II. Последний день на «Св. Анне»
[47]
Но вот настал, наконец, день нашего отправления «домой». Давно я ждал этого дня, готовился к нему [48] и торопился с приготовлениями к отходу. Но странно, когда наступил этот долгожданный день, мне стало жалко расставаться со «Св. Анной», жалко было покинуть её далеко на севере в беспомощном положении.
Я сжился с этим судном и полюбил его. Если я испытал много лишений и неприятностей на нём, то видел зато много и хорошего, в особенности в первое время нашего плавания. Хорошие у нас у всех были отношения, бодро и весело переносили мы наши неудачи. Много хороших вечеров провели мы в нашем чистеньком ещё тогда салоне у топившегося камина, за самоваром и за игрой в домино. Керосина тогда было ещё довольно, и наши лампы давали много света. Оживление не оставляло нашу компанию: сыпались шутки, слышались неумолкаемые разговоры, высказывались догадки, предположения и надежды. Лёд южной части Карского моря участвует в движении полярного пака — это общее мнение. Поносит нас немного взад и вперёд в продолжение зимы, а придёт лето — освободит нас и мы пойдём в Енисей. Георгий Львович съездит в Красноярск, купит, что нам надо, привезёт почту, мы погрузим уголь, приведём всё в порядок и пойдём далее. «Св. Анна» ещё постоит за себя: судно хорошее, во всяком случае лучше разных «Немродов» и «Мучеников Фок». Немного, правда, холодновато в нашем помещении, но мы его устроим. Уголь возьмём на острове Диксона, а поедет Георгий Львович на нашем моторе, чтобы не терять времени на ожидание парохода. Так или иначе, а во Владивосток мы придём. Может быть, конечно, мы потеряем лишний год, но что из этого? «Зверобойное» судно должно заниматься промыслом, мы и будем им заниматься, благо в Сибирском море моржей видимо-невидимо. Таковы были наши планы, наши разговоры у самовара в салоне за чистеньким столом. «Наша барышня», Ерминия Александровна, сидела «за хозяйку» и от нас не отставала. Ни одной минуты она не раскаивалась, что «увязалась», как мы говорили, с нами. Когда мы шутили на эту тему, она сердилась не на шутку. При исполнении своих служебных обязанностей «хозяйки» она первое время страшно конфузилась. Стоило кому-нибудь обратиться к ней с просьбой налить чаю, как она моментально краснела до корней волос, стесняясь, что не предложила сама. Если чаю нужно было Георгию Львовичу, то он предварительно некоторое время сидел страшно «надувшись», стараясь покраснеть; и когда его лицо и [49] даже глаза наливались кровью, он очень застенчиво обращался: «Барышня, будьте добры, налейте мне стаканчик». Увидев его «застенчивую» физиономию, Ерминия Александровна сейчас же вспыхивала до слёз; все смеялись, кричали «пожар» и бежали за водой.
Но это было давно, ещё в первую половину первой нашей зимовки, в начале дрейфа. Тогда «Св. Анна» была ещё такой чистенькой и нарядной, какой стояла в Петрограде у Николаевского моста, когда предлагалось желающим прокатиться на ней вдоль берегов Сибири «по стопам Норденшильда». Ещё свежа была белая краска на её стенах и потолках, как зеркало блестело полированное красное дерево её мебели, и великолепные ковры украшали полы её кают.
Кладовые и трюм были битком набиты всевозможным провиантом и деликатесами. Чего только там не было! Орехи, конфеты, шоколад, фрукты, различные консервированные компоты, ананасы, ящики с вареньем, печенье, пряники, пастила и много-много другого — вплоть до самого существенного: консервированного мяса и целых штабелей муки и крупы. Но мало-помалу «Св. Анна» начала терять свой нарядный вид, мало-помалу начали пустеть её кладовые и трюм. Пришлось заделать досками световые люки, вставить вторые рамы в иллюминаторы или просто заколотить их. Также пришлось перенести койки от бортов, чтобы ночью одеяло и подушка не примерзали к стене. Пришлось сделать вторую обшивку с прокладкой войлока и толя на потолки; пришлось подвесить тазы, чтобы с отпотевающих потолков вода не бежала на койки и столы. Там и здесь появились куски парусины, приколоченные для той же цели. Вышел весь керосин, и для освещения уже давно стали пользоваться жестяными баночками, в которых в тюленьем или медвежьем жире горят светильни.
Это «коптилки». От них очень мало света, во всяком случае меньше, чем копоти. Зимой, когда температура в помещении колеблется от —2 °R ночью до +4 °R днём и воздух в помещении сырой и промозглый с вечно носящеюся в нём копотью, эти «коптилки» не в силах разогнать царящий месяцами мрак. Они дают только небольшой круг света на стол, а за этим кругом царит тот же мрак. При входе в помещение вы видите небольшое красноватое пятно вокруг маленького, слабого, дрожащего огонька, а к этому огоньку жмутся со своей [50] работой какие-то силуэты. Лучше пусть остаются они «силуэтами», не рассматривайте их… Они очень грязны и сильно закоптели… Мыло у нас уже вышло, пробовали варить сами, но неудачно. Мы пытались мыться этим самодельным мылом, но не рады были: насилу удалось соскоблить с физиономии эту «замазку». Бедная «наша барышня», теперь, если вы покраснеете, этого не будет видно под копотью, покрывающей ваше лицо.
Но на что похожи стены нашего салона и наших кают? По углам везде лёд и иней, постепенно утончающийся по мере удаления от бортов. Это самые чистые уголки: тут копоти нет, тут вы можете видеть причудливую игру самоцветных камней, светящихся даже при свете «коптилок». Но далее уже хуже: благодаря вечным подтёкам воды и постоянной сырости краска пластами отстаёт от дерева и грязными, закоптелыми лохмотьями висит по стенам. Под ними видно промозглое, потемневшее дерево, скользкое от сырости и плесени.
Но со всей этой копотью, со всей этой грязью, сыростью и холодом мы свыкались постепенно за полтора года. Благодаря этой постепенности она не резала нам глаза — мы к ней привыкли. Потому-то мне и было жалко оставлять «Св. Анну» в то последнее утро, когда я проснулся в своей каюте. Как много воспоминаний связано с каждой вещью в этой каюте, в которой я прожил полтора года! Как много я пережил в ней и передумал. Сам я придумывал, как выгоднее провести из нижней кухни эту дымовую трубу, чтобы она согревала как можно больше помещений. Сам я придумывал и приспособливал эту жировую «лампу-патент», которая, тем не менее, покрыла мои стены изрядным слоем сажи. В этой каюте, особенно в последнее время, я жил совершенно отдельной жизнью. «Там», за стеной, жили «они» своей жизнью, и оттуда только временами долетали до меня отголоски «их» жизни. А «здесь» жил «я» своей жизнью, и отсюда к «ним» ничто не долетало. В последнее время моя каюта крепко держала в своих стенах все мои планы, опасения и надежды.
Но надо приниматься за дело. Выступление наше назначено было на вечер 10 апреля. Я вышел на палубу. Погода была на редкость хороша: первый настоящий весенний день в этом году. Тихо, не шелохнёт. На небе ни облачка. Солнце начинает заметно припекать, а на тёмных покрышках каяков снег даже начал таять. Взяв секстан и часы, я с помощью Денисова, [51] заметившего моменты, взял высоты солнца. В полдень удалось взять хорошую меридиональную высоту, и я получил наше местоположение: широта = 82°58,5′ и долгота = 60°5′ в.д. Тем временем мои спутники перетащили все каяки на правую сторону, выстроив их вереницей у сходни носами на юг. Мой каяк стоял головным.
Оказалось, что в три часа был назначен общий прощальный обед. Это, кажется, была мысль нашего стюарда Регальда и повара Колмыкова — нашего неунывающего поэта и певца. Он уже с утра готовится к нему и постарался не ударить лицом в грязь, оставив даже на время свою тетрадку со стихотворениями, с которой в обычное время никогда не разлучается. В нижнем помещении стюард накрывает столы, расставляет приборы, устанавливает скамейки, стараясь, чтобы обед был попараднее. А наверху всё пишут, пишут и пишут…
Подошло время обеда. Все разместились, сел и я по своему обыкновению в стороне со своими спутниками. Командир что-то задержался наверху. Настроение у всех, по-видимому, неважное, тоскливое, но все стараются его скрывать. Сквозь шутку, сквозь деланный смех проглядывает грусть разлуки и тревога как за уходящих, так и за остающихся. Остающиеся высказывают опасения, что тяжело будет тянуть по такому пути двоим нарты с общим грузом в 10 пудов, но уходящие храбрятся. Решено было, что до первой ночёвки нас будут провожать все и помогать тянуть нарты. Каждый брался помогать определённой паре, к которой проявлялись наибольшае дружба и симпатия. При выборе этого провожатого, конечно, не последнюю роль играла и физическая сила, и поэтому каждый старается похвалиться своим провожатым или «буксиром», который должен вывести его «из тихой гавани в открытое море». «Этот попрёт. Вон у него какая ряшка!» «Ряшкой» называют более или менее расплывшуюся физиономию провожатого. Со мной идёт китобой Денисов, и его действительно здоровая краснощёкая физиономия была, кажется, предметом зависти некоторых моих спутников. Но они делают равнодушное лицо и критикуют: «Ничего, что «ряшка» толста, зато кишка тонка».
Заводится граммофон. Особенным успехом в последнее время пользуются пластинки: «Сойди на берег…» и «Крики чайки белоснежной…» Эти пластинки за четыре дня пасхальной недели ставятся, кажется, сотый раз. Всем они надоели, но тем не менее мотивы эти [52] так и напрашиваются сами, так и сверлят мозг. У всех бывают, я думаю, такие мотивы, которые обязательно наводят вас на какое-либо определённое воспоминание. Эти воспоминания как бы неразрывно связаны с мотивами. Упомянутые пластинки всегда нам напоминали начало нашего плавания, когда мы, полные самых розовых надежд, весёлые, огибали берега Норвегии; даже попав в ледяную западню, долго не падали духом; когда наш повар-поэт, набрав хор, целыми днями распевал сочинённую им большую поэму, которую, к сожалению, я не помню сейчас. Он очень уверенно говорил, что:
«Под флагом матушки России
Мы с капитаном в путь пойдём,
И обогнём брега Сибири
Своим красавцем кораблём…»
Наконец-то сходит вниз и Георгий Львович. Начинается обед: Ерминия Александровна разливает суп и угощает. Все сильно проголодались, так как привыкли обедать в 12 часов, а сейчас уже скоро 4 часа. Иногда кто-нибудь вымолвит слово, попробует пошутить, но не встретив поддержки, замолкает. Остающиеся особенно предупредительны с нами, уходящими, и усердно угощают то одним, то другим. Ведь это наш последний обед на судне за столом, как следует сервированным. Придётся ли уходящим ещё когда-нибудь так роскошно обедать ещё раз? А если и придётся, то всем ли? Обед проходит молча и грустно: все чувствуют себя не в своей тарелке. Как будто исполняя какую-то повинность, мы все сидим за этим парадным прощальным обедом.
Я поторопился наверх, чтобы взять ещё высоту солнца, так как горизонт начинал закрываться мглой. Солнце было красным, и всё предвещало перемену погоды. Нанеся наше место на свою карту, я отнес её, хронометр, секстан и остальные пожитки в каяк. Брал я с собой, кроме того, что было на мне, ещё две пары белья; остальное платье и бельё раздал остающимся: мне это уже не понадобится. Взял я последнюю маленькую вещичку и положил её в боковой карман: это была маленькая иконка Николая Чудотворца. Моя каюта приняла пустой, нежилой вид. Бросив последний прощальный взгляд на неё, я вышел на лёд. Все мы были одеты по-дорожному: высокие сапоги — у [53] кого кожаные, у кого тюленьи, а у иных — с парусиновыми голенищами. Все были в парусиновых брюках и рубахах поверх тёплой одежды и в шапках с наушниками.
Интересную картину представляли эти люди, собравшиеся в путь с лямками через плечо и лыжными палками в руках, а каяки длинной вереницей вытянулись по направлению на юг. Тёмные корпуса каяков с приподнятыми носами, с белыми парусиновыми «палками» по бокам напоминали вереницу уток, собравшихся лететь в тёплые края. Так и казалось, что сейчас они взмахнут этими белыми крыльями и понесутся к югу. Но увы, их надо тащить и при этом сильно налегать на лямку плечом. Поверх каяков лежал различный скарб, не поместившийся внутри: вёсла, лыжи, малицы, ружья, палатка и пр. и пр. Возы эти, по правде сказать, были довольно тяжёлыми. Слишком узки были полозья у нарт и они врезались глубоко в снег. Денисов уже все нарты попробовал тянуть и только сокрушённо покачивал головой. Но делать нечего. Я не желал пока ничего оставлять из взятого; к тому же это мы всегда успеем сделать. Ничего лишнего мы не брали, и всё это нам очень и очень пригодится. Провожать нас идут все буквально, не исключая и «Ульки», последней собаки, оставшейся в живых из шести гончих, взятых Георгием Львовичем из имения своего дяди. На судне никого не оставалось. Наконец вышел и Георгий Львович и встал сзади моего каяка, готовясь помогать тащить его. Все стоят и чего-то ожидают… Я снял шапку и перекрестился… Все сделали то же самое. Кто-то крикнул «ура», все подхватили, налегли на лямки, и мы тихо тронулись в наш далёкий путь… В то время ближайшая земля была от нас в 65 милях на StW. Это был мыс Флигели на Земле кронпринца Рудольфа. Но нас неуклонно относило от этой земли на север.