V. Земля!
[100]
Понедельник, 9 июня. Вчера ветер продолжал дуть NW и WNW. Хотя днём была пасмурная погода, всё же удалось взять высоту солнца: широта получилась 80°52′ и долгота 40°20′, но в последней я не уверен по-прежнему. Вечером, около 9 часов, я по обыкновению забрался на высокий ропак посмотреть на горизонт. Кроме обычных островов, которые мы много раз видели кругом и которые в конце концов оказывались торосами или облаками, на этот раз я увидел на SO от себя при хорошем горизонте что-то такое, от чего я в волнении должен был присесть на ропак и поспешно начать протирать и бинокль, и глаза. Это была резкая серебристо-матовая полоска, немного выпуклая вверх, идущая от самого горизонта и влево постепенно теряющаяся. Самый «носок» её, прилегающий к горизонту, особенно резко и правильно выделялся на фоне голубого неба. Цвета он был точно такого же, какого бывает луна днём, и даже похоже было, как будто из-за горизонта чуть показалась луна, но почему-то левая половина сегмента этой луны постепенно тускнела и исчезала, в то время как правая половина по мере приближения к горизонту становилась резче. Эта светло-матовая правильная полоска была похожа на аккуратный нежно-белый мазок тонкой кистью по голубому полю. Пожалуй, нечто похожее я видел и 5 июня почти в том же направлении, только тогда я их называл облачками, их было два и они были не так ясно видны. Но [101] тогда и горизонт был хуже. Ночью я раз пять выходил посмотреть в бинокль и каждый раз находил этот кусочек луны на своём месте; иногда он был яснее, иногда слабее виден, но главнейшие признаки, то есть цвет и форма, оставались те же.
Я удивляюсь, как никто из моих спутников ничего не видит. Какого труда стоит мне сдержать себя, не вбежать в палатку, не закричать во весь голос: «Что же вы сидите чучелами, что вы спите, разве не видите, что мы почти у цели, что нас подносит к земле?» Мне хочется растормошить своих спутников, хочется говорить и говорить о земле, так как я уверен теперь, что это земля. Но я почему-то сдерживаю себя, ухмыляюсь и думаю: нет, дорогие мои, увидите сами! Но спутники мои не замечают земли, не замечают и моего волнения. Я и премией, назначенной за увиденную землю не могу заинтересовать их. По-прежнему большинство их апатичны, малоподвижны и вместо наблюдений за горизонтом предпочитают или спать, или, забравшись с ногами в малицы, заниматься охотой за «бекасами».
Утром погода была на редкость хорошая и земля была видна ещё яснее. Мне припоминается, что Нансен описывает виденную им отдалённую землю, кажется, Кронпринца Рудольфа, в виде матового щита, лежащего выпуклостью вверх. Но ведь наша земля — такой же матовый щит, лежащий выпуклостью вверх, только видна одна правая половина его: но это зависит от направления, с которого мы видим землю, и от освещения.
Но как же не похожа эта земля на то, что я ожидал увидеть, всматриваясь в горизонт почти два месяца!
Эта земля какая-то сказочная, фантастическая, почти такая же далёкая от действительности, как картина. Её странный ненатуральный, лунный цвет и правильная, как по лекалу, очерченная форма совершенно не дают понятия о расстоянии, какое отделяет нас от этой земли.
Утром, при очень хорошей погоде, кроме замеченной вчера земли, которая, по-видимому, не очень высока, левее её, на О, были видны ещё несколько отдельных вершин. Эти вершины были гораздо дальше, но при этом значительно выше первой земли. Это были уже не ледники, а высокие гористые острова синевато-тёмного цвета. Вершины их временами закрывались туманом, очертания были неопределёнными и, должно быть, благодаря струящемуся влажному воздуху [102] казалось, что эти очертания вершин колеблются. Однако в целом они не меняли своей формы.
До этих гористых островов должно быть очень далеко, и если мы их видим, то только потому, что слишком хороша сегодня погода и слишком они высоки.
Местами между вершинами едва были заметны ледники, но только потому, что они рисовались на фоне тёмных гор. Сравнивая эти отдалённые ледники с ледником, замеченным вчера, становится ясно, насколько он ближе к нам. Но сколько же миль может быть до этой ближайшей земли? Трудно, почти невозможно сказать. Глаз не привык определять расстояния до таких «лунных» островов. Я скорее определил бы расстояние до тех дальних гористых островов, — ну, что-нибудь около 50 или 60 миль. Но до этого ближайшего, право, не могу определить.
Иногда, когда я представлю его себе мысленно невысоким, сажени четыре над уровнем моря, гладким, как каток, тогда он кажется мне совсем недалеко — миль пять-шесть. Но сейчас же мне покажется очень уж неестественной его гладкая ледяная поверхность; мне представляется, что он гораздо выше, и что из-за горизонта мне видна только самая выпуклость его, кажущаяся такой идеально ровной только благодаря большому расстоянию. И тогда я готов дать до этого «лунного острова» и все 25—30 миль. Но во всяком случае мы сейчас ближе к земле, чем были когда-либо почти за два года. Слава тебе, господи! Но вопрос в том, как мы будем добираться до этой земли. Как бы это трудно ни было, а добираться всё же надо.
Сегодня я взял хорошую полуденную высоту солнца и получил широту, как и вчера, 80°52′. Ветер сегодня S. Должно быть, благодаря ему наше движение на юг приостановилось. Сейчас четвёртый час дня. Мы пообедали и укладываемся, так как немедленно пойдём к земле. Я взял ещё высоты солнца и, проложив сомнерову линию, получил незначительную подвижку на О (около двух миль) против вчерашней точки. Несмотря на S ветер, мы приближаемся к острову, что видно и по вытравленному линю. Здесь есть приливное и отливное течения. Глетчер сейчас виден яснее, чем вчера: его поверхность ослепительно бела и ровна.
(10 ч. вечера). Шли мы сегодня до девяти часов и прошли версты три-четыре. На общем совете решено не ставить палатки, пока не доберёмся до острова. Это мы хотим сделать для того, [103] чтобы меньше терять времени на сборы и чтобы меньше спать. Не знаю только, выдержим ли мы свой характер и выполним ли своё доброе намерение.
Полыньи так быстро разводятся, что через некоторые успевали перетащить только один или два каяка, а третий уже приходилось спускать в воду вместе с нартами и грузом наверху и на лямках перетаскивать на другую сторону. Много «выстаёт» тюленей, даже в маленьких «разводьях», много летает нырков, и все летят или к острову, или от него. Перешли совершенно свежий медвежий след и несколько более старых. Всё это очень подбадривает нас и придаёт совершенно новый характер нашему путешествию. Ведь теперь мы идём к земле, причём к земле уже видимой. Вчера удалось убить тюленя и трёх нырков, которых сегодня и ели. Попробовали сделать силок для ловли изводящих нас белых чаек, но из этих истеричек ни одна не соблаговолила засунуть свою лапу в петлю. Сейчас мы ночуем почти под открытым небом, только положив на лёд лыжи и сделав навес из парусов.
Вторник, 10 июня. Вечер. Сидим в палатке, хотя до острова не только не дошли, но, по всей вероятности, даже стали дальше от него, чем были вчера. Благими намерениями ад вымощен… Погода туманная, временами идёт мокрый снег, иногда переходящий в мелкий дождь. Ветер с утра S. Снялись в 8 часов утра и до 3 часов дня прошли не более двух-трёх вёрст. Снег мокрый, липкий; «не дорога, а клей», — говорят мои спутники. Про переправы и вспоминать неприятно: ни пешком, ни вплавь. Перемокли, измучились и решили ставить палатку и обедать. Убили тюленя, от которого собрали две миски крови и из этой крови и нырков сделали очень хорошую похлёбку.
Когда мы варим чай или похлёбку, то обыкновенно шутить не любим. Варить, так варить, говорим мы, и закатываем и чаю, и похлёбки по полнёшенькому ведру, вплоть до краёв. А ведро у нас большое, в форме усечённого конуса. Остатков от этих порций обыкновенно не бывает. Сегодня утром мы съели ведро похлёбки и выпили ведро чая; в обед съели ведро похлёбки и выпили ведро чая, а сейчас на ужин мы съели больше чем по фунту мяса и дожидаемся с нетерпением, когда вскипит наше ведро чая. Мы бы, пожалуй, не прочь и сейчас сварить и съесть ведро похлёбки, но стесняемся: надо «экономить»… Кроме перечисленных порций пищи, каждый из нас [104] ежедневно получает по фунту сухарей. Аппетиты у нас не волчьи, а гораздо больше — это что-то ненормальное, болезненное.
В мрачные минуты нам приходит в голову примета, что такая необычайная жадность, как у нас теперь, обыкновенно бывает перед сильной голодовкой. Упаси нас, господи, от этого!
Но, несмотря на то что пищей мы теперь не обижены, как это видно из указанных порций, вчера была обнаружена пропажа 7 фунтов сухарей. Заметить такую пропажу у нас нетрудно, так как все сухари зашиты в одинаковые двадцатифунтовые мешки. Такого мешка нам хватает на два дня. Подобные пропажи, но в меньшем размере, я замечал и раньше, и надо ли говорить, как они меня огорчают, даже раздражают. Я объявил, что за пропажу будут отвечать все, так как я буду принуждён уменьшить порции.
Но если я кого-нибудь поймаю на месте преступления, то собственноручно застрелю негодяя, решившегося воровать у своих товарищей, находящихся и без того в тяжёлом положении. Как ни горько, но должен сознаться, что есть у меня в партии три или четыре человека, с которыми мне ничего не хотелось бы иметь общего. Не стоит говорить об этом: теперь бы только скорее добраться до берега.
С каким страстным нетерпением мне хочется попасть на этот остров! На нём окончится наш двухгодовой дрейф со льдом, а вместе с тем окончится наша постоянная зависимость от ветров, течений и полыней. Мы уже будем сами располагать своим движением вперёд. Возможно, там мы найдём свободную полосу воды у берега, по которой быстро поплывём, куда нам надо. Там мы увидим множество птиц, моржей и, может быть, даже медведей.
На острове мы собираемся устроить себе хорошую «баню». Шутка ли сказать: за два месяца своего пребывания на льду мы ни разу не мылись и, конечно, имеем ужасный вид. Сначала я как-то не обращал на это внимания, но однажды, беря высоту солнца, я в большом зеркале секстана случайно увидел свою физиономию и прямо-таки испугался. Какая-то чёрная, блестящая, как шагрень, плёнка лупилась на моей физиономии и отставала целыми пластами. Я думал, что это только копоть, но потом убедился, что грязь лупится вместе с тонкой плёнкой кожи. Таковы были все мы.
Когда же мы стали сдирать эту плёнку, отстававшую только местами, то стали похожи на [105] татуированных. Про ту единственную пару белья, которая была на нас, про брюки, тёплые вязаные рубашки и пиджаки и говорить нечего: они вполне соответствовали тому телу, которое покрывали. Вся наша одежда сплошь кишела «бекасами», то есть насекомыми, и я думаю, что вязаная рубашка по ровному месту могла бы далеко уползти самостоятельно.
В палатке частенько можно наблюдать картину, как все сидят в кружок и, изредка перекидываясь отрывистыми фразами, с самым глубокомысленным видом заняты «охотой за бекасами». Страшно сосредоточенный вид… Охота эта преимущественно происходит по вечерам и потому называется «вечерними занятиями».
Не мылись мы по разным причинам: во-первых, не было мыла, во-вторых, не было воды, часто даже для питья, не говоря уже про умывание или стирку, а в третьих, было холодно. Некоторые же даже просто дали «обет» не мыться, пока не дойдём до берега. А кто же мог предполагать, что мы увидим этот берег только через два месяца? Немудрено, что все частенько чувствовали потребность поохотиться, а совместное спаньё в малицах, конечно, способствовало равномерному распределению «дичи». «Охота» эта удивительно всех объединяла и все споры в это время обыкновенно прекращались. Но довольно этой темы.
После обеда я с тремя товарищами пошёл на разведку. Картина нам представилась сравнительно благоприятная. За четырьмя полыньями, через которые нам предстоит завтра переправиться, дорога будет лучше. Совершенно особенный лёд: ропаки на нём чёрные, грязные, с приставшими кусками водорослей, песка и даже камней. Несколько камешков, водорослей и две маленькие палочки мы даже захватили с собой как первые дары земли, как масличную ветвь. Снег на этом льду уже сильно разъеден и стаял; дорога сравнительно хорошая. Видели много совершенно свежих медвежьих следов. А погода по-прежнему сырая и туманная. Идёт мокрый снег, почти дождь. Ветер S.
Среда, 11 июня. Сегодня сделали хороший переход — вёрст шесть. Стоим сейчас, вечером, на льдине, опять окружённой полыньями и мелко битым льдом. Утром ветер был слабый NO, но к вечеру перешёл к N и покрепчал. Горизонт немного очистился, и можно было видеть наш остров-глетчер, хотя и плохо. Не могу разобрать, три ли отдельных небольших острова перед нами или это один большой, но с тремя выпуклыми ледниками. Ближайший ледник от нас сейчас на S; по-видимому, нас [106] со льдом подало течением немного на О, так как увидели мы этот остров, или, вернее, западную оконечность его, на SO. Расстояние до него, как и раньше, определить не могу; очень необычайная странная форма и обманчивый цвет положительно не дают понятия о расстоянии. Убили маленького тюленя и нырка. Опять болят глаза. Никогда, кажется, мои глаза не привыкнут к этому свету, хотя, казалось бы, пора привыкнуть.
Земля Александры (ледник Уорчестер), видимая на SO со льда на расстоянии 10 миль.
Четверг, 12 июня. Тяжёлый день. Во-первых, у семи человек, а в том числе и у меня, продолжают болеть глаза, и болят так, как никогда. Во-вторых, за день прошли мы не более двух вёрст. Всё время ушло на переправы через полыньи, забитые мелкобитым льдом и шугой. Приходится спихивать каяки вместе с нартами и грузом в эту кашу, самому садиться верхом на груз и, расталкивая лёд веслом, перебираться через полынью. Такие тяжёлые переправы попадаются на каждом шагу.
Во время одной из переправ случилось несчастье — иначе я не могу назвать потопление одной из двух имеющихся у нас винтовок «Ремингтон». Утопил Луняев с помощью Смиренникова. Это разгильдяйство и нерасторопность страшно возмутили меня. К стыду своему, должен признаться, что не мог сдержать себя и на этот раз кое-кому попало порядочно. Кто войдёт в моё положение, тот не осудит меня. Это уже второе ружьё, утопленное моими разгильдяями за время нашего пути по льду. Осталась только одна такая же винтовка, для которой у нас ещё много патронов. [107] Маленькую магазинку считать нечего, так как для неё не более 80 патронов осталось. Остаться же в нашем положении без винтовки вряд ли захотел бы здравомыслящий человек. Кроме упомянутых двух оставшихся винтовок, мы имеем ещё дробовку-двустволку, но эту нельзя назвать серьёзным ружьём там, где из-за каждого ропака можно ожидать увидеть медведя.
Сегодня ясная солнечная погода при слабом N ветре. Пробовал определиться, но из этого ничего не вышло: вместо солнца вижу какое-то расплывшееся пятно, а горизонта и совсем не вижу. Ох, эти глаза! Они заставляют меня бездеятельно сидеть в то время, когда нужно идти и идти вперёд. Остров, по словам наиболее зорких, сегодня виден очень хорошо, но я ничего не могу разобрать.
Часов в пять Губанов с Максимовым ходили на лыжах на разведку вёрст за шесть. С того места, докуда они дошли, по словам Губанова, на острове даже можно разобрать некоторые подробности. Сегодня, когда мы переправились через полынью, мимо нас пролетели два раза гаги. Это уж много лучше чаек и нырков. Летели они от острова. Вообще, все птицы летят по этому направлению и это даёт мне право надеяться, что видимый нами остров не такой уж мёртвый и пустынный, как он кажется.
Тюленей сегодня не видно. Запас этого мяса вышел весь и сегодня на обед было роздано сваренное раньше медвежье мясо. На ужин же варили похлёбку из сушёного медвежьего мяса. Есть можно, но когда похлёбка остынет, она имеет неприятный запах и привкус. Сахар у нас вышел весь уже несколько дней тому назад. Теперь мы пьём чай с ржаными сухарями и находим, что если и дальше будет так продолжаться, то было бы недурно. Но увы! Запасы чая и сухарей у нас быстро уменьшаются; чая осталось только на несколько дней.
Идти приходится теперь так: с высокого тороса сначала намечаешь путь, выбирая места, где возможно перейти или переплыть; стараешься выбирать льдины по возможности большие. Часто приходится, перебросив на другую сторону канала длинную лямку, самим переходить по зыбкому мелкому льду на лыжах; перейдя канал, перетягивать через него каяки на лямках. При этом каяки кренятся и застревают в каше; большого труда стоит их вытянуть на лёд. Поминутно то тот, то другой проваливаются, но, вылив из сапог воду, сейчас же принимаются за прерванное дело. А остров почти так же далеко, как был и раньше. [108]
Пятница, 13 июня. Ветер SSW. Снялись в 8 ч. утра и шли до 6 ч. 30 м. вечера с часовой остановкой на обед. Прошли за день вёрст восемь. На этот раз попадаются большие льдины, покрытые глубоким снегом. Под снегом много воды, по-прежнему морской.
Провизии становится маловато. Вчера я писал, что чая остаётся на несколько дней, а между тем сегодня вечером пришлось высыпать в ведро последнюю заварку. Утром завтракали только чаем с сухарями, обед состоял из сухарей и тёплой воды, разбавленной консервированным молоком, но к ужину удалось убить трёх нырков, из которых и сварили похлёбку, прибавив в ведро немного бульону Скорикова. Часть этой похлёбки оставили на завтра.
В одной полынье «выставали» тюлени, но убить не удалось ни одного.
Во время переправы через полынью мы были напуганы внезапно высоко выскочившим из воды большим «зайцем»[1]. Он, должно быть, в свою очередь, испугался спущенных на воду каяков.
К вечеру «зрячие» увидели остров, так как горизонт немного прояснился. На этот раз он был уже опять на SO. Лёд, по-видимому, носит взад и вперёд около острова приливом и отливом. Вот причина такой массы мелко битого льда в полыньях. Воображаю, сколько этой гадости, этой каши ближе к острову! Губанов всё уверяет меня, что остров виден лучше, но я этого не замечаю.
К вечеру SSW ветер посвежел и пошёл не то град, не то крупа.
Суббота, 14 июня. Ветер тот же. Погода опять мглистая и холодная. Снялись в 9 ч. утра и шли до 12 ч. дня, пройдя четыре версты.
Выйдя на тонкий лёд, Кондрат, шедший в передних нартах, внезапно провалился в лунку, сделанную тюленем и занесённую снегом. Он провалился основательно, запутался в лямке и его прикрыло нартами. Все бросились на помощь, обрезали лямку, оттащили нарты и выволокли Кондрата, промокшего до нитки и хлебнувшего даже воды. Пришлось ставить палатку и отогревать утопленника.
Сегодня осталось у нас сухарей на десять человек только три пуда. Охота в последнее время становится менее удачной, чем ранее. На обед сегодня были у нас сухари и горячая вода, в которой развели последнюю баночку консервированного молока.
На общем «совете» постановили идти на разведку как можно дальше, и если [109] результат разведки окажется неблагоприятным, то бросим палатку и всё, что только возможно, и почти с пустыми каяками пойдём быстрее. Жаль бросать наше имущество: топоры, гарпуны, палки, запасные лыжи, тёплую одежду и обувь, каждую пустую жестяную банку; конечно, из всего этого составляется порядочный груз, но в то же время как всё это будет нам нужно, прямо необходимо, если бы нам пришлось зимовать на этих островах. А зимовать, по всей вероятности, придётся.
Пошли на разведку. Отойдя на версту от стоянки, увидели в полынье «выстающих» тюленей. Решили подождать. Опять фортуна улыбнулась нам в решающий момент. Посидев немного у полыньи, убили двух тюленей, и ужин был у нас великолепный. Все повеселели и решили подождать бросать наше имущество. Не судьба!
Понедельник, 16 июня. Вчера прошли не более 2 вёрст. В той полынье, где убили третьего дня двух тюленей, вчера утром убили ещё двух. Переправились через полынью и решили остановиться вследствие густого тумана. В такую погоду и по такому льду идти прямо опасно. Можно зайти в такую кашу, что и не выберешься обратно. Пока ставили палатку и разводили огонь, Луняеву удалось в течение часа убить пять тюленей. Счастливая полынья! Зверя «выстаёт» на редкость много. Можно было бы настрелять тюленей и гораздо больше, но пока запас у нас и без того велик. Насколько удалось мне рассмотреть место нашей стоянки, мы находимся на небольшой льдине, окружённой со всех сторон мелко битым льдом. Нигде не видно дороги. Положение неважное, и ветер, как назло, дует уже несколько дней S и, пожалуй, нас отжимает от острова. Придётся подождать пока, благо тюленей много. Может быть, ветер переменится и подожмёт нас поближе к острову или хотя сожмёт эту отвратительную кашу из мелко битого льда. Что делать, что предпринять? Дожидаться ли улучшения дороги или случайной попутной полыньи, или побросать всё и на лыжах с котомками за плечами пойти к острову? Но невозможно остаться без каяков. Нам могут попасться пространства чистой воды, через которые невозможно будет перебраться иначе, как в каяках. Сделали опыт: в один каяк положили всё наше имущество и пробовали тянуть восемь человек. Опыт оказался, как я и ожидал, неудачным; перегруженные нарты в этом талом глубоком снегу так завязают, что восемь человек тянут их с таким же усилием, как и трое нарт, не говоря [110] уже про то, что через день такого пути наши и без того поломанные нарты, окончательно оказались бы негодными. А без нарт пришлось бы бросать и каяк. Этот опыт окончательно укрепил меня в решении — из оставшихся трёх каяков не бросать ни одного. Лучше будем идти медленно, но без риска в один прескверный день очутиться на льдине, окружённой со всех сторон водой и не имея возможности переплыть на остров. Не надо отчаиваться. Понемногу, но настойчиво, мы должны когда-нибудь подойти к острову и подойти со всем оставшимся необходимым имуществом. В сущности, мы не так уже много времени и идём; всего только семь дней, как увидели остров и за это время, конечно, подвинулись к нему порядочно. Раньше его можно было рассмотреть только в бинокль, а теперь, когда туман рассеивается, его видно хорошо и простыми глазами. Нужды нет, что он кажется таким неестественным. Должно быть, он и вблизи такой же. Насколько я помню, Нансен после того, как увидел Белую Землю, полмесяца ещё шёл до неё. А у него оставались ещё собаки, которые помогали хорошо тянуть. Да и нарты у него были не нашим чета. Нет, что бы мне ни напевали «лыжники», а каяков я не брошу, или, по крайней мере, своего каяка не брошу. А если из них кто-нибудь думает иначе, то я их насильно к себе и к каякам не привязал. Так я и объявил своим спутникам. В 6 ч. вечера мы снялись и пошли вперёд. За два с половиной часа прошли вёрст пять. Пришлось остановиться, т. к. лёд опять начало разводить. Остановились на большой старой льдине. На этой льдине нашли первый раз в этом году совершенно пресную воду. Только что успели поставить палатку, как прибежавший Кондрат сообщил, что за ропаками лежит большой морж. Взяли винтовки и пошли. Морж лежал у самой полыньи и временами поднимал голову, прислушиваясь к чему-то. Как мы осторожно ни подкрадывались к нему, он ушёл в воду до выстрела. Осмотрев лежбище, мы убедились, что здесь лежало несколько моржей. Под их тушами были большие проталины, сильно запачканные навозом. Появление моржей очень обрадовало нас. Туман держится весь день. Определиться и сегодня не удалось.
Вторник, 17 июня. Сегодня замечательный день. На меня сегодня свалилась, как «на бедного Макара» такая «шишка», от которой долго, кажется, я не приду в себя. Вчера вечером два человека, фамилии их называть не буду, вызвались утром, [111] часа в 4, отправиться на поиски дороги и попросили взять с собою по обыкновению на всякий случай сухарей. Это у нас всегда было принято делать для предосторожности. Утром я проснулся в половине четвёртого и разбудил разведчиков, после чего опять заснул. Проснувшись к завтраку, я узнал, что разведчиков ещё нет. В 12 час. дня я уже начал беспокоиться, и мы решили пойти по их следам на поиски. Может быть, лёд как-нибудь переставило и они не могут попасть обратно. Когда мы стали собираться на поиски, то обнаружили очень неприятный сюрприз: оказалось, что разведчики взяли с собой пару лучших сапог Луняева, почти все тёплые вещи, принадлежащие Максимову, мешок сухарей весом в 23 фунта, двустволку и все, около 200 штук, дробовые патроны. Я бросился к своему каяку и увидел, что они взяли ещё дюжину коробок спичек, бинокль, единственный имеющийся у нас, очень полезный, так как при нём был маленький компасик и запаянную жестяную банку с почтой и документами всех нас. Не забыли «разведчики» прихватить и единственные наши карманные часы, принадлежащие Смиренникову. Одним словом, наши товарищи снарядились основательно. Взяли они и мои очень хорошие лыжи, оставив мне взамен их ломаные. В общем, никто из нас не был обижен, никто не забыт. Не могу описать нашего негодования при этом открытии. Все порывались сейчас же бежать на лыжах в погоню за ворами и если бы их теперь удалось настигнуть, то, безусловно, они были бы убиты. Но я остановил пылких товарищей по несчастью. Остановил не потому, что жалел ушедших, а потому, что погоня была бы бесполезна. За восемь часов беглецы, по всей вероятности, ушли так далеко, что догнать их было бы невозможно, не говоря уже про то, что тогда мы потеряли бы и оставшееся наше имущество, т. к. лёд всё время переставляется и обратно дорогу к каякам между торосами нам не найти. Да и следы беглецов скоро были бы потеряны. Пришлось примириться с создавшимся положением и подумать о дальнейшем движении. Волей-неволей теперь приходилось бросить палатку и одни нарты с каяком. Без палатки обойтись нетрудно, но с двумя каяками на восемь человек уже будет труднее. Самое большое на них могло поместиться семь человек и то если связать оба каяка вместе и не брать на них нарт. Бросили мы каяк, написав на нём предварительно «Св. Анна», бросили нарты, палатку и ещё кое-что и [112] отправились в путь. Нарты теперь стали лёгкие. В передние нарты впряглись четыре человека, в задние три, а я на лыжах пошёл вперёд, разыскивая дорогу и более удобные переправы. Видали девять штук гаг, летевших с острова одна за другой, а на большой поляне видели тюленей, вылезших на лёд. Как только они завидели нас, то сейчас же шмыгнули в лунки. Пройдя версты три, у нас сломались одновременно двое нарт. Одни нарты ещё можно было исправить скоро, но у других поломка оказалась серьёзнее. Пришлось остановиться, а четыре человека вернулись обратно за брошенными нартами и часа через два притащили их. Напившись чая, заварку которого нашли, перебирая патроны, мы усиленно принялись подгонять нарты к каяку и чинить поломанные. В 10 час. вечера отправились далее. Полнейший штиль и туман.
Среда, 18 июня. Ночью шли до 3 часов и прошли ещё вёрст 5. Дорога сносная: начинают попадаться полянки, с которых снег почти стаял. Преимущественно — это молодой лёд. Закинув за спину магазинку, я ухожу далеко вперёд, забираюсь на высокие тороса и выбираю дорогу. Когда путь обеспечен версты на две, на три вперёд, я возвращаюсь к каякам и помогаю при переправах. Идём молча: все ещё находятся под впечатлением покражи и побега наших вероломных спутников. Во время переправы через полынью видели в ней моржа, который долго с любопытством смотрел на нас. После полуночи погода начинает проясняться, а к 3 часам засветило даже солнце. Вместо брошенной палатки для ночлега мы пользуемся парусами от каяков, делая из них с помощью лыж и вёсел нечто вроде навеса, а каяками закрываемся от ветра. Утром мы проснулись поздно, около 9 часов. Погода была хорошая и солнце светило вовсю. Туман ещё держался, но на самом горизонте. Переправились мы с Губановым через полынью и отправились на лыжах на разведку. Остров-ледник хорошо виден на SSO. Этот ровный вид его, неестественный серебристо-матовый, а иногда и голубоватый цвет его по-прежнему смущает меня. Он стал значительно выше. Правее его видна какая-то светло-коричневая полоска. Это или отмелый низкий мысочек у острова, или отдельный низменный островок. Последнее мне кажется вероятнее, так как эта полоска кажется ближе, чем «лунный остров», но, впрочем, пока я в этом ещё не уверен. Дорога сносная, идти понемногу можно. Сегодня [112] удалось убить ещё одного тюленя и за обедом мы имели два блюда: суп и котлеты. Снялись мы в 1 час дня и шли до 6 час., пройдя вёрст 5. Вследствие густого тумана и дождя пришлось остановиться. Делать кровлю с тремя защищающими от ветра стенами мы теперь наловчились и делаем это скоро, так что отсутствие палатки не ощущаем. С палаткой даже больше возни, да и тяжела она. К тому же теперь достаточно тепло. На снег мы кладём ряды лыж, на которые стелем куски брезента, служившего раньше «полками», защищающими каяки. Получается очень недурное помещение «с массой воздуха и света». Шли мы сегодня на SSO. Сначала попадались следы беглецов, но скоро мы их потеряли. Когда в полдень я брал высоту солнца, при хорошей погоде, то кажется видел, что-то очень похожее на две человеческие фигуры верстах в восьми от нас. Смотрел я с очень высокого тороса в предметную трубку секстана, заменявшую теперь мне бинокль. Я не стараюсь особенно догнать их. Если бы мы их догнали, то было бы два выбора; или покончить с ними судом Линча, или простить преступников. Я склонен думать, что мои спутники настояли бы на первом, напомнив мне моё обещание. Простив же их, мы брали бы на себя большую обузу, так как каяк, нарты и некоторое нужное имущество уже брошено и вряд ли удалось бы нам теперь его найти. Непонятно и бессмысленно мне кажется это бегство. Ведь я не раз говорил всем «лыжникам», что я никого силой не держу, и «к себе и к каякам не привязал». Желающие могли уйти не воровски, а поделив честно остатки нашего снаряжения. Но беглецы предпочли обокрасть нас, унести с собой наши частные вещи и нелепейшим образом забрать все документы, паспорта и почту. Взяв с собою двухстволку и все дробовые патроны, они пульных патронов взяли только 10 штук. Едва ли это достаточно, принимая во внимание возможные частые встречи с медведями. Но любопытно мне: куда они пойдут? Ни тот, ни другой не знает, где мы находимся, где мыс Флора и где Шпицберген.
Четверг, 19 июня. Вчера мы предполагали сняться ещё вечером, но до 2 часов ночи погода была очень туманная и дождливая. В 3 часа мы пошли и до 7 час. утра прошли вёрст 5. Остановились на большом поле. Хотя горизонт и мглистый, но теперь конец острова виден хорошо. Правее его по-прежнему видна тёмная полоска по горизонту; постепенно спускающийся край [114] ледника как бы обрезает эту тёмную полосу и левее её уже не видно. Это, должно быть, береговая полоса острова, не покрытая ледником. Теперь на глаз кажется, что до острова осталось вёрст 12—15. Высоту солнца и сегодня взять не удалось. Ветер SW, баллов 5.
В 2 ч. дня мы тронулись в путь. Дорога и сегодня довольно хорошая. Молодой лёд с неглубоким снегом и невысокими редкими торосами. Идти тепло, хорошо. Я ухожу далеко вперёд, стараясь найти хорошую дорогу. Раза по два возвращаюсь назад, прокладывая лыжами прямые пути к намеченной цели. Но мои спутники заметно утомились. Такие большие, сравнительно, переходы им не по вкусу. Хотя нарты теперь и лёгкие, но они медленно шаг за шагом тянутся за мной. Не раз ловил моих спутников, когда они, увидев, что я скрылся за далёкими торосами, останавливаются, тоже под прикрытием торосов, ложатся у каяков и греются на солнце с самым беззаботным видом. Видя эти большие поля, они успокоились и полагают, что такая дорога будет до самого острова. Когда я начинаю убеждать их двигаться быстрее и сам берусь за лёгкие нарты, они успокаивают меня, говоря, что «торопиться некуда, успеем». Часа через два эти большие поля кончились, начали попадаться полыньи и чем дальше, тем больше полыней. Но эти полыньи сносные, через них можно или переплыть, или их можно обходить. В полыньях «выстают» тюлени, а к одному, лежащему на льду я нечаянно подошёл очень близко. Но только что я взялся за винтовку, как он юркнул в лунку в 5 саженях от меня. В 6 ч. 30 м. вечера мы остановились ужинать, пройдя вёрст 6. К вечеру кругом на горизонте появилось много черноты. Лёд пришёл, по-видимому, в движение. Его разводит ветром и отливом. Острова не видно, но в том направлении заметно сияние, должно быть, отблеск ледника. За ужином было тюленье мясо, поджаренное на тюленьем сале, мелкие сухари, которых у нас накопилось около пуда и тёплая вода вместо чая, конечно, без сахара. Предполагаю сняться ночью.
Пятница, 20 июня. Опять сильно болят глаза и писать очень трудно. Снялись мы в 3 ч. ночи и шли до 6 ч. 30 м. утра по плохой, на этот раз, дороге. Прошли версты 4. Масса полыней преграждает нам путь. Ночью был густой туман и мороз, но к утру прояснилось и стало тепло. W конец острова виден сегодня на чистый S. Лёд, должно быть, носит приливом и [115] отливом вдоль берегов, а S ветром отжимает понемногу от острова. Да, трудненько идти по плавучему льду, и к тому же ещё против ветра. Вследствие болезни глаз сам идти на разведку не могу и послал двух человек. Опять начинаются жалобы на трудность пути с каяками, опять мечты о лёгкости перехода без них с котомками за плечами… Но кто же им мешает идти? Пусть идут, куда хотят, а я с одним или двумя спутниками своего каяка не брошу, сколько раз я говорил им это.
Воскресенье, 22 июня. Ещё недавно мои спутники «скулили» и падали духом, уговаривали бросить нарты и идти налегке. Они даже не хотели замечать, что мы к острову всё же подвинулись порядочно. Хуже всего, что не нужда, голод или невозможная дорога наталкивала их на это решение, а просто обычная лень. Каяки легки и по ровному льду идут без напряжения. В высоких же торосах и на лыжах не пойдёшь. Но «скулёж» этот мне сильно начинает надоедать. Я, кажется, не выдержу и сам прогоню недовольных. С таким настроением мы и снялись сегодня утром. Сначала дорога была сносная, но потом пошли такие ропаки, такие торосы и трещины, что не приведи бог! Но так или иначе, а за день, в два приёма, мы сделали не менее 10 или 12 верст. Остров так приблизился, что завтра к ночи мы надеемся добраться до него. Господи! Неужели возможно такое счастье? Погода сегодня дивная. Солнце так печёт, что идём в одних вязаных рубашках и без шапок. Слышно, как подтаивает и оседает снег, слышно, как сбегает на лёд вода. Свет ослепительный, а над ледником даже сияние. У всех почти глаза болят. С охотой не везёт. Мало попадается чистых полыней, да и тюленей в них нет. Но в одном месте я спугнул греющегося на льду моржа, а в другом месте, среди большого поля, — тюленя, вылезшего в лунку. Невозможно к ним никак подкрасться по открытому месту. Я удивляюсь, почему моржи, попадавшиеся Нансену, были такие непугливые, что он их бил по морде палкой, желая снять с них удачную фотографию, а наши такие необщительные. Шли сегодня до 11 ч. 30 м. ночи с остановкой на обед в 2 часа. Утром мы варили бульон Скорикова и запустили его сушёным медвежьим мясом. В обед делали тюрю из мелких сухарей, сушёного лучку и воды. Пресной воды на льду теперь много. Сухого бульона Скорикова у нас ещё осталось 2 фунта. Остановились на ночь полные надежд на завтрашний день. Что-то будет? [116]
Среда, 25 июня. Ну и положение! Хуже губернаторского во всяком случае. Сейчас утро. Мы стоим в 50 саженях от отвесного обрыва ледника. Обрыв этот совершенно вертикальный, саженей 15 вышиною, тянется с W на О, насколько видит глаз. Он ровный, прямой, как бы обрезан по линейке, голубоватого чистого цвета. Выше, над обрывом, видна та «лунная» выпуклая поверхность, которая так долго смущала нас своим неестественным видом. Она очень полого спускается к W и поднимается горбом на S. Подошли мы к этому острову с запада, против низкого мыска его, как и ожидали ещё третьего дня, то есть 23 июня. До острова было немного разве больше полутора вёрст. Лёд был поломан на мелкие куски, но идти всё же было можно. Но чем ближе подходили мы к острову, тем невозможнее вели себя мои несчастные спутники, тем медленнее тащились они, всё время переругиваясь между собою. Ничем не мог я побороть их всегдашнюю апатию. Безучастно относились они к будущему и предпочитали при первой возможности где-нибудь прилечь, уставившись в небо глазами, и я думаю, если бы не погонять их, они были бы способны пролежать так целые сутки.
Лёд был зажат почти до самого берега и хотя он был очень зыбкий, но осторожно можно было идти. Так или иначе, вчера утром, около 7 часов, мы были в полуверсте от низкого мыска острова. Мысок этот не был покрыт ледником и это он представлялся нам несколько дней тому назад в виде коричневой полоски на горизонте. Но вот начался отлив. Лёд начало разводить. К довершению несчастья подул из-за мыска SW ветер, который, постепенно крепчая, скоро завыл, как бешеный. Если бы здесь были большие поля льда, то беда была бы невелика; утихнет ветер, сожмётся лёд, только и всего. Но дело в том, что лёд, окружающий нас, был мелко битый. Наибольшая льдина была сажени 4 в диаметре. Через несколько минут картины нельзя было узнать. Между нами, очутившимися на двух разных льдинах, в расстоянии около версты друг от друга, и островом образовалась полынья, которая ежеминутно всё увеличивалась. Лёд быстро и ветром, и сильным отливным течением несло на NO. По свободной воде заходила крупная крутая зыбь, которая лёд крошила ещё мельче и обдавала нас потоками воды. Попробовали было мы соединиться с помощью каяков и если возможно будет, то переплыть [117] свободную воду, но оказалось, что об этом и думать не следует. Каяк трепало, как щепку, заливало крутой волной и грозило ежеминутно прорвать обшивку мелкими льдинами, которые носились по волнам. Скоро мысок скрылся из виду и громадная бурная полынья тянулась на О и W, насколько видит глаз. За полыньёй далеко возвышался неприступный обрыв ледника. Делать было нечего. Завернулись мы в парусину и завалились спать, предоставив поливать нас водой, пока это не надоест изменнице-судьбе. Конечно, наша четырёхсаженная нетолстая льдина могла переломиться, но мы против этого ничего не могли предпринять. К счастью, этого не случилось. К вечеру ветер затих, а к 11 часам вечера лёд приливом опять прижало к острову вплотную, но уже милях в 8 восточнее пологого мыска, по которому только и можно было высадиться на остров. Четыре человека с другим каяком соединились с нами. Мы очутились как в мышеловке. Кругом нас поломанный мелкий лёд вперемешку с шугой, мыска спасительного даже не видно, а впереди отвесная пятнадцатисаженная стена, на которую не забралась бы и обезьяна. Сейчас мы получили по полкружки сухарей и запили их тёплой водой. Осталось у нас на восемь человек 5 фунтов сухарей, полфунта бульона Скорикова и 2 фунта соли. Это вся наша провизия. Тюленей мы не видим уже несколько дней, медведей тоже давненько не видели. Нырки, правда, летают, но у нас дробовка украдена. Убить же нырка влёт из винтовки — дело мудрёное. Хотя мы и добились страстно желанной цели, то есть подошли к острову, но, пожалуй, при нашем положении я предпочёл бы быть милях в восьми от этого неприступного острова в море, у хорошей полыньи, в которой так много «выстаёт» тюленей. Да, теперь, пожалуй, и я начинаю падать духом! Про спутников же своих и говорить не буду: совсем мокрые курицы. К довершению несчастья, я уже четвёртый день чувствую сердечные припадки и меня сильно «мутит».
Примечания
- ↑ Род большого тюленя (Рhoса barbata).