согреется, чтобы можно было заварить чай. Из экономии топлива мы редко дожидались, чтобы вода закипела. Обычно наш чай был только тёплым. Но мы были рады и этому. Дверь в палатку плотно зашнуровывалась, пар из ведра и кружек мигом наполнял палатку, становилось тепло и все оживлялись. Получив свои порции чая, сухарей и австралийского мяса, мы забывали и холод, и [60] усталость. Когда австралийское мясо закончилось, мы варили суп из сухого бульона Скорикова, который, к слову сказать, получался всегда очень жидким; запускали его молотым горохом или «жюльеном», сушёной зеленью. Это время дня было у нас самым приятным и оживлённым. Разговоры не прекращались и всё время вертелись около вопроса, когда мы увидим землю, как пойдём по ней к земле обетованной — мысу Флора, что там найдём и как устроимся. Намокшие за день пимы или сапоги мы предварительно оставляли на ветру, надетыми на лыжные палки, и за ночь они обыкновенно просыхали.
Этими вечерами я пользовался для записывания в дневник происшествий за день, а если удавалось взять высоты солнца — то и для вычислений. Но гораздо хуже было наше дело, если в этот день у нас не было топлива. В такие «холодные» вечера оживления в палатке уже не было. Мрачные и озябшие сидели мы по своим углам, закутавшись в малицы, ели сухари и заедали их маленькими кусочками льда. К сухарям мы, правда, получали по ложке русского масла, но оно тоже было мороженое и горячей пищи заменить не могло. Отсутствие питьевой воды было очень чувствительно: лёд плохо заменял её, а после сухарей жажда мучила порядочно. Правда, много времени спустя некоторые из нас стали пользоваться морской водой, размачивая в ней сухари или делая нечто вроде тюри, в которую прибавляли немного сушёного лука. Первое время при этом мы чувствовали неприятную горечь от морской воды, но скоро привыкли и перестали её замечать. Суп или похлёбку мы всегда варили из морской воды, добавляя в неё только немного льда.
«Холодных» вечеров у нас было достаточно, особенно в первой трети нашего пути. Полыней не было, а следовательно, не было и тюленей, которые давали нам и пищу, и топливо. Про медведей и говорить нечего: в этой части пути мы не видели даже их следов.
Самое неприятное время дня было утро, когда, согревшись за ночь в тёплых малицах, приходилось погрызть наскоро сухари без горячего чая и выходить на холод. Не снимая ещё малиц, мы принимались собирать наши пожитки, подстилки, складывать палатку, зашнуровывать и увязывать каяки.
Но вот всё готово: с неохотой снимаем мы малицы, так как в них тянуть каяки по глубокому снегу нельзя, бросаем их на каяки, надеваем лямки и тяжело трогаемся в путь. Если [61] при этом ещё была пасмурная погода, метель или сильный мороз, то наше настроение совсем портилось. Безотрадным и бесконечным казался нам наш путь и никогда, казалось, не настанет тёплое время года, никогда не доберёмся мы до полыней, которых так страстно ждали. Мы всё ещё надеялись, что будут попадаться попутные полыньи, по которым нам удастся так быстро и удобно плыть на каяках, стреляя по пути тюленей, но полыней не было.
На десятый или одиннадцатый день после нашего ухода со «Св. Анны», когда мы находились от неё верстах в сорока, трое матросов — Пономарёв, Шабатура и Шахнин — не выдержали и стали просить меня отпустить их обратно на судно, так как они устали и не надеются дойти когда-нибудь до берега. Эти матросы, собственно говоря, отнюдь не были слабее других, и я бы даже сказал, что, напротив, они были здоровее многих. Но они ожидали дней через пять-шесть увидеть землю, а дней через десять — уже высадиться на неё. Идти же по дрейфующему льду месяц, а может быть и больше, им вовсе не нравилось и они предпочитали вернуться на судно, где пока могли жить в сравнительном тепле и сытости. Поскольку все уходили с судна добровольно, без всякого принуждения, к тому же наше положение я считал далеко не блестящим, то и не счёл себя вправе противиться желанию этих троих.
Метелей за эти дни не было, лёд находился в сравнительно спокойном состоянии, то есть перестановок отдельных ледяных полей относительно друг друга мы не замечали. След, оставленный семью нартами и четырнадцатью людьми, был слишком заметен, так что найти дорогу на «Св. Анну» не составляло труда. Уходящие отказались брать с собой нарты с каяком. Они взяли винтовку, патроны, тёплую одежду, заспинные сумки с сухарями и на лыжах отправились в путь. Я полагаю, что на следующий же день они прибыли благополучно на «Св. Анну».
На всякий случай мы решили простоять ещё сутки на месте, чтобы ушедшие могли вернуться к нам, если по какой-либо причине потеряют дорогу к судну. За это время мы разобрали двое нарт и два каяка на топливо. Обшивку с каяков мы сначала стелили в палатке на снег, но потом и её пришлось сжечь.
Пономарёву я дал письмо для передачи Брусилову, в котором описал наше положение. Таким образом, теперь нас при пяти нартах осталось одиннадцать человек: Луняев, Максимов, [62] Нильсен, Кондрат, Смиренников, Регальд, Баев, Архиреев, Шпаковский, Губанов и я сам.
Способ нашего передвижения оставался прежним: мы продолжали перетаскивать свои нарты в большинстве случаев за два приёма, а иногда и за три.
Очень редко попадались нам большие поля молодого льда с тонким и крепким слоем снега. Но изредка всё же бывали такие счастливые для нас дни. Тогда мы тащили все нарты сразу и были очень довольны, что не придётся проходить путь дважды.
Если же при этом ещё дул попутный северный ветерок, то мы ставили на каяках паруса, которые, хотя и немного, но помогали нам.
Приближалась весна. Солнце сильнее прогревало в полуденное время, но таяния ещё не было. Снег только начал покрываться тонкой гладкой матовой коркой, очень сильно отражающей свет. В конце апреля почти у всех нас стали болеть глаза. На «Св. Анне» только некоторые из нас страдали этой болезнью, и обычно она скоро проходила после того, как больной посидит несколько дней в помещении. Настоящих предохранительных снеговых очков у нас не было. Ещё на судне машинист Фрейберг сделал нам всем по паре очков, но нельзя сказать, чтобы эти очки достигали своего назначения. Стёкла для них делали из тёмных четырёхгранных бутылок от «джина». Одев такие очки мы ничего не видели впереди, поминутно спотыкались в ропаках, перевёртывали нарты и падали сами, но глаза по-прежнему болели невыносимо и слёзы текли горячими струями. В передних нартах обыкновенно шли счастливцы — «зрячие», а «слепцы» тянулись по следам с закрытыми глазами, только изредка посматривая сквозь ресницы на дорогу. Но бывали дни, когда глаза болели у всех и болели нестерпимо. Тогда уж приходилось целый день сидеть в палатке, ожидая, когда глаза отдохнут от этого нестерпимого сильного света. Глаза болели не только при ясной солнечной погоде. Часто небо было покрыто облаками, солнца не было видно, даже горизонт был закрыт какою-то мглой, но глаза болели не меньше. Если утихала самая резь в глазах, то в них оставалась ещё какая-то муть, и все предметы мы видели как бы в тумане.
Тяжёл и мучителен был наш путь, но ещё мучительнее становился он, когда болели глаза. Живо, как будто это было [63] только вчера, встаёт перед моим мысленным взором следующая картина, которой я, кажется, никогда не забуду.
Большое ровное поле с неглубоким снегом. Далеко я сам не вижу, но мой спутник говорит, что вдали чуть видны хребты торосов, между которыми попадаются очень высокие холмы. Что там, за этими торосами? Может быть, забравшись на один из этих высоких холмов, мы увидим на горизонте землю… Хотя бы чуть-чуть видную, отдалённую землю — голый безжизненный утёс.
Или, может быть, эти торосы образовались около большой полыньи, по которой нам удастся, наконец, поплыть на каяках на юг, в которой много «выстаёт зверя», так необходимого нам для топлива и мяса.
Длинной вереницей растянулись пять каяков, из которых четыре каяка тянут по два человека, а мой передний — три. Я иду во втором ряду, так как положительно не могу смотреть.
Тепло и тихо. На небе ни облачка. Солнце ослепительно светит мне в лицо, и глаза мои плотно закрыты. Приоткрыв их на минуту, чтобы посмотреть направление и убедиться, что по-прежнему тянется равнина, я снова закрываю их.
В первое время боль усиливается, но постепенно затихает, глаза успокаиваются, и уже не хочется их открывать. Даже шапку надвинул на глаза, чтобы защитить их от света, который проникает даже сквозь веки.
Мерно, в ногу, одновременно покачиваясь вперёд, налегая на лямку грудью и выпрямляясь, держась одной рукой за борт каяка, идём мы.
В правой руке лыжная палка с кружком и острым наконечником, которая с механической точностью заносится вперёд, качается вправо вместе с рукой и медленно остаётся позади…
Как однообразно, как отчётливо скрипит снег под наконечником этой палки! Эта палка как бы отмеряет пройденное расстояние и, недовольная результатом, настойчиво брюзжит. Невольно прислушиваешься к этому ритмическому поскрипыванию, и вот вам ясно слышится: «Далеко, да-ле-ко, да-ле-ко…» Мало-помалу исчезает всякая мысль… Теряешь всякое представление о времени и месте… Как в забытьи идём мы, механически переставляя ноги и налегая грудью на лямку.
Тепло, солнце припекает… Жаркое южное лето. Вы идёте по набережной в тени высоких каменных домов. В этих домах — азиатские фруктовые склады, двери в которые раскрыты настежь. Вы ясно [64] слышите ароматный, пряный запах свежих и сухих фруктов. Одуряюще пахнет апельсинами, персиками, сушёными яблоками, изюмом и гвоздикой… Вы ясно чувствуете приятную влажную прохладу от мягких от жары асфальтовых панелей, часто поливаемых водой персами-торговцами. Вам уже слышится их спокойная гортанная речь… Боже, как хорошо пахнет, какая приятная прохлада.
Вдруг вы спотыкаетесь о свою палку, порывисто хватаетесь за каяк, открываете глаза и останавливаетесь, поражённый картиной… Первое время вы не можете сообразить, где вы, как сюда попали.
«Что случилось?» — спрашивают спутники с удивлением, смотря на ваше лицо. Но вот вы приходите в себя. «Ничего, споткнулся», — и по-прежнему тянется ледяное поле, но ближе видны торосы. По-прежнему солнце ослепительно светит, по-прежнему болят глаза…
А галлюцинации ещё не совсем исчезли. Я всё ещё ясно слышу душистый, пряный запах фруктов, и воздух кажется напоён им. Неужели мои спутники не слышат этого запаха? Что это? Не болен ли я? Опять закрыты глаза, опять медленное, мерное покачивание, опять недовольно поскрипывает наконечник палки о том, что далеко, далеко нам идти…
Мысль возвращается к только что пережитому. Странно, почему я никогда особенно не любил фруктов? Почему так мало они меня прельщали и так редко я покупал их, да и вообще всякие сласти?
Если я благополучно вернусь «домой», то обязательно поеду на юг или даже поступлю на службу где-нибудь на Чёрном или Каспийском море. Там тепло… В одной рубашке можно ходить и даже босиком… Неужели, правда, можно? Странно… Сейчас здесь так трудно себе представить это, что даже не верится в эту возможности.
Буду много-много есть апельсинов, яблок, винограда… Но и шоколад тоже ведь хорошая вещь с ржаными сухарями, как мы едим в полуденный привал… Только теперь мы очень мало его получаем, этого шоколада, всего по одной дольке, на которые разделена плитка. А хорошо бы поставить перед собой тарелку с хорошо просушенными ржаными сухарями, а в руку взять сразу целую плитку шоколада и есть сколько хочется. Ах, зачем я пошёл в это плавание в холодное, ледяное море, когда так хорошо плавать на тёплом юге! Как это глупо было! Теперь [65] вот и казнись, иди, иди, иди… подгоняемый призраком голодной смерти. Не искушай судьбу; так тебе и надо, и ты даже права не имеешь жаловаться на её несправедливость. Сегодня вот у нас предстоит «холодный» вечер, так как топлива нет нисколько, не на чём даже будет растопить воду для питья. Все это только справедливое возмездие тебе: не суйся туда, где природа не желает допустить присутствия человека. Мечтаешь ехать на тёплый юг, когда ты ещё находишься в области вечного движущегося льда, далеко за пределами земли. Ты ещё доберись сначала до оконечности самой северной земли… Доберёшься ли?
Перевалив через громадные торосы, мы убедились, что никакой полыньи за ними нет. Впереди был виден далеко торошеный лёд, по которому нам предстояло искать мало-мальски сносную дорогу. Раскинули палатку и расположились на ночлег.
Пошарив по каякам, мы нашли кое-что лишнее, годное на топливо, и хотя не удалось согреть воды для чая, для питья воды натаяли. И то хорошо. На ужин получили по фунту сухарей и по столовой ложке замороженного масла. Если это масло отогреть немного своим дыханием, забравшись в малицу, то его можно пальцем намазывать на сухарь. Ржаной сухарь, намазанный маслом, — очень вкусная и сытная вещь. Во всяком, случае лучше, чем один сухой сухарь.
Сегодня мы сделали хороший переход, не менее шести вёрст, но зато впереди у нас не дорога, а частокол.
Спать легли все мрачные и молчаливые. Утром я проснулся радостный и возбуждённый под впечатлением только что виденного сна. Сразу же поделился им со своими спутниками, как чем-то действительно радостным, имеющим прямое отношение к успеху нашего путешествия. Мои спутники были заинтересованы и с вниманием слушали меня.
Вижу я, будто идём мы все по льду, по большому полю, как шли вчера и, конечно, тянем за собой по обыкновению свои нарты. Впереди видим большую толпу людей, оживлённо о чём-то разговаривающих между собой. Они, по-видимому, кого-то ждут и смотрят в ту сторону, куда и мы держим путь. Ни толпа нас, ни мы со своими каяками толпу не удивили. Как будто это дело обычное и встреча самая заурядная.
Подходим мы ближе к этим людям и спрашиваем, о чём они так оживлённо рассуждают и кого ждут. Мне указывают на худенького, седенького старичка, который в это [66] время выходил из-за торосов, и говорят, что это предсказатель или ясновидящий, который очень верно всегда предсказывает будущее.
Вот, думаю я, подходящий случай, которого не следует упускать. Попрошу я старичка, пусть погадает мне и предскажет, что ждёт нас и доберёмся ли мы до земли. Подхожу к нему и протягиваю руки ладонями вверх, как протягивают гадалке, которая по линиям рук узнаёт будущее. А может быть, и не совсем так. Может быть, я их протягивал так, как протягивают руки под благословение, то есть согнув ладони «в горсточку». И не очень развязно подходил я к этому старичку.
Седенький старичок только мельком посмотрел на мои руки, успокоительно или напутственно махнул рукой на юг и сказал: «Ничего, дойдёшь, недалеко уж и полынья, а там…» Я не успел дослушать предсказания старичка и проснулся.
Под впечатлением этого сна, я был так радостно настроен, что от вчерашнего мрачного настроения не оставалось и следа. Своим одушевлением я невольно увлёк и всех своих спутников. Ни одной минуты я не сомневался, что это вещий сон, что этот старичок-предсказатель был сам Николай Чудотворец, иконка которого всегда была у меня в боковом кармане. Да и те люди, которых я видел во сне, слишком благоговейно смотрели на этого предсказателя. Конечно, я тогда был болен, и галлюцинации накануне, когда я почти в забытье перенёсся на набережную Баку, только подтверждают это. Но, тем не менее, этот сон со всеми его мельчайшими подробностями не выходил у меня из головы всю дорогу, вплоть до мыса Флора. В трудные минуты я, помимо своей воли, вспоминал успокоительное предсказание старичка. Мои спутники тоже уверовали в этот сон, в особенности после того, как в тот же вечер, совершенно неожиданно для нас, мы оказались около большой полыньи. На этой полынье мы убили несколько тюленей, давших нам много мяса и жира на топливо. Мы отдыхали, были сыты и счастливы. Мы легко падали духом, но зато немного нам надо было и для счастья…
Полынья, у которой мы остановились, очень большая. Противоположная её кромка едва видна на горизонте. Ветер эти дни держится всё время северный, так что замерзающая шуга, или сало, всё время относится к противоположной кромке.
У нашей кромки тоже намерзает тонкий свежий ледок, который отламывается и несётся туда же, через полынью. В бинокль можно [67] рассмотреть, что такой ледяной каши, сильно измельчённой, накопилось у противоположной кромки очень много. А так как по полынье ходит зыбь, то вся эта каша колышется. Мы съездили на каяке к противоположной стороне и убедились, что пробиться через эту кашу шириной около полумили нельзя и высадиться на старый лёд прямо невозможно.
Надо искать обхода этой полыньи или более удобной переправы. На восток полынья постепенно расширялась — не преувеличу, если скажу, до нескольких миль. Пройдя на восток вёрст около десяти, мы всё ещё не видели её края и не замечали, чтобы она начала суживаться. Над нею держится сильное испарение, поэтому не удалось определить её действительных размеров, а на востоке над горизонтом много резкой черноты, доказывающей, что воды там много. Кто знает, далеко ли она тянулась? Но, к сожалению, она не поворачивала к югу, по крайней мере в том месте, которое мы видали. На запад полынья постепенно суживалась, но пройдя туда вёрст пять, мы не дошли до зажатого места.
Очень много ходило по этой полынье белух, ботельносов и полосатников[1]. Поминутно слышалось их пыхтенье, и эти небольшие киты носились здесь и там по несколько штук за раз, один за другим, то показывая свою спину, то исчезая под водой.
Тюленей на этой полынье показывалось тоже много, но слишком далеко. Впрочем, если им начать подсвистывать так, как подсвистывают лошадям, которых поят, то они, видимо заинтересованные, подходят ближе, стараясь высунуться выше из воды. Таким способом нам удалось убить тюленя четыре или пять. Теперь мы были обеспечены топливом на несколько дней, а мясо ели и жареное, и в похлёбке с молотым горохом.
Тюленье мясо в варёном или жареном виде по цвету напоминает дичь. Оно тёмного цвета и мягкое. На вкус оно довольно приятное, по крайней мере я говорю про тех тюленей, которых ел севернее Земли Франца Иосифа. Не думаю, чтобы оно казалось мне приятным от голода или потому, что мои вкусовые ощущения притупились. Нет, этого сказать нельзя. Когда мы убивали в Карском море тюленей или даже «зайцев», то несмотря на то что употребляли в пищу только «катары» — ласты, вымачивая их предварительно в уксусе и жаря на масле, всё-таки попадались куски мяса, которые отзывали и [68] пахли ворванью[2]. Медвежье мясо, которого мы ели много и на судне, и в пути, которое, конечно, лучше тюленьего, если оно холодное и давно сварено, тоже иногда отзывает ворванью, в особенности в тех местах, которые прилегают близко к костям. Суп, сваренный из костей старого уже медведя, по-моему, всегда пахнет ворванью.
Так что я не думаю, что мои вкусовые ощущения были утрачены или испорчены тогда, когда я ел тюленей, даже жареных на тюленьем жире, и не замечал никакого неприятного привкуса.
Не зависит ли это от места, где жил убитый тюлень, и от того, чем он питался?
В желудках всех тюленей, убитых нами к северу от Земли Франца Иосифа, а убили мы их порядочно, мы ни разу не нашли остатков рыбы, а всегда только мелких рачков, бокоплавов, или «копшаков», как их зовут на Мурмане. В тюлене, по-моему, всё съедобно. Печёнка тюленя — это даже деликатес. Её мы с удовольствием ели на судне ещё тогда, когда у нас было много разной провизии. Мозг тюленя очень вкусный, если его прожарить в кипящем сале. Тюленьи «катары», самые оконечности, хорошо пропечённые, очень похожи на телячьи ножки.
Первое время мои спутники сильно злоупотребляли тюленьим салом, нарезая его мелкими кусочками и сильно прожаривая. Получалось то, что называется «шкварками». Если бы они ели эти «шкварки» с сухарями, то много, конечно, не съели бы, так как скоро насытились бы. Но сухари мы берегли, и «шкварки» ели без сухарей, только с солью. Для непривычного желудка такое лакомство действует как сильное слабительное. Но желудок ко всему приспосабливается, и в конце концов «шкварки» не оказывали особенного действия на наши желудки.
У этой большой полыньи, так сильно напоминающей очень дальнюю дорогу куда-то на восток, мы простояли два дня. За это время в западной, более узкой её части, накопилось много молодого тонкого льда, который набился друг под друга и достаточно окреп. По этому тонкому льду мы и переправились через полынью. Мы взяли немного восточнее, надеясь, что там будут полыньи, идущие на юг и соединяющиеся с большой полыньёй на востоке, но этого не случилось.
Попадались маленькие полыньи, дававшие нам, правда, пищу, но плыть по ним было нельзя.