I. Сборы в санную экспедицию
[38]
К своему путешествию я начал готовиться 10 января 1914 г. Работы было много. Надо было сделать семь каяков, семь нарт, сшить или исправить одежду, сапоги, готовить провизию и пр. и пр. Неимение с собой необходимого материала и даже некоторых инструментов сильно осложняло дело. Для каяков и нарт приходилось выбирать лес далеко не доброкачественный, пилить его, делать медные заклёпки и даже инструменты. Кроме заклёпок, все соединения каяков скреплялись бензелями и весь остов оплетался сеткой из тонкой, но крепкой бичёвки. Когда остов был готов, его обшивали парусиной, на что пошли запасные паруса. Все эти работы производились в трюме на холоде до 30° R при свете жировых светилен, от которых было больше копоти, чем света. В большинстве случаев работать приходилось, несмотря на страшный холод, голыми руками, так как сама работа была мелкая, кропотливая, руки поминутно стыли и мы их отогревали над «коптилками». В особенности мучительна на холоде была клёпка остовов и обшивание их парусиной, когда холодная парусная игла, как раскалённое железо, оставляла волдыри на кончиках пальцев. Даже самые парусные иглы приходилось делать самим, и в конце концов в этой отрасли мы достигли почти искусства. Игла получалась крепкая, чистая, красивая, которую трудно было даже отличить от покупной. Мало-помалу трюм наш стал наполняться остовами каяков и нартами; оживление там царило с раннего утра и до поздней ночи, все были настроены бодро, шутили и пели песни. Каждый каяк первоначально рассчитывался на двух человек, не считая поклажи. Каждый давал своему каяку название: тут были «Чайка», «Нырок», «Пунога», «Чирок», «Глупыш» и прочие. Некоторое затруднение встретилось при окраске, так как в трюме на холоде красить было нельзя. Тогда был снят световой люк на юте, и через него все каяки по очереди были опущены в нижнюю кухню, где и были окрашены. С неделю в кухне можно было ходить только сильно согнувшись, почти на четвереньках. В марте месяце у носа судна образовалась во льду трещина, которая скоро расширилась до двух саженей. В этой полынье была произведена проба всех каяков, оказавшаяся очень удовлетворительной. Каяки были поместительны и [39] устойчивы. Конечно, материал для каяков был далеко неудовлетворительный и не такой, какой был бы желателен, а какой имелся налицо. Для продольных реек каяков употребляли ободранную обшивку потолка из палубной кают-компании. Это была старая, пересохшая ель, от которой, конечно, нельзя было ожидать особенной гибкости и упругости. На «шпангоуты» каяков большей частью пошли обручи с бочек, и только часть их была сделана из снятых с мачт и распиленных вдоль деревянных ракс. Поэтому-то и приходилось остовы каяков оплетать сеткой, чтобы придать им бо́льшую прочность. С материалом для нарт дело было ещё хуже. На полозья употребили столешницу от буфетного стола. Столешница эта была хотя и берёзовая, но тоже достаточно старая и хрупкая. Многие полозья из этой столешницы полопались ещё при загибании, почему пришлось часть полозьев сделать из ясеневых вёсел. При выборе материала для каяков и нарт несколько раз у меня были столкновения с Георгием Львовичем, столкновения дикие, о которых мне и сейчас неприятно вспоминать. Почему-то он был уверен, что путь нам предстоит небольшой, несерьёзный. Не раз он говорил мне, что пройдёт не более пяти-шести дней нашего пути, как мы уже будем в виду берегов Земли Франца Иосифа.
Наши заботы о прочности нарт и каяков он считал чрезмерными. Он даже долго отстаивал свою мысль, что для предстоящего пути не следует нам делать лёгких парусиновых каяков, а надо взять с собой обыкновенную промысловую тяжёлую шлюпку. В доказательство он ссылался на экспедицию лейтенанта Де Лонга. Не скажу, чтобы и я смотрел на свой предстоящий поход так оптимистически. Правда, я не ожидал тогда такого тяжёлого пути, какой был на самом деле, но около месяца пути я ожидал. Путь с тяжёлой шлюпкой, поставленной на нарты, в которую к тому же придётся наложить всякого груза около 60 пудов, я считал невозможным. Мы тогда не были даже уверены в своём месте, где мы находимся и где мы должны встретить землю. На судне у нас не было карты Земли Франца Иосифа. Для нанесения своего дрейфа мы пользовались самодельной сеткой, на которую я нанёс увеличенную карточку этой земли, приложенную к описанию путешествия Нансена. Про эту предварительную карточку сам Нансен говорит, что не придаёт ей серьёзного значения, а помещает её только для того, чтобы дать понятие об архипелаге Земли Франца Иосифа. Мыс [40] Флигели на нашей карте находился на широте 82°12′. К северу от этого мыса у нас была нанесена большая Земля Петермана, а на северо-запад — Земля Короля Оскара (см. прилагаемую карту). Каково же было наше недоумение, когда астрономические определения марта и первых чисел апреля давали наши места как раз на этих сушах, и в то же время только бесконечные ледяные поля по-прежнему окружали нас[1]. Ничто не указывало на присутствие близкой земли, даже медведи, которых за прошлый год мы убили 47 штук, в этом году не показывались. Не видно было обычных в прошлом году полыней и «разводьев», нигде не видно было и так называемого «водяного неба», указывающего на присутствие этих полыней за горизонтом. Горизонт был ясный, лёд медленно, спокойно совершал свой путь, и всё предвещало нам долгую трудную дорогу по торошеному льду с глубоким снегом.
Правда, в январе, когда южная часть неба только что начала розоветь, многие из нас, в том числе и я сам, видели на этом розовом фоне неба нечто похожее на землю, должно быть, очень отдалённую. Видно её было в течение нескольких часов; глубина в это время резко уменьшилась, а около судна бегало много песцов. Это мог быть мыс Флигели на Земле Кронпринца Рудольфа. Но с тех пор прошло уже много времени, нас отнесло далеко и продолжало относить всё дальше.
Надеясь увидеть где-нибудь хотя бы отдалённую землю, я перед уходом с судна, когда наступили ясные солнечные дни, часто лазил в обсервационную бочку, укреплённую на грот-мачте на высоте 80 футов. Напрасно я всматривался в горизонт: нигде не мог заметить ничего, кроме бесконечных торосов. Зато торосов было много: горизонт на юге, куда предстояло нам отправиться, в сильную подзорную трубу представлялся в виде сплошного частокола, через который, казалось, и не продерёшься с нашей поклажей более чем в шестьдесят пудов. Но, конечно, это только казалось издали, на самом же деле проход был, пробраться было можно, но каковы были эти проходы и какова вообще была вся дорога — это мы узнали только впоследствии. В то же время мы ведь предполагали проходить в день не менее 10 вёрст. [41]
В тихую ясную погоду приятно посидеть в обсервационной бочке, на высокой мачте. Чуть слышно шепчет ветерок в снастях, покрытых серебристым пушистым инеем. Как в белом одеянии лежит и спит красавица «Св. Анна», убранная прихотливой рукой мороза и по самый планширь засыпанная снегом. Временами гирлянды инея срываются с такелажа и, с тихим шуршанием, как цветы, обсыпаются вниз на спящую. С высоты судно кажется гораздо уже и длиннее. Стройный, высокий, правильный рангоут его кажется ещё выше, ещё тоньше. Как светящиеся лучи, бежит далеко вниз заиндевевший стальной такелаж, словно освещая заснувшую «Св. Анну». Полтора года уже спокойно спит она на своём ледяном ложе. Суждено ли тебе и дальше спокойно проспать тяжёлое время, чтобы в одно прекрасное утро незаметно вместе с ложем твоим, на котором ты почила далеко в Карском море у берегов Ямала, очутиться где-нибудь между Шпицбергеном и Гренландией? Проснёшься ли ты тогда, спокойно сойдёшь со своего ложа — ковра-самолёта, на родную тебе стихию — воду, расправишь широкие белые крылья свои и радостно полетишь по голубому морю на далёкий тёплый юг из царства смерти к жизни, где залечат твои раны, и всё пережитое тобою на дальнем севере будет казаться только тяжёлым сном?
Или в холодную, бурную, полярную ночь, когда кругом завывает метель и не видно ни луны, ни звёзд, ни северного сияния, ты внезапно будешь грубо пробуждена от своего сна ужасным треском, злобным визгом, шипением и содроганием твоего спокойного до сего времени ложа. С грохотом полетят вниз твои мачты, стеньги и реи, ломаясь сами и ломая всё на палубе?
В предсмертных конвульсиях затрепещет твой корпус, затрещат, ломаясь, все суставы твои, и через некоторое время лишь куча бесформенных обломков, да лишний свежий ледяной холм укажут твою могилу. Вьюга будет петь над тобой погребальную песню и скоро запорошит свежим снегом место катастрофы. А у ближайших ропаков кучка людей в темноте будет в отчаянии спасать, что можно из своего имущества, всё ещё хватаясь за жизнь, всё ещё не теряя надежды… Да, любопытно, что-то ждёт тебя «Св. Анна»? А пока ты ещё хороша! Пусть там, внутри тебя, уже началось разрушение, но оно незначительно пока. Это даже нельзя назвать разрушением. С болью в сердце [42] отрывается каждая доска от бесчисленных переборок твоих. Кучка людей всё теснее и теснее сбивается в глубине твоего трюма, отчаянно отбиваясь от беспощадной суровой стихии. Одна забота у них: как можно дольше растянуть провизию. Прошла вторая суровая зима. Нет больше бесконечных полярных ночей, нет темноты. С каждым днём солнце дольше и дольше остаётся над горизонтом, с каждым днём оно сильнее согревает, с каждым днём крепнут надежды у этой кучки людей, борющихся за жизнь. С утра до вечера хлопотливо бегают они от судна к каким-то странным повозочкам, стоящим около него в ряд, что-то прилаживают, что-то подгоняют. Если присмотреться внимательно, то эти повозочки, оказывается, состоят из двух частей: длинных узких саней, нарт на высоких копылах, на которых плотно на подушках установлены лёгкие парусиновые каяки, лодочки. Эти каяки служат кузовами повозочек. Каяки окрашены в чёрный цвет, что придаёт несколько мрачный вид им, и только боковые парусиновые «полки», которые плотно облегают каяки, несколько оживляют вид. Эти «полки» пришнурованы нижними сторонами к нащепам нарт, а верхними сторонами стянуты между собой поверх каяка так, что с одной стороны они крепко прижимают каяк к подушкам нарт, а с другой — защищают борта каяков от ударов о выступы ледяных глыб.
Все озабочены, все заняты. Остающаяся команда тоже принимает деятельное участие в наших сборах: кто портняжничает, кто сапожничает, а кто готовит и упаковывает провизию. Денисов, наш милейший гарпунёр-китобой, волнуется и хлопочет больше всех, хотя он остаётся на судне. Георгий Львович, Ерминия Александровна и Шленский заняты другим делом: они пишут. Боже мой! Что они пишут с утра и до вечера вот уже целую неделю? Мне иногда становится страшно, каких размеров, какого веса дадут они нам почту отсюда в тот далёкий мир, от которого мы так давно отрезаны, в тот мир, где люди живут и настоящим, а не только прошедшим и будущим, как у нас на «Св. Анне». Но, к моему удивлению, почта оказалась очень невелика, не более 5 фунтов.
Провизия наша не отличалась особенным разнообразием[2]. Сухари перед упаковкой были второй раз тщательно просушены. [43] Паковались они в двадцатифунтовые мешки, которые зашивались. Взяли мы с собой одну из трёх имевшихся на «Св. Анне» палаток. Палатка эта была большая, круглая и сравнительно с нансеновской очень тяжёлая: около полутора пудов. Впоследствии, когда она намокла и намёрзла, с ней было очень много возни, и ей не суждено было уцелеть до Земли Франца Иосифа. Но, во всяком случае, в первой половине путешествия она нам оказала неоценимые услуги, защищая и от холода, и от вьюги. Без неё нам было бы очень плохо. Из оружия мы взяли с собой: 2 магазинки, 3 промысловых норвежских винтовки, 1 двустволку-дробовик и 2 гарпуна, патронов разных — около 3 пудов. Если сюда ещё прибавить тёплую одежду, топоры, инструменты, посуду, лыжи, починочный материал и прочее, то выйдет, что, не считая веса каяков и самих нарт, нам предстояло тащить груза до 65 пудов.
Первоначально мы предполагали тащить каждую нарту по два человека. У каждого человека была своя лямка, сшитая из парусины, к которой прикреплена была манильская верёвка. Лямку одевали наискось на грудь через плечо, а верёвку привязывали за последний или предпоследний задний копыл нарты так, чтобы тянувший приходился у форштевня каяка и одной рукой мог поддерживать его, направляя в то же время нарту куда нужно, а другой рукой опирался бы на лыжную палку. Один становился по правую сторону каяка, а другой — по левую. Конечно, так идти было бы очень удобно, если бы наш путь не был изрезан сплошь торосами и если бы мы в снегу не увязали выше колен. Но, увы, мы очень скоро убедились, что такой способ передвижения на практике невозможен. Много, очень много времени прошло до тех пор, когда мы были в силах идти так, то есть таща каждую нарту по два человека.
Как я уже говорил, на «Св. Анне» не было нужных нам теперь карт. Пришлось их готовить, пользуясь всё той же картой Нансена[3]. Не было у нас никакой специальной литературы, кроме Нансена и одной книги Колчака «Льды Карского и Сибирского морей». Хотя перед отправлением нашим в экспедицию Георгий Львович купил за несколько сот рублей небольшую библиотечку, в которой были романы, повести, рассказы, старые журналы, но ни одной нужной нам книги. Немудрено, что все [44] наши сведения о Земле Франца Иосифа были почерпнуты только у Нансена. Знали мы, что почти двадцать лет тому назад через этот архипелаг прошли Нансен с Иогансеном, что они перезимовали в очень мрачной хижине на острове, который назвали островом Джексона; что на следующий год на острове Нордбрук, на мысе Флора, они встретились с Джексоном, который, кажется, очень недурно там устроился и провёл несколько зим. Знали, что когда-то на этом мысе были хорошие постройки, но был ли там кто-нибудь после Джексона, уцелели ли там его постройки, был ли там оставлен склад провизии, этого мы ничего не знали. Помнили, что Нансен хвалит охоту на этом мысе и вообще на Земле Франца Иосифа и ожидали там встретить таких моржей, которых хоть палкой бей по морде — а они не хотят проснуться; одним словом, мы знали всё то, что можно было узнать из краткого описания путешествия Нансена, которое было у нас. Зато эта книжка была у меня настольной. Я её прочёл несколько раз и многие места знал наизусть. Но мало того: так как эта книжка могла пригодиться на «Св. Анне», а взять её с собой я не мог, то из неё у меня были переписаны в записную книжку те места, в которых Нансен описывает свой путь по этой земле, различные приметные места, по которым я мог бы ориентироваться. Конечно, это мне пригодилось бы, если бы я попал на путь Нансена. В ту же записную книжку у меня были записаны склонения солнца и уравнения времени на полтора года. Поскольку на судне у нас не было «Морского альманаха» на 1914 год, эти данные мы извлекли из одного специального английского издания, случайно оказавшегося в куче различных лоций и старых карт, купленных вместе с судном у прежнего владельца. Но ведь с Земли Франца Иосифа нам предстоял ещё путь к Шпицбергену, и насчёт этой земли наши познания были ещё слабее. В том английском издании, откуда выбрал я склонения солнца и уравнения времени, опять же случайно мы нашли около 10 или 12 пунктов Шпицбергена с обозначением их широты и долготы. Эти пункты и были нанесены мною на приготовленную соответствующую сетку. Что из себя изображал каждый из этих пунктов — был ли он островом, мысом, горой или губой — этого мы не знали, и это должно было показать будущее. Пока же все они были нанесены на сетку крестиками, и наша фантазия могла соединять эти пункты совершенно произвольными линиями. [45]
Кроме указанных сведений о Земле Франца Иосифа мы ещё знали, что Британским каналом лет четырнадцать тому назад прошло судно герцога Абруцци «Стелла Поляре», а в 1912 году лейтенант Седов предполагал высадиться на какой-то из этих островов, после чего судно должно было вернуться в Архангельск, а он — отправиться к полюсу.
Накануне нашего выступления в поход Георгий Львович позвал меня к себе и прочитал мне черновик предписания, составленного им. Вот это предписание, сохранившееся у меня и по сей день.
10 апреля 1914 года.
Предлагаю Вам и всем нижепоименованным согласно Вашему и их желанию покинуть судно с целью достижения обитаемой земли, сделать это 10-го сего апреля, следуя пешком по льду, везя за собой нарты с каяками и провизией, взяв таковой с расчётом на два месяца. Покинув судно, следовать на юг до тех пор, пока не увидите земли. Увидав же землю, действовать сообразно с обстоятельствами, но предпочтительно стараться достигнуть Британского канала между островами Земли Франца Иосифа, следовать им, как наиболее известным, к мысу «Флора», где, я предполагаю, можно найти провизию и постройки. Далее, если время и обстоятельства позволят, направиться к Шпицбергену, не удаляясь из вида берегов Земли Франца Иосифа. Достигнув Шпицбергена, представится Вам чрезвычайно трудная задача найти там людей, о месте пребывания которых мы не знаем, но, надеюсь, на южной части его это Вам удастся, если не живущих на берегу, то застать где-нибудь промысловое судно. С Вами пойдут согласно их желанию следующие тринадцать человек из команды[4].
Место
судовой
печати
10 апреля 1914 г. в Северном Ледовитом океане. φ = 82°55'.5 с.ш., λ = 60°45' в.д.
Вот тот официальный документ, на основании которого я должен был выступить во главе части команды шхуны «Св. Анна». [46]
В этот же день всем нам был произведён подсчёт заработанных денег, которые нам должен был уплатить действительный владелец судна, давший средства на экспедицию, московский землевладелец генерал-лейтенант Б. А. Брусилов. В правильности подсчёта мы все расписались.
Уже поздно вечером Георгий Львович в третий раз позвал меня к себе в каюту и прочитал список предметов, которые мы брали с собой и которые, по возможности, должны были вернуть ему. Вот этот список, помещённый на копии Судовой роли:
2 винтовки Ремингтон, 1 винтовка норвежская, 1 двуствольное дробовое ружьё центрального боя, 2 магазинки шестизарядные, 1 механический лаг, из которого был сделан одометр, 2 гарпуна, 2 топора, 1 пила, 2 компаса, 14 пар лыж, 1 малица 1-го сорта, 12 малиц 2-го сорта, 1 совик, 1 хронометр, 1 секстан, 14 заспинных сумок, 1 бинокль малого размера.
Георгий Львович спросил меня, не забыл ли он чего-нибудь записать. По правде сказать, при чтении этого списка я уже начал чувствовать знакомое мне раздражение, и спазмы стали подступать к моему горлу. Меня удивила эта мелочность. Георий Львович словно забыл, какой путь ожидает нас. Как будто у трапа судна будут стоять лошади, которые и отвезут рассчитавшуюся команду на ближайшую железнодорожную станцию или пристань. Неужели он забыл, что мы идём в тяжёлый путь по дрейфующему льду к неведомой земле при условьях худших, чем когда-либо кто-либо шёл? Неужели в последний вечер у него не нашлось никакой заботы поважнее, чем забота о заспинных сумках, топорах, поломанном лаге, пиле и гарпунах. Мне казалось тогда, что другие заботы сделали его последний день несколько вдумчивее, серьёзнее… Я сдержал себя и напомнил Георгию Львовичу, что он забыл записать палатку, каяки, нарты, кружки, чашки и ведро оцинкованное. Палатка была записана сразу же, а посуду решили не записывать. «Про каяки и нарты я тоже не пишу, — сказал он, — по всей вероятности, они к концу пути будут сильно поломаны, да и доставка их со Шпицбергена будет стоить дороже, чем они сами в то время. Но если бы вам удалось доставить их в Александровск, сдайте их на хранение исправнику». Я согласился с ним. [47]
Сильно возбуждённый ушёл я из каюты командира вниз. По дороге остановил меня Денисов вопросом, где я буду вскрывать почту: в России или в Норвегии? Это было для меня последней каплей, и я уже не выдержал: наговорил ему целую кучу дерзостей и посулил за первыми ропаками побросать в полынью и почту, и сумки, и пилу, и чашки с кружками, так как далеко не уверен, доберусь ли я до почтового поезда в России или в Норвегии. Денисов удивленно вытаращил на меня глаза и грустный ушёл к себе. Мне стало стыдно за свою вспышку. Денисов спрашивал меня, как писать адрес на письме жене в Норвегию, но он попал в неудачную минуту. Денисова я любил более других. Он всегда со мной был таким предупредительным, так всегда охотно помогал мне без всякой даже просьбы с моей стороны, так старательно и горячо принимал участие в моих сборах. За что я обидел его? Я послал попросить его вниз и извинился перед ним, объяснив причину своей вспышки. Я растолковал ему, что не знаю сейчас, куда удастся нам попасть: в Россию или в Норвегию, но обещал ему, что во всяком случае, куда бы я ни попал, постараюсь, чтобы почта вся дошла до своего назначения.
Денисов ушёл примирённый.
Сумерки уже сгущались в тёмном помещении. Все укладывались спать. Грустно и тоскливо сделалось мне. Как будто я уже очутился среди безграничных полярных полей, без возврата назад и с неизвестностью впереди. В тот памятный для меня мрачный вечер накануне моего ухода с судна я уже с тревогой перебирал в уме своих спутников. Я сомневался и тогда в их здоровье и выносливости. Одному из них уже было 56 лет, все почти жаловались на ноги; у одного даже открылись на них раны, у другого была грыжа, у третьего болела сильно грудь, и кашель не давал ему спать всю зиму, у всех была сильная одышка и сердцебиение.
Да, тоскливо, одиноко чувствовал я себя в тот поздний вечер. Я думаю, это было предчувствие чего-то тяжёлого, неотвратимого.
Примечания
- ↑ По исследованиям экспедиций герцога Абруцци и Циглера-Балдвина земли эти не существуют. Л. Б.
- ↑ См. точный список в предыдущем «Очерке экспедиции лейтенанта Брусилова», составленном Л. Л. Брейтфусом.
- ↑ Карта, приложенная к труду «Среди полярных льдов во мраке ночи».
- ↑ Далее идёт список лиц, помещённый выше в «Очерке экспедиции».