VII. Одинъ за другимъ.
[135]
Среда, 2 іюля. Въ 10 ч. утра на ледникѣ показался Луняевъ, который опередилъ остальныхъ, такъ какъ на этотъ разъ онъ [136] долженъ былъ ѣхать съ нами на каякахъ. Вскорѣ показались я остальные трое. Архиреевъ померъ. Хотѣли его тащить на берегъ, но такъ какъ въ это время ледъ относило отъ берега и ходившіе за нимъ сами рисковали остаться на льду, то поспѣшили назадъ, оставивъ Архиреева на томъ же мѣстѣ.
Да, въ сущности, не все ли равно, гдѣ лежать покойнику?
Сейчасъ я беру съ собой на каяки трехъ больныхъ: Луняева, Шпаковскаго и Нильсена. У всѣхъ болятъ ноги. Опухоль похожа на цинготную. Хуже всѣхъ выглядитъ Нильсенъ, который даже съ судна ушелъ уже больнымъ. За нимъ слѣдуетъ Шпаковскій и лучше другихъ Луняевъ. По берегу пойдутъ Максимовъ, Регальдъ, Губановъ и Смиренниковъ. Максимову я объяснилъ нашъ дальнѣйшій путь и указалъ на картѣ: его я назначилъ старшимъ въ береговой партіи. Эта партія собирается до вечера еще остаться на мысѣ Ниль и увѣряетъ, что догонитъ меня. Совѣтую имъ не терять времени напрасно, идти скорѣе, но, впрочемъ, это ихъ дѣло. Мы сейчасъ отправляемся къ мысу Гранта: ждать не могу. Береговой партіи оставляемъ винтовку-магазинку, 70 штукъ патроновъ и пять вареныхъ гагъ изъ имѣющихся у насъ десяти. Взяли они на всякій случай жестяное ведро и кружку. Погода кажется налаживается и вѣтеръ перешелъ къ N. Сейчасъ насъ отдѣляетъ отъ чистой воды полоса мелко-битаго льда, шириною саженъ въ 60. Этотъ ледъ сильно колышется, такъ какъ зыбь еще не улеглась и намъ предстоитъ еще не легкая работа перетащить по нему наши каяки, не прорвавъ ихъ.
Четвергъ, 3 іюля. Въ двѣнадцатомъ часу дня, вчера, мы начали пробиваться по льдинамъ и между ними къ водѣ. Прибой сильно препятствовалъ этому, но черезъ часъ работы намъ удалось спустить на воду каяки и мы поплыли на нашихъ славныхъ «скорлупкахъ» къ мысу Гранта. До этого мыса было верстъ 25. Вѣтеръ былъ шквалистый, но вскорѣ мы поставили паруса и быстро побѣжали по волнамъ. На каякѣ Луняева связали двѣ лыжныя палки, изъ которыхъ вышла отличная мачта, взамѣнъ сожженой. Холодный шквалистый вѣтеръ и зыбь дѣлаютъ плаваніе менѣе пріятнымъ, чѣмъ ранѣе. Брызги все время обдавали насъ, и хотя мы закрылись кусками парусины, но сидѣли все время мокрые.
Холодно. Несмотря на хорошо работающіе паруса, мы частенько беремся за весла, чтобы согрѣться.
Моржи и вчера не оставляли насъ въ покоѣ: раза три они сдѣлали на насъ нападенія, къ счастью, окончившіяся благополучно. [137] Высунется изъ воды саженяхъ въ 50 отъ каяковъ и, громко фыркая, злобно и удивленно слѣдитъ за нами. Но вотъ онъ ныряетъ, и мы видимъ въ прозрачной водѣ, какъ онъ идетъ къ каякамъ, повернувшись на бокъ. Я не сомнѣваюсь въ его намѣреніи ударить въ каякъ клыкомъ. Моментально мы оставляемъ винтовку, опускаемъ въ воду длинныя весла вертикально и начинаемъ отмахиваться ими. Намъ видно, какъ моржъ начинаетъ бросаться подъ водой вправо и влѣво, словно желая ихъ обойти, но въ концѣ концовъ поворачивается и отходитъ опять на ту же дистанцію въ 50—60 саженъ. Только пуля заставляетъ его прекратить нападенія и онъ скрывается. Но вчера мы не особенно опасались этихъ нападеній, такъ какъ все время почти шли около кромки берегового припая, покрывающаго бухту Грея. Видя, что моржъ боится нашихъ веселъ, которыя можетъ быть принимаетъ за щупальцы какого-то не виданнаго имъ существа, мы только заботились объ одномъ, какъ бы не прозѣвать нападенія. Намъ даже хотѣлось, чтобы моржъ подошелъ на поверхности воды поближе: можетъ быть намъ удалось бы убить его. На 60 же саженъ, съ сильно качающагося на зыби каяка, намъ не удавалось въ него попасть.
Къ 12 часамъ ночи мы пересѣкли бухту Грея и начали было уже огибать мысъ Гранта. Внезапно изъ-за мыса подулъ сильный NO вѣтеръ, къ которому на помощь пришло быстрое отливное теченіе и не успѣли мы опомниться, какъ наши каяки стало относить отъ берега. Повидимому здѣсь, между мысомъ Гранта и островами Белля и Мабеля очень сильное теченіе. Зыбь сильно сбивала каяки и насъ поминутно обдавало водой. Позабывъ о моржахъ, сбросили мы съ себя парусину, въ которую закутались, и давай работать веслами. Мысъ, который еще такъ недавно былъ отъ насъ недалеко, теперь оказался миляхъ въ четырехъ.
Только къ пяти часамъ утра удалось намъ подойти къ береговому припаю, около мыса Гранта.
Дорогой намъ посчастливилось убить 16 нырковъ, которыхъ мы попробовали ѣсть сырыми: ничего, ѣсть можно, а если съ солью, да сильно проголодавшись, такъ даже вкусно.
Сейчасъ мы сидимъ подъ высочайшимъ утесомъ, у котораго справа и слѣва поднимаются ледники, а къ морю спускается большая каменистая площадка.
Птицъ на этомъ мысѣ не меньше, чѣмъ на мысѣ Ниль. Масса мелкихъ нырковъ сидитъ даже внизу на большихъ камняхъ и съ [138] неумолкаемымъ щебетаньемъ перелетаетъ съ мѣста на мѣсто. Но гнѣзда ихъ, повидимому, устроены на верху на скалахъ. Утесы здѣсь не такъ неприступны и мнѣ думается, что на многіе изъ нихъ можно бы забраться, поднявшись по леднику.
Береговой партіи, конечно, нѣтъ, хотя мы плыли до мыса Гранта 17 часовъ и цѣлый день уже сидимъ здѣсь и дожидаемся ихъ. Но пока насъ и не соблазняетъ особенно плаваніе: погода вѣтреная, идетъ снѣгъ и все закрыто мглой. Дорогой мы сильно промокли и за цѣлый день не могли просушить свою одежду, а теперь уже не просушить. Утромъ Кондратъ съ Нильсеномъ стали перегонять каяки ближе къ мѣсту нашей стоянки и Нильсена такъ далеко отнесло теченіемъ, что двоимъ пришлось отправиться ловить его. Я смотрѣлъ въ бинокль и видѣлъ, какъ Нильсенъ убралъ весло и съ самымъ безпомощнымъ видомъ смотрѣлъ на идущій къ нему на выручку каякъ. Нильсенъ сильно боленъ, иначе я ничѣмъ не могу объяснить такое его поведеніе. Да и вообще онъ сталъ какой то странный: походка нетвердая и все время сидитъ молча въ сторонѣ. На ужинъ мы сегодня сварили нырковъ и раздѣлили одну гагу.
Пятница, 4 іюля. Продолжаемъ сидѣть на мысѣ Гранта и ожидать береговую партію. Погода отвратительная. Сильный шквалистый О вѣтеръ; холодно, а временами еще поднимается метель. Ночью прояснилось и всю окружающую насъ мѣстность было хорошо видно. Впереди на ONO, кажется, совсѣмъ недалеко виденъ за сплошнымъ льдомъ скалистый островъ. Это не иначе, какъ Белль. Проливъ, отдѣляющій его отъ мыса Гранта, еще не взломанъ и намъ не трудно будетъ туда попасть, плывя вдоль кромки льда. Дальше, на горизонтѣ виденъ другой скалистый островъ, но уже большихъ размѣровъ. Неужели это островъ Нордбрукъ, на которомъ и есть мысъ «Флора»? По картѣ это долженъ быть онъ, больше ничего подходящаго въ этомъ мѣстѣ нѣтъ. До него должно быть еще около 25 миль, но на глазъ кажется, что гораздо меньше. Здѣсь иногда бываетъ такой прозрачный воздухъ и, въ то же время, такъ рѣзко выдѣляются на фонѣ ледниковъ эти высокія черныя скалы на мысахъ, что разстояніе до нихъ скрадывается почти вдвое. Право, съ мыса Гранта до этого острова Нордбрукъ кажется не болѣе 10 или 12 миль. Припоминается мнѣ, что Нансенъ одинъ изъ мысовъ на Землѣ Франца Іосифа назвалъ Замкомъ потому, что онъ былъ похожъ на него. По моему мнѣнію это сходство съ замкомъ, или какимъ нибудь колоссальнымъ соборомъ, характерно [139] для большинства видѣнныхъ мною мысовъ южнаго берега Земли Франца Іосифа. Такой мысъ или островъ я видѣлъ въ глубинѣ пролива, отдѣляющаго восточную часть Земли Александры отъ западной, таковъ мысъ Ниль, таковъ мысъ Гранта, таковы и островъ Белль и мысъ Флора. Все зависитъ отъ того, съ какой стороны на нихъ смотрѣть. Въ особенности похожи на замокъ утесы на островѣ Белль, если смотрѣть на нихъ съ мыса Гранта или еще южнѣе. Боковые склоны и болѣе низкіе утесы, если они есть, скрыты ледникомъ или снѣгомъ; сверху всѣ неровности тоже обычно закрыты и сглажены, какъ крышей, ледникомъ. Обнаженная же часть мыса тогда не кажется уже безформенной массой, а именно громаднымъ замкомъ или соборомъ, какой то затѣйливой архитектуры, сплошь украшеннымъ рядами колоннъ. Ряды базальтовыхъ утесовъ издали кажутся очень правильными и почти одинаковой высоты. На этихъ-то колоннахъ, между ними и за ними гнѣздятся тучи птицъ.
Да, мы уже находимся въ виду мыса Флоры, этого извѣстнаго «имѣнія» Джексона. Приближается время, когда выяснится, правъ ли я былъ, стремясь къ этому мысу, или всѣ наши лишенія, потери и труды были напрасны. Двадцать лѣтъ срокъ большой. Можетъ быть, за это время тамъ и слѣда не осталось отъ построекъ Джексона. Но что было дѣлать иначе? Куда мнѣ слѣдовало идти? На Шпицбергенъ? Но я не могъ туда идти, хотя бы потому, что въ томъ направленіи я видѣлъ съ мыса Мери Хармсвортъ разрѣженный пловучій ледъ, а у насъ на 10 человѣкъ было только 2 каяка. Дѣлать большой обходъ? Да развѣ выдержали бы его эти люди, на которыхъ я сейчасъ съ тревогой смотрю и изъ которыхъ половины еще нѣтъ. Надо видѣть во что превратилось и что осталось отъ нашего снаряженія. Эти двое оставшихся нартъ, которыя ломались на первой верстѣ отъ судна, теперь послѣ трехмѣсячнаго пути по отчаянной дорогѣ состоятъ изъ обломковъ и щепокъ, перевязанныхъ по всѣмъ направленіямъ проволокой или веревками. Отъ одежды остались лохмотья, грязныя, пропитанныя ворванью и полныя паразитовъ; изъ запасовъ провизіи осталось два фунта ржавой соли. Нѣтъ, объ Шпицбергенѣ намъ и думать не слѣдовало, по крайней мѣрѣ въ этомъ году! Тогда можетъ быть намъ слѣдовало пожить въ самое хорошее и удобное для путешествія время года на одномъ изъ пройденныхъ нами мысовъ, какъ на этомъ настаивали нѣкоторые изъ моихъ спутниковъ? Но какая цѣль этого проживанія, чего мы могли тамъ ожидать? Прихода тяжелой зимовки, безъ возможности [140] устроить хотя сколько нибудь сносное помѣщеніе и безъ надежды пополнить наше снаряженіе. Это было бы равносильно самоубійству. Прожить зиму въ хижинѣ, сложенной изъ камней, безъ отопленія, завѣшенной шкурой медвѣдя, вмѣсто двери, и шкурой моржа, вмѣсто крыши, могли такіе здоровые и сильные духомъ люди, какъ Нансенъ съ Іогансеномъ, но не мои несчастные, больные спутники, которые не могутъ выдержать легкаго, сравнительно, перехода въ лѣтнее время.
Нѣтъ, только одинъ путь передъ нами съ того времени, какъ ступили мы на ледникъ Уорчестеръ, одна цѣль къ которой мы должны были стремиться и торопиться во что бы то ни стало и эта цѣль мысъ Флора. Пусть не найдемъ мы тамъ построекъ, которыя могли развалиться, но мы найдемъ развалины эти, возстановимъ ихъ насколько возможно, пополнимъ наши запасы провизіи, благо у насъ еще осталось много патроновъ и перезимуемъ тамъ въ лучшихъ, чѣмъ гдѣ-либо, условіяхъ. За зиму мы исправимъ нарты и каяки, сдѣлаемъ новые каяки, т. к. у насъ на каждомъ каякѣ по двѣ обшивки, и тогда можно будетъ подумать или о Шпицбергенѣ, или о Новой Землѣ.
Къ вечеру погода стала поправляться и метель прекратилась. Кондратъ поѣхалъ на каякѣ пострѣлять нырковъ, а мы съ Луняевымъ пошли на ледникъ посмотрѣть, не увидимъ ли нашей береговой партіи. Ходили верстъ за 6, но, конечно, никого не встрѣтили и никакихъ слѣдовъ, кромѣ медвѣдицы, не видали. Вернулись въ 10 час. вечера и рѣшили завтра, если позволитъ погода, отправиться далѣе на островъ Белль. Ждать больше я не могу: Нильсенъ едва ходитъ, а Шпаковскій немногимъ развѣ лучше его. Луняевъ хотя и жалуется на ноги, но у него не замѣтно той страшащей меня апатіи, нѣтъ упадка силъ и энергіи, какъ у Нильсена и Шпаковскаго.
Что могло задержать пѣшеходцевъ? Развѣ они не отставали раньше — и на льду, и на ледникѣ Уорчестеръ, и на мысѣ Ниль, однимъ словомъ, вездѣ, гдѣ могли? Развѣ они не высказывали желанія остановиться и пожить гдѣ нибудь подольше? Очень жаль, конечно, что они высказывали какъ бы только желаніе, а не рѣшеніе, которое у нихъ уже было, и тѣмъ ставили меня въ затрудненіе и заставляли терять время.
За время нашего проживанія на мысѣ Гранта, я могъ замѣтить, что здѣсь погода нѣсколько иная, чѣмъ на юго-западномъ берегу Земли Александры. Тамъ мы были защищены берегами отъ [141] господствующихъ, повидимому, N, NO и О вѣтровъ. Здѣсь же ничто насъ не защищаетъ отъ нихъ и для переходовъ приходится выбирать благопріятное время. Вѣтры все время холодные, шквалистые и со снѣгомъ.
Суббота, 5 іюля. Въ 2 часа ночи, пользуясь прояснившейся погодой, мы снялись и пошли къ острову Белль, придерживаясь кромки невзломаннаго льда. Только что отошли мы отъ мыса верстъ 5, какъ погода опять испортилась. Все время пришлось выгребать противъ холоднаго восточнаго вѣтра и противъ теченія. Гребли безъ остановки въ продолженіе 10 часовъ, иногда по очереди отдыхая, на ходу закусывая, и очень медленно подвигались впередъ.
Въ 12 час. дня, измученные, прозябшіе и мокрые до нитки, остановились около льда, казалось неподвижнаго, верстахъ въ 4 или 5 отъ острова Белль. Пообѣдавъ нырками, сваренными на мысѣ Гранта, мы легли отдохнуть, такъ какъ сильная метель закрыла островъ и дороги не было видно. Отъ холода одѣли мы малицы и закрылись сверхъ того парусиной и полками. Проснулись мы часа въ 4 дня. Погода за это время опять прояснилась и каково же было наше разочарованіе, когда мы увидали, что большая льдина, на которой мы расположились на отдыхъ, оказалась не береговымъ припаемъ, какъ мы думали, а плавучей отдѣльной льдиной. Островъ Белль опять оказался отъ насъ верстахъ въ 8 или 10. Пришлось опять грести къ острову, но на наше счастье вѣтеръ затихъ и мы довольно быстро подвигались впередъ. Нильсенъ совсѣмъ никуда не годился и все время полулежалъ въ каякѣ Луняева, такъ какъ грести не могъ. Говорить онъ тоже не могъ; у него, кажется, отнялся языкъ и въ отвѣтъ на разспросы, онъ только мычалъ что-то непонятное.
Не далеко отъ острова Белль, на одной изъ большихъ плавучихъ льдинъ, мы увидали лежащихъ двухъ большихъ моржей и одного молодого. Но и этотъ молодой морженокъ былъ величиной съ небольшую корову. Моржи спокойно лежали, грѣясь на солнцѣ и не поднимали даже головъ. Пришла намъ мысль дать моржамъ на этотъ разъ генеральный бой и мы начали подкрадываться къ нимъ подъ прикрытіемъ легкихъ льдинъ. Но Боже мой, какъ мы потомъ постыдно удирали отъ этого боя на ледъ, какъ торопливо тащили на ледъ свои каяки вмѣстѣ съ больнымъ Нильсеномъ! Насъ соблазнялъ, собственно говоря, молодой моржъ, мясо котораго, говорятъ, вкусно. Долго аккуратно прицѣливались мы въ него [142] вдвоемъ съ Луняевымъ и одновременно выстрѣлили. Морженку, повидимому, попало хорошо, такъ какъ крови мы потомъ видали много. Если бы онъ лежалъ одинъ, то возможно, что такъ бы и остался лежать на мѣстѣ, но тутъ въ это дѣло вмѣшались два взрослыхъ моржа. Одинъ изъ нихъ сейчасъ же, съ фырканьемъ и злобнымъ ревомъ, бросился къ нашимъ каякамъ, а другой, повидимому, мать молодого, столкнулъ морженка въ воду. Все время отстрѣливаясь отъ разсвирѣпѣвшаго нападающаго на насъ моржа, мы поспѣшно отступили на заранѣе приготовленныя позиціи, на ледъ, куда едва успѣли вытащить и каяки.
Тутъ началось что-то невообразимое: вода такъ и кипѣла, вся окрашенная кровью, моржи съ ревомъ кружились околю убитаго морженка, онъ, повидимому, тонулъ и взрослые моржи его поддерживали зачѣмъ-то на поверхности воды, суетясь около него, то скрываясь подъ водою, то показываясь вновь. Одинъ изъ моржей, должно быть самецъ, по временамъ со страшнымъ ревомъ бросался въ нашу сторону съ такимъ угрожающимъ видомъ, что мы невольно пятились по льду назадъ и стрѣляли въ эту группу. Такая кутерьма, въ которой нельзя было разобрать кто нападаетъ и кто защищается, продолжалась минутъ пять, послѣ чего всѣ три моржа скрылись подъ водой, а у насъ на пятнадцать патроновъ стало меньше. Когда мы немного успокоились отъ сильныхъ впечатлѣній этого морского сраженія и поплыли на каякахъ дальше, то долго еще оглядывались по сторонамъ, не покажется ли гдѣ нибудь морда моржа.
Часовъ въ 9 вечера мы подошли къ острову Белль.
Выходя изъ каяковъ, мы убѣдились, что Нильсенъ уже не можетъ ходить; онъ падалъ и старался ползти на четверенькахъ. Когда къ нему обращались съ вопросами, онъ не понималъ ихъ; это было видно по его глазамъ, которые стали совершенно безсмысленными и какими то испуганными. Устроивъ нѣчто въ родѣ палатки, мы затащили туда Нильсена и закутали въ свое единственное одѣяло. Онъ все намѣревался куда то ползти, но потомъ успокоился, временами только что-то хотѣлъ сказать, но у него кромѣ мычанія ничего не выходило.
Нильсенъ — датчанинъ; онъ поступилъ къ намъ на «Св. Анну» еще въ Англіи при покупкѣ судна и тогда не говорилъ ни одного слова по русски. Въ теченіе двухъ лѣтъ онъ постепенно научился довольно хорошо говорить и все понималъ. Со вчерашняго дня онъ какъ будто забылъ русскій языкъ, но теперь я думаю, онъ вообще [143] ничего не соображаетъ, а въ его мычаніи врядъ ли и датчанинъ нашелъ бы членораздѣльную рѣчь. Больше всего поражаютъ меня его безсмысленные, полные ужаса глаза, глаза человѣка потерявшаго разсудокъ. Когда мы сварили бульонъ и чашку его дали Нильсену, то онъ выпилъ полчашки, но потомъ опять легъ. Мы почти не сомнѣвались, что къ утру Нильсенъ помретъ. Жаль человѣка очень неглупаго, старательнаго и хорошаго матроса. Луняевъ говоритъ, что у Архиреева всѣ признаки болѣзни были тѣ же. Всѣ легли спать, а я взявъ винтовку пошелъ къ утесамъ посмотрѣть оттуда на мысъ Флору.
Воскресенье, 6 іюля. Какъ мы ожидали, такъ и случилось. Проснувшись утромъ, мы увидали Нильсена уже окоченѣвшимъ. Никто изъ насъ ночью не слыхалъ ни возни его, ни стона. Онъ даже не сбросилъ одѣяла, которымъ мы наканунѣ завернули его. Лицо его было спокойно и не было обезображено предсмертными муками; и странно, но на немъ не было замѣтно той страшной желтизны или восковой блѣдности, которая дѣлаетъ ужаснымъ лицо покойника. Лицо Нильсена было какъ у живого, развѣ только что краска лежала на немъ слишкомъ рѣзкими пятнами. Но съ перваго взгляда это не бросалось въ глаза и Нильсена можно было принять за живого спящаго человѣка, если бы не пріоткрытые мертвые глаза и не окоченѣлость тѣла. Повидимому, онъ умеръ спокойно, тихо, какъ заснулъ, не приходя въ сознаніе.
Часа черезъ 2 или 3 мы вытащили своего успокоившагося товарища изъ нашего шалаша и положили на нарты. Въ саженяхъ 150 отъ берега, на первой терассѣ, была сдѣлана могила. Могила эта не была глубока, такъ какъ земля сильно промерзла; даже камни подъ верхнимъ слоемъ такъ смерзлись, что безъ лома невозможно было оторвать ихъ и намъ пришлось только разбросать верхній слой ихъ. Къ этой могилѣ былъ подвезенъ Нильсенъ на нартахъ и въ ней его похоронили, наложивъ сверху холмъ изъ камней. Никто изъ насъ не поплакалъ надъ этой одинокой, далекой могилой, мы какъ-то отупѣли, зачерствѣли. Смерть этого человѣка не очень поразила насъ, какъ будто произошло самое обычное дѣло. Только какъ то странно было: вотъ человѣкъ шелъ вмѣстѣ съ нами три мѣсяца, терпѣлъ, выбивался изъ силъ, и вотъ, онъ уже ушелъ... ему больше никуда не надо... вся работа, всѣ труды и лишенія пошли «на смарку». А намъ еще надо добраться вонъ до того острова, до котораго цѣлыхъ 12 миль. И казалось, что эти 12 миль такое большое разстояніе, такъ труденъ [144] путь до этого острова, что Нильсенъ просто не захотѣлъ идти дальше и выбралъ болѣе легкое. Но эти мысли только промелькнули какъ-то въ головѣ; повторяю, что смерть нашего товарища не поразила насъ. Конечно, это не было черствостью, безсердечіемъ. Это было ненормальное отупѣніе предъ лицомъ смерти, которая у всѣхъ насъ стояла за плечами. Какъ будто и враждебно поглядывали теперь мы на слѣдующаго «кандидата», на Шпаковскаго, мысленно гадая, «дойдетъ онъ, или уйдетъ ранѣе». Одинъ изъ спутниковъ, даже какъ бы со злости прикрикнулъ на него: «Ну, ты чего сидишь, мокрая курица! За Нильсеномъ, что-ли, захотѣлъ! Иди, ищи плавникъ, шевелись!» Когда Шпаковскій покорно пошелъ, по временамъ запинаясь, то ему еще въ догонку закричалъ: «позапинайся ты у меня, позапинайся.» Это не было враждебностью къ Шпаковскому, который никому ничего плохого не сдѣлалъ. Не важенъ былъ теперь и плавникъ. Это было озлобленіе болѣе здороваго человѣка противъ болѣзни, забирающей товарища, призывъ бороться со смертью до конца. Казалось, такъ просто бороться: не слушаются, запинаются ноги, — а я вотъ возьму и нарочно буду за ними слѣдить и ставить въ тѣ точки, куда я хочу. Не хочется шевелиться, хочется покойно посидѣть, — нѣтъ, врешь, не обманешь; нарочно встану и пойду. Развѣ это трудно? Ну, конечно, со стороны виднѣе всѣ ошибки; и вотъ, стоящій «въ сторонѣ», видя ошибки товарища предостерегающе и кричитъ ему: «позапинайся ты у меня...» Это «запинаніе», когда ноги подгибаются, какъ парализованныя, очень характерно. Я ему сначала не придавалъ значенія, объясняя долгимъ сидѣніемъ въ каякѣ, въ неудобной позѣ, со скрюченными ногами. Такія «запинанія» и даже полный отказъ ногъ отъ работы, бывали и у меня по выходѣ изъ каяка, но обыкновенно послѣ пяти минутъ «гимнастики» ногами, лежа на спинѣ, все проходило. Но у Шпаковскаго это не прошло со вчерашняго вечера. У Нильсена тоже началось съ ногъ, потомъ сталъ плохо слушаться языкъ, а послѣ онъ не могъ уже и грести: не слушались руки. У Шпаковскаго теперь уже не выходятъ нѣкоторыя слова, языкъ какъ бы потерялъ свою гибкость. Больной должно быть сознаетъ все это; можетъ быть онъ нарочно меньше и говоритъ, а когда надо что нибудь сказать, то онъ медленно и старательно выговариваетъ нѣкоторыя слова, но видя, что изъ этого ничего не выходитъ, какъ будто смущается и замолкаетъ.
Утромъ мы видали два раза гагъ, летѣвшихъ стайками по 5 и 8 штукъ по направленію къ сѣверному берегу острова Белль. Въ [145] надеждѣ найти тамъ гагачьи гнѣзда, а кстати посмотрѣть то мѣсто, которое у меня на картѣ называется «гавань Эйра», мы пошли туда. Гнѣздъ не нашли, да и трудно предположить, чтобы они могли здѣсь быть, такъ какъ берегъ каменистый, занесенный снѣгомъ и безъ мха въ которомъ гаги любятъ дѣлать гнѣзда. По всей вѣроятности онѣ летѣли куда нибудь далѣе на сѣверъ. «Гавань Эйра» тоже ничего изъ себя не представляла: это должно быть проливъ между островомъ Белль и островомъ Мабель. Проливъ этотъ былъ покрытъ льдомъ.
Вечеромъ мы увидали трехъ моржей, подплывающихъ къ острову въ томъ мѣстѣ, гдѣ стояли наши каяки.
На всякій случай мы поспѣшили вытянуть каяки на берегъ, опасаясь какъ бы моржамъ не пришла фантазія попробовать клыкомъ изъ чего они сдѣланы.
Странно, намъ показалось, что это все тѣ же моржи, съ которыми мы вчера имѣли бой. Два изъ нихъ все время ревѣли и плыли какъ то вертикально, будто продолжая поддерживать третьяго. Подплывъ близко къ берегу, моржи посмотрѣли на насъ и скрылись. Неужели это вчерашніе моржи продолжаютъ носиться цѣлыя сутки со своимъ убитымъ дѣтенышемъ и оплакивать его? Или можетъ быть они приносили его намъ, желая укорить насъ въ его смерти? Нѣтъ, этого не можетъ быть: должно быть они издали приняли наши каяки за лежащихъ на льду моржей и хотѣли по привычкѣ моржей улечься съ нами рядомъ, но увидавъ, что ошиблись, поспѣшили скрыться.
На этомъ островѣ мы нашли нѣсколько кусковъ плавника и нѣсколько китовыхъ позвонковъ.
Теперь насъ осталось изъ 11 человѣкъ только восемь: четверо на каякахъ, а четверо гдѣ то на Землѣ Александры.
Каякъ Луняева больше моего и со смертью Нильсена онъ облегчился. Поэтому изъ моего каяка въ него положили большую часть патроновъ, мои книги и записки и посуду.
Вторникъ, 8-го іюля. Часа въ 3 ночи мы отправились далѣе къ мысу Флора. Погода была великолѣпная, тихая, солнечная и все предвѣщало хорошее плаваніе. У южнаго и восточнаго береговъ острова Белль былъ плавучій ледъ, но рѣдкій и между нимъ можно было лавировать. Далѣе же весь проливъ Мирса, отдѣляющій мысъ Флора отъ острова Белль былъ совершенно чистъ ото льда. Только далеко, влѣво, въ глубинѣ пролива виднѣлся ледъ. Проливъ въ этомъ мѣстѣ, шириною около 10 миль, но мы не задумываясь [146] поплыли по прямому направленію на мысъ Флора, который былъ очень хорошо виденъ. Провизіи у насъ было только по одному сырому нырку на каждомъ каякѣ, но на островѣ мы хорошо поѣли и никакъ не ожидали того, что произойдетъ съ нами. А произошло съ нами слѣдующее. Часа черезъ полтора или два нашего плаванія, когда мы были приблизительно въ серединѣ пролива, подулъ сильный NO вѣтеръ, который быстро сталъ крѣпчать и черезъ полчаса дулъ изъ пролива, какъ изъ трубы, разводя крутую зыбь. Вмѣстѣ съ вѣтромъ насъ, повидимому, встрѣтило и отливное сильное теченіе, тоже изъ пролива и насъ стало сносить въ море. Еще недавно
спокойнаго какъ зеркало пролива нельзя было узнать: изъ пролива понесло ледъ, накрылъ туманъ, каяки наши заныряли по волнамъ и насъ поминутно окатывало срываемыми вѣтромъ гребнями волнъ. Каяки наши были легкіе, но на передней части ихъ лежали тяжелыя нарты, благодаря чему насъ или ставило бортомъ къ волнѣ или, когда удавалось повернуть каякъ и держать противъ волны, онъ сильно зарывался носомъ и принималъ воду.
Незамѣтно, въ туманѣ и между плавучимъ льдомъ, мы потеряли изъ виду второй каякъ. Острова закрыло мглой, но мы видѣли, что насъ быстро сноситъ, быстрѣе, чѣмъ ледъ, глубоко сидящій въ водѣ. [147]
Бороться съ вѣтромъ и теченіемъ на этой зыби было невозможно; мы рѣшили подойти къ какой нибудь большой льдинѣ и вылѣзти на нее. Такъ мы и сдѣлали: выбрали побольше айсбергъ, пристали къ нему съ подвѣтренной стороны, вылѣзли сами и вытащили каякъ. Сколько сидѣлъ въ водѣ этотъ айсбергъ, не знаю, но надъ водой онъ возвышался болѣе 2-хъ саженъ. Волны съ шумомъ ударяли въ эту ледяную скалу, но она была незыблема и только медленно шла по вѣтру.
Другого каяка мы не могли разсмотрѣть и съ высоты этой льдины, да и мудрено было бы въ этой мглѣ что-либо увидать дальше 15 саженъ. Забравшись на айсбергъ, мы воткнули въ его вершину мачту и подняли флагъ въ надеждѣ, что если Луняевъ увидитъ его, то догадается тоже забраться на какую нибудь льдину. Объ плаваніи на каякѣ нечего было и думать до тѣхъ поръ, пока не утихнетъ вѣтеръ, а такъ какъ мы порядочно устали, то рѣшили лечь спать. На верху айсберга было холодно и изрядно продувало; но у насъ были двѣ малицы и мы прибѣгли къ очень употребительному способу спанья, которымъ намъ не разъ приходилось пользоваться ранѣе. Одѣвъ на себя малицы, но не продѣвая рукъ въ рукава, мы легли на вершинѣ айсберга, въ небольшой ямкѣ, другъ къ другу ногами такъ, что ноги Кондрата приходились у меня въ малицѣ, за моей спиной, а мои ноги въ малицѣ Кондрата, за его спиной. Конечно, сапоги предварительно мы сняли и были только въ однихъ теплыхъ носкахъ. Тогда оставалось только хорошенько подоткнуть подъ себя полы обѣихъ малицъ, чтобы онѣ закрывали одна другую, такъ сказать «задѣлать всѣ щели». Послѣ этого мы втягивали головы обратно внутрь малицы и никакой холодъ уже намъ былъ не страшенъ. Получается такимъ образомъ нѣчто вродѣ «двухспальнаго мѣшка». Тепло тамъ до духоты и дышать приходится черезъ воротникъ малицы, около котораго и держишь голову. Зимой, въ морозъ, воротникъ отъ дыханія покрывается инеемъ и леденѣетъ. Такимъ образомъ мы и заснули и безмятежно спали не менѣе 7 или 8 часовъ. Пробужденіе наше было ужасно. Мы проснулись отъ страшнаго треска, почувствовали, что стремглавъ летимъ куда то внизъ, а въ слѣдующій моментъ нашъ «двухспальный мѣшокъ» былъ полонъ водой, мы погружались въ воду и, дѣлая отчаянныя усилія выбраться изъ этого предательскаго мѣшка, отчаянно отбивались ногами другъ отъ друга. Къ несчастью, мы ужъ очень старательно устраивали себѣ этотъ мѣшокъ и полы одной малицы глубоко заходили внутрь другой; къ [148] тому же малицы передъ этимъ были немного мокры и въ теченіе 7-ми часовъ, по всей вѣроятности, обмерзли. Мы очутились въ положеніи кошекъ, которыхъ бросили въ мѣшкѣ въ воду, желая утопить.
Обыкновенно принято говорить, что подобныя секунды опасности кажутся цѣлою вѣчностью. Это совершенно справедливо. Не могу и я сказать, сколько секундъ продолжалось наше барахтанье въ водѣ, но мнѣ оно показалось страшно продолжительнымъ. Вмѣстѣ съ мыслями о спасеніи и гибели въ головѣ промелькнули другія: очень подробно пронеслись передо мною различныя картины нашего путешествія: гибель Баева, Архиреева, четырехъ человѣкъ пѣшеходовъ, Нильсена и Луняева со Шпаковскимъ, и вотъ послѣдніе мы съ Кондратомъ... Послѣ этого можно поставить «точку», если кто нибудь, когда нибудь вздумалъ бы разсказать о насъ. Очень хорошо помню, что нѣчто въ этомъ родѣ промелькнуло у меня въ головѣ, но сейчасъ же былъ и отвѣтъ на эту мысль: «а кто же узнаетъ про нашу гибель?» Никто!... И, кажется, всего ужаснѣе было почему-то именно это категорическое «никто не узнаетъ, что мы погибли»... Вотъ, «тамъ» будутъ считать, что мы живемъ гдѣ нибудь, а мы не пережили какой-то страшной борьбы и насъ уже нѣтъ... Сознаніе возмущалось, протестовало противъ гибели: «а какъ же сонъ мой? Къ чему же было то предсказаніе? Не можетъ этого быть!». Пусть мнѣ вѣрятъ, или не вѣрятъ, но въ этотъ моментъ мои ноги попали на ноги Кондрата, мы вытолкнули другъ друга изъ мѣшка, сбросили малицы, а въ слѣдующее мгновеніе уже стояли мокрые на подводной «подошвѣ» айсберга, по грудь въ водѣ. Кругомъ насъ плавали въ водѣ малицы, сапоги, шапки, одѣяло, рукавицы и прочіе предметы, которые мы поспѣшно ловили и швыряли на льдину. Малицы были такъ тяжелы отъ воды, что каждую мы должны были поднимать вдвоемъ, а одѣяло такъ и не поймали, оно потонуло. Холодный вѣтеръ хотя и началъ затихать, но все же дулъ еще основательно. Наши ноги были въ однихъ носкахъ, а такъ какъ мы стояли на льду, то они почти потеряли чувствительность. Дрожали мы отъ двухъ причинъ: во первыхъ отъ холода, а во вторыхъ отъ волненія. Зубъ на зубъ не попадалъ. Еще продолжая стоять въ водѣ я напрасно ломалъ голову, что же теперь намъ дѣлать? Вѣдь мы замерзнемъ!
Но Провидѣніе само указало, что мы должны были дѣлать въ нашемъ положеніи. Какъ бы въ отвѣтъ на нашъ вопросъ, съ вершины льдины полетѣлъ въ воду нашъ каякъ, который или сдуло [149] вѣтромъ, или подъ которымъ подломился ледъ, какъ подломился онъ подъ нами. Не упади каякъ, или упади онъ не такъ счастливо, т. е., прорвись объ острый разъѣденный водою ледъ, я думаю мы пропали бы на этой льдинѣ, плывущей въ море. Завернувшись въ мокрыя малицы, не имѣя провизіи, дрожащіе отъ холода, мы напрасно старались бы согрѣться, а потомъ врядъ ли у насъ хватило бы рѣшимости, что либо предпринять.
Но теперь мы знали, что дѣлать. Побросали въ каякъ мокрыя принадлежности туалета, выжали свои носки и куртки, одѣли ихъ опять, разрубили на куски нарты, взявъ нѣсколько кусковъ съ собой и бросивъ остатки въ воду, сѣли въ каякъ и давай грести! Боже мой, съ какимъ остервененіемъ мы гребли! Не такъ заботясь о быстротѣ хода, какъ о томъ, чтобы хотя немного согрѣться, мы гребли до изнеможенія и только это, я думаю, спасло насъ.
Туманъ разсѣялся и острова были видны. Самымъ ближайшимъ былъ островъ Белль, отъ котораго мы отошли утромъ; теперь до него было верстъ 12 или 15, во холодный встрѣчный вѣтеръ сильно задерживалъ ходъ. Мы старались плыть подъ прикрытіемъ несущихся на встрѣчу льдинъ, чтобы хотя за ними спрятаться отъ вѣтра. Ноги и колѣни болѣе всего коченѣли отъ холода, такъ какъ имъ мы не могли дать никакой работы, а прикрыть ихъ было нечѣмъ. Часовъ черезъ шесть намъ удалось подойти къ острову Белль нѣсколько восточнѣе нашей первой стоянки. Первымъ дѣломъ принялись мы какъ сумасшедшіе бѣгать по льду, стараясь согрѣть закоченѣвшія ноги; если бы кто нибудь увидѣлъ насъ въ эту минуту, то безъ сомнѣнія принялъ бы за бѣсноватыхъ, до того дика была эта пляска. Мѣсто совершенно открытое, не защищенное отъ вѣтра и согрѣться намъ не удалось. Тогда мы согнали сколько можно воду съ малицъ, старательно выжали ихъ и одѣли на себя, чтобы хотя немного защититься отъ пронизывающаго вѣтра. Развели огонь, на что употребили дерево, отрубленное отъ нартъ, лыжи, бинты изъ аптеки, однимъ словомъ все, что только могло горѣть. На наше счастье, около кромки льда, летало и плавало много нырковъ и намъ удалось убить нѣсколько штукъ, а черезъ часъ мы уже пили горячій бульонъ и съ жадностью ѣли горячихъ же нырковъ. Какъ будто стало легче. Я забрался въ мокрую малицу съ головой и все еще трясясь отъ озноба, то дремля, то пробуждаясь, просидѣлъ, прислонясь спиной къ ропаку, до утра. Кондратъ же, кажется, такъ и не отдыхалъ: онъ продолжалъ «грѣться», бѣгая и приплясывая по льду. Снаружи малица на [150] вѣтру немного просыхала, но внутри ни чуть, отъ нея только паръ валилъ. Утромъ погода опять стала лучше; проглянуло солнце, вѣтеръ затихъ совершенно и море успокоилось.
Чувствовали мы себя плохо: меня трясло, голова была тяжелая, а у Кондрата оказались отмороженными пальцы на обѣихъ ногахъ. Сидѣть такъ было нельзя; это могло бы для насъ кончиться очень плохо. Мы взяли себя въ руки и рѣшили опять плыть на мысъ Флора. Надо только настрѣлять нѣсколько штукъ нырковъ на дорогу.