III. На ледяныхъ поляхъ Полярнаго океана.
[53]
Поскрипывая полозьями, колыхаясь какъ по волнамъ, потянулись нарты къ виднѣющимся на югѣ ропакамъ и торосамъ, между которыми мы знали, что есть ходъ. Несмотря на хорошую, сравнительно, дорогу и на то, что теперь каждыя нарты тянули три человѣка, а двое нартъ тянули по четыре человѣка, идти было очень тяжело. Мы еще «не втянулись». Черезъ полчаса остановились отдохнуть, оглянулись назадъ на «Св. Анну» и видимъ, что отошли не далеко. [54]
Около первыхъ торосовъ произошла у насъ первая поломка полоза. Рѣшили назадъ не возвращаться. Что мы могли получить тамъ? Какъ мы могли исправить поврежденіе? Все необходимое у насъ было съ собой и исправить мы могли здѣсь. Мигомъ сняли каякъ, перевернули нарты и черезъ 45 минутъ первая поломка была исправлена. Однако, Георгій Львовичъ встревожился и послалъ двухъ человѣкъ на судно, снять съ бизань-мачты двѣ раксы, которыя мы должны были взять съ собой спеціально для починки полозьевъ. Пошли далѣе. Вотъ за торосами скрылась «Св. Анна». Здѣсь распрощались окончательно съ нами и вернулись на судно Ерминія Александровна и Калмыковъ. Мы же съ остальными провожатыми идемъ далѣе, по временамъ останавливаясь отдохнуть. Погода, дѣйствительно, начинаетъ портиться. Около 2 часовъ ночи подулъ свѣжій SSO и началась метель. Рѣшили остановиться. Нарты поставили по очерченному кругу, очистили снѣгъ и поставили палатку. Въ этомъ маневрѣ мы упражнялись ранѣе и потому все идетъ какъ по писанному. Какъ показалъ нашъ ходомѣръ, прошли мы за этотъ первый переходъ 5 верстъ. Скоро мы уже всѣ забрались въ палатку вокругъ нашей жировой печки и пили чай съ молокомъ. Неожиданно для всѣхъ Георгій Львовичъ приказалъ стюарту достать захваченный съ судна шоколадъ и.... бутылку шампанскаго, какимъ-то чудомъ уцѣлѣвшую отъ ящика, подареннаго въ Петроградѣ однимъ доброжелателемъ, сахарозаводчикомъ. Это было для всѣхъ сюрпризомъ. На долю каждаго пришлось по рюмкѣ шампанскаго, но дѣло не въ количествѣ... Во всякомъ случаѣ мы подняли «бокалы» шампанскаго на 83° с. широты, такъ какъ въ это время пересѣкали эту параллель и отъ души пожелали другъ другу благополучнаго возвращенія домой.
Поговоривъ немного о прошедшемъ, настоящемъ и будущемъ, мы сердечно распрощались съ остающимися и они на лыжахъ вернулись на судно.
Метель тѣмъ временемъ разыгралась не на шутку. Вѣтеръ ревѣлъ во всю и потрясалъ нашу палатку. Забрались мы въ малицы, укутали ноги и заснули, какъ могутъ спать сильно уставшіе люди.
Проснувшись на другой день около 10 часовъ утра, мы сразу увидали, что объ дальнѣйшемъ движеніи сегодня и думать не слѣдуетъ. Сильный S-ый вѣтеръ такъ и рвалъ палатку. Мельчайшая снѣжная пыль попадала даже въ палатку и толстымъ слоемъ покрыла наши малицы. Лежа въ малицахъ и пимахъ мы не ощущали особеннаго холода, хотя «на дворѣ» было не менѣе —18°. Но [55] надо было подумать о ѣдѣ. Пришлось вставать, одѣваться и выходить наружу. Большого труда стоило открыть парусиновую «дверь», такъ какъ и палатка и каяки были занесены снѣгомъ. Ни «Св. Анны», ни даже ближайшихъ ропаковъ не было видно. Метель свирѣпствовала такая, что «свѣту Божьяго не видно» было. Нарубивъ прѣснаго льда для чая и доставъ изъ каяковъ все нужное, мы поспѣшили забраться въ палатку и поплотнѣе зашнуровать за собой «дверь». Развели огонь въ нашей походной печкѣ, сварили чай съ молокомъ, подогрѣли «австралійскаго» мяса и, насытившись, поспѣшили опять забраться въ свои малицы. Спали мы весь день: погода къ этому располагала. Вечеромъ мы проснулись, поговорили, опять закутались и опять завалились спать. Метель не утихала 3 дня, идти было невозможно и это время мы почти цѣликомъ провели или лежа въ малицахъ, или закусывая, или во снѣ. Большинство спало по два человѣка рядомъ, засунувъ нижнюю часть тѣла въ одну малицу, а другую малицу одѣвъ на голову и плечи. Хотя при такомъ способѣ спанья дѣйствительно бываетъ тепло, даже въ самое холодное время, но я его не любилъ и рѣдко къ нему прибѣгалъ. Трудно проспать долгое время неподвижно, не повернувшись на другой бокъ и при всякомъ подобномъ движеніи компаньоны такого «спальнаго мѣшка» неминуемо толкаютъ и безпокоятъ другъ друга. Частенько мнѣ приходилось слышать перебранки такихъ компаньоновъ, иной разъ едва не доходившія до драки. Конечно, во снѣ никто не замѣчаетъ своего «буйнаго поведенія» и всякіе протесты обыкновенно считаетъ необоснованными придирками своего сосѣда. Но побранившись нѣкоторое время, потолкавъ достаточно, въ отместку, другъ друга локтями подъ бока, повздорившіе сонливцы обыкновенно поворачивались другъ къ другу спинами и продолжали прерванный сонъ. Чаще всѣхъ ссорились два неизмѣнныхъ компаньона, неразлучныхъ друга, Кондратъ и Шпаковскій. Я предпочелъ спать одинъ, хотя это имѣетъ свои отрицательныя стороны въ холодное время. Цѣликомъ въ малицу забраться нельзя. Поэтому приходилось ноги засовывать по возможности глубже въ рукава, а голову укутывать теплымъ пиджакомъ. При этомъ иногда бывало холодновато. Такъ забравшись въ малицы, мы и провели почти цѣликомъ три дня, съ промежутками для приготовленія пищи и для самой ѣды. Вѣтеръ все время дулъ южный, балловъ до 8—9, съ сильной метелью. Палатка наша была занесена снѣгомъ наравнѣ съ каяками. Хотя мы эти дни и не двигались «по назначенію», но мы утѣшали себя мыслью, [56] что привыкаемъ къ походной жизни и чувствовали себя въ общемъ недурно. Иногда послѣ ужина можно было даже слышать самыя залихватскія пѣсни, въ которыхъ пѣвцы старались перекричать завываніе метели. Одинъ старикъ Анисимовъ, который и на суднѣ всегда жаловался на поясницу и на ноги, теперь совершенно раскисъ. Рѣшено было отправить его на судно. Двигаться, а тѣмъ болѣе тянуть тяжелыя нарты, онъ не могъ.
13 Апрѣля, вечеромъ, когда метель начала немного утихать, мы были внезапно разбужены отъ своей спячки криками, пѣснями и стуками «въ дверь». Это пришли съ судна Денисовъ, Мельбартъ и Регальдъ. Оказывается, что они еще вчера дѣлали попытку навѣстить насъ «на новосельѣ», но едва сами вернулись на судно, сбившись съ пути въ метели. Они принесли намъ въ жестяныхъ банкахъ горячей пищи, которую мы сейчасъ же принялись уплетать съ аппетитомъ. Пришедшіе разсказывали, что за эту метель «Св. Анну» совершенно занесло снѣгомъ, такъ что на ютъ и полубакъ можно заходить безъ сходни. Около судна они видѣли свѣжіе медвѣжьи слѣды. Медвѣдь, повидимому, навѣстилъ ихъ совсѣмъ недавно. Окончивъ нашъ великолѣпный неожиданный ужинъ, мы сбросили съ себя спячку, встряхнулись и стали откапываться отъ снѣга. Двѣ лопаты Денисовъ захватилъ съ собой съ судна. Анисимовъ былъ отправленъ на судно съ Денисовымъ и четыре человѣка моихъ спутниковъ пошли ихъ провожать, рѣшивъ на суднѣ и переночевать, такъ какъ пойдемъ дальше только завтра.
На другой день послѣ полдня явились съ судна Денисовъ, Мельбартъ и Регальдъ. Регальдъ пришелъ со своими вещами, такъ какъ вмѣсто старика Анисимова рѣшилъ идти съ нами онъ. Въ полдень я взялъ высоту солнца и былъ очень смущенъ, когда у меня получилась широта 83°17′. Я даже сомнѣвался въ правильности своей высоты. Но Регальдъ принесъ мнѣ письмо отъ Георгія Львовича и въ этомъ письмѣ сообщалось, что наблюденія Георгія Львовича дали сегодня широту 83°18′. Не подлежало сомнѣнію, значитъ, что за эти четыре дня насъ отнесло на сѣверъ на 20 миль. Георгій Львовичъ въ своемъ письмѣ утѣшалъ меня, что если насъ подало южнымъ вѣтромъ на сѣверъ, то такъ же сѣверными вѣтрами подастъ и на югъ. Конечно, это справедливо, но все же такая подвижка къ сѣверу на 35 верстъ въ то время, какъ мы своимъ собственнымъ ходомъ подвинулись на югъ только на 5 верстъ, мнѣ не нравилась. Я безпокоился, сможемъ ли мы достаточно быстро двигаться на югъ, чтобы пересилить невольный дрейфъ на сѣверъ. [57] Но нѣтъ, теперь лѣто подходитъ, а въ это время надо ожидать больше сѣверныхъ вѣтровъ, чѣмъ южныхъ. Не надо падать духомъ, а лучше приняться за дѣло. Убрали свои пожитки, сложили палатку и тронулись въ путь. Но сейчасъ же у насъ случилась небольшая непріятность, опять нѣсколько обезкуражившая насъ. Только что мы налегли на лямки, какъ съ троими изъ насъ приключилась дурнота: сильное головокруженіе и слабость такая, что пришлось здѣсь же, около нартъ лечь на снѣгъ и полежать минутъ пятнадцать. Можетъ быть въ этомъ была виновата наша трехдневная спячка, послѣ которой мы слишкомъ ретиво взялись за работу, а можетъ быть мы и вообще были слишкомъ слабы и больны послѣ долгой, тяжелой зимовки. Эта болѣзненность была замѣтна по нашимъ желтымъ физіономіямъ съ тѣхъ поръ, какъ только появилось первый разъ послѣ зимы солнце. Въ долгую зимнюю ночь она не бросается въ глаза, въ особенности при свѣтѣ нашихъ коптилокъ. Но скоро мы оправились отъ нашей слабости и, нѣсколько сконфуженные, тронулись въ путь. Сначала мы взяли только четыре каяка и легко пошли съ ними. Снѣгъ былъ прибитъ метелью и многія неровности пути сглажены. Оттащивъ первые каяки версты за три, мы вернулись за второй партіей и потащили ихъ. «Св. Анна» была хорошо видна. Погода была хорошая, теплая, солнечная. Мы воспрянули духомъ и бодро перетаскивали свои каяки. Теперь мы знали, что хотя и такимъ способомъ, но мы можемъ двигаться на югъ, съ каждымъ днемъ хоть немного, но подвигаясь ближе «къ дому».
За день мы сдѣлали верстъ 6 и остановились на ночлегъ подъ прикрытіемъ высокихъ торосовъ. Скоро была раскинута палатка, въ которой развели мы огонь, сварили чай и закусивъ легли спать.
На слѣдующій день мы двигались такимъ же способомъ, т. е. перетаскивали свои каяки за два пріема, а иногда и за три. Иначе идти было невозможно. Дорога ухудшалась: стали попадаться крупные тороса, цѣлые хребты, между которыми приходилось сначала найти еще дорогу. Около такихъ торосовъ снѣгъ обыкновенно глубже и рыхлѣе. Наши нарты мало были приспособлены къ такому снѣгу. Ихъ узкіе полозья уходили въ снѣгъ по самые нащепы. Постепенно онѣ погружались глубже и глубже въ снѣгъ и въ концѣ концовъ окончательно засѣдали въ сугробѣ. Тогда приходилось серединой лямки поддѣвать подъ передній конецъ нащепа и выволакивать нарты изъ сугроба. Сегодня мы прошли уже не [58] болѣе 4-хъ верстъ и то послѣ усиленной работы. И сегодня неугомонные Денисовъ съ Мельбартомъ догнали насъ и принесли горячей пищи. Они прямо издѣваются надъ нашимъ черепашьимъ движеніемъ и грозятъ еще недѣлю догонять насъ. Денисовъ, этотъ неугомонный полухохолъ-полунорвежецъ, прямо неутомимъ. Онъ кажется способенъ ежедневно дѣлать на лыжахъ верстъ по 50—60, если бы не боялся потерять слѣды свои, что можетъ случиться при передвижкѣ льда. Это самый дѣятельный, самый предпріимчивый изъ всѣхъ оставшихся на суднѣ. Слишкомъ тяжело должно быть положеніе, чтобы онъ не выбрался изъ него и погибъ. Интересна его исторія. Мальчишкой лѣтъ 13 удралъ онъ изъ дома, откуда-то изъ Малороссіи, не поладивъ съ родными. Пробрался какъ-то за-границу въ трюмѣ парохода, много плавалъ на парусныхъ и паровыхъ заграничныхъ судахъ и въ концѣ концовъ попалъ на китобойные промыслы около Южной Георгіи. Здѣсь онъ окончательно сдѣлался норвежцемъ китобоемъ-гарпунеромъ, по временамъ наѣзжая въ Норвегію. Тамъ онъ женился на норвеженкѣ и находилъ, что въ Норвегіи жить можно нисколько не хуже, чѣмъ въ Россіи. Прослышавъ случайно, что Брусиловъ купилъ шхуну и собирается заняться китобойнымъ промысломъ на Востокѣ, онъ явился къ нему, предлагая свои услуги, и поступилъ на службу на условія гораздо худшія, чѣмъ работалъ въ Норвегіи. Утѣшался онъ только тѣмъ, что наконецъ-то попалъ на русскаго китобоя. Несмотря на то, что Денисовъ устроился въ Норвегіи совершенно какъ дома, Россію онъ любилъ страстно и попасть на русскаго китобоя, было всегда его завѣтною мечтою. Къ сожалѣнію только ихъ нѣтъ въ Россіи.
Съ 16-го Апрѣля мы уже порвали всякую связь со «Св. Анной». Денисовъ насъ уже не догонялъ, а къ вечеру потеряли изъ виду «Св. Анну».
Мало-по-малу мы начали привыкать къ своему кочевому образу жизни. Вставали мы часовъ въ 7 утра и принимались готовить завтракъ. Первое время у насъ еще было тюленье сало, взятое съ судна для согрѣванія пищи и для растапливанія льда для питья. Нашъ приборъ для варки пищи, къ сожалѣнію, былъ очень примитивный и расходовалъ много сала. Это былъ жестяной кожухъ, въ который сверху вставлялось до половины своей высоты обыкновенное оцинкованное ведро съ крышкой. Внутри кожуха ставился желѣзный поддонникъ, въ которомъ и горѣло сало. Эту печь мы обыкновенно ставили въ палаткѣ и температура въ ней, во время [59] варки пищи, значительно поднималась. Но зато дыму при этомъ было тоже довольно и наша палатка, въ особенности ея верхняя часть, гдѣ были сдѣланы отдушины, сильно закоптѣлась. Про насъ самихъ и говорить нечего: мы очень скоро стали походить сначала на цыганъ, и день ото дня наша кожа становилась все смуглѣе и смуглѣе.
Послѣ завтрака, часовъ около 9 утра, мы снимали нашъ бивуакъ, укладывали свои пожитки и трогались въ путь. Взявъ трое нартъ, мы тащили ихъ часа 2 по глубокому снѣгу, часто перебираясь черезъ тороса. Снѣгъ былъ очень глубокій и мы вязли въ немъ выше колѣнъ. Тащить тяжелыя нарты, пользуясь лыжами, было невозможно, такъ какъ лыжи скользили. Мы очень сожалѣли, что не сдѣлали еще на суднѣ спеціальныхъ лыжъ, пригодныхъ для этой цѣли. Оттащивъ первую партію версты за двѣ, мы оставляли ихъ около какого-нибудь стараго тороса, на вершинѣ котораго ставили флагъ и возвращались за второй партіей каяковъ. Въ часъ или въ 2 часа дня мы дѣлали привалъ, палатку при этомъ не ставили, такъ какъ это занимало много времени. Присаживались въ малицахъ съ подвѣтренной стороны каяковъ, доставали сухари и жевали ихъ. Первое время къ этимъ сухарямъ мы получали по маленькому кусочку шоколада, но къ сожалѣнію его у насъ было очень мало. Отдохнувъ часа полтора, мы отправлялись далѣе, опять же взявъ въ первую очередь только три каяка, на одномъ изъ которыхъ была палатка. Шли версты двѣ или около того, смотря по дорогѣ, и теперь уже выбирали мѣсто для ночлега. Два человѣка оставались ставить палатку, а остальные на лыжахъ шли за второй партіей каяковъ. Мѣсто для ночевки старались выбирать у какого-нибудь высокаго холма, съ котораго можно было бы наблюдать горизонтъ. Внутри палатки мы разстилали куски парусины, служившія для защиты каяковъ, одѣяла и дождевики, у кого они были. Нарты ставили по кругу и палатка своими оттяжками крѣпилась за копылы нартъ. Часовъ въ 7 или въ 8 мы уже сидѣли въ палаткѣ, забравшись съ ногами въ малицы и дожидались, когда растаетъ въ ведрѣ ледъ и достаточно согрѣется вода, чтобы можно было заварить чай. Изъ экономіи въ топливѣ мы рѣдко дожидались, чтобы вода закипѣла. Обыкновенно же нашъ чай былъ только теплый. Но мы были рады и этому. Дверь въ палатку плотно зашнуровывалась, паръ изъ ведра и кружекъ мигомъ наполнялъ палатку, становилось тепло и всѣ оживлялись. Получивъ свои порціи чая, сухарей и австралійскаго мяса, мы забывали и холодъ и [60] усталость. Когда же вышло у насъ австралійское мясо, то мы варили супъ изъ сухого бульона Скорикова, который, къ слову сказать, получался всегда очень жидкій, и запускали его молотымъ горохомъ или «жюльеномъ», сушеной зеленью. Это время дня было у насъ самое пріятное и оживленное. Разговоры не прекращались и все время вертѣлись около вопроса, когда мы увидимъ землю, какъ пойдемъ по ней къ землѣ обѣтованной, мысу Флора, что тамъ найдемъ и какъ устроимся. Намокшіе за день пимы или сапоги, мы предварительно оставляли на вѣтру, надѣтыми на лыжныя палки и за ночь они обыкновенно просыхали. Этими вечерами я пользовался для записыванія въ дневникъ происшедшаго за день, а если удавалось взять высоты солнца, то и для вычисленій. Но гораздо хуже было наше дѣло, если въ этотъ день у насъ не было топлива. Въ такіе «холодные» вечера оживленія въ палаткѣ уже не было. Мрачные, озябшіе сидѣли мы по своимъ угламъ, закутавшись въ малицы, ѣли сухари и заѣдали ихъ маленькими кусочками льда. Къ сухарямъ мы, правда, получали по ложкѣ русскаго масла, но оно было тоже мороженое и горячей пищи замѣнить не могло. Отсутствіе питьевой воды было очень чувствительно, ледъ плохо замѣнялъ ее, а послѣ сухарей жажда мучила порядочно. Правда, много времени спустя, нѣкоторые изъ насъ стали пользоваться и морской водой, размачивая въ ней сухари или дѣлая нѣчто вродѣ тюри, въ которую прибавляли немного и сушенаго луку. Первое время при этомъ мы чувствовали непріятную горечь отъ морской воды, но скоро привыкли и не замѣчали уже ея. Супъ же или похлебку мы всегда варили изъ морской воды, прибавляя въ нее только немного льда. «Холодныхъ» же вечеровъ у насъ было достаточно, въ особенности въ первой трети нашего пути. Полыней не было, а слѣдовательно не было и тюленей, которые давали намъ и пищу и топливо, про медвѣдей же и говорить нечего: въ этой части пути мы не видали даже и слѣдовъ медвѣжьихъ.
Самое непріятное время дня было утро, когда согрѣвшись за ночь въ теплыхъ малицахъ, приходилось погрызть наскоро сухарей безъ горячаго чая и выходить на холодъ. Не снимая еще малицы, мы принимались собирать наши пожитки, подстилки, складывать палатку, зашнуровывать и увязывать каяки.
Но вотъ все готово: съ неохотой снимаемъ мы малицы, такъ какъ въ нихъ тянуть каяки по глубокому снѣгу нельзя, бросаемъ ихъ на каяки, одѣваемъ лямки и тяжело трогаемся въ путь. Если [61] при этомъ еще была пасмурная погода, метель или сильный морозъ, то наше настроеніе и совсѣмъ портилось. Безотраднымъ, безконечнымъ казался намъ нашъ путь и никогда, казалось, не настанетъ теплое время года, никогда не доберемся мы до полыней, которыхъ такъ страстно ждали. Мы все еще надѣялись, что будутъ намъ попадаться попутныя полыньи, по которымъ намъ удастся такъ скоро и удобно плыть на каякахъ, стрѣляя по пути тюленей; но полыней не было.
На десятый или одиннадцатый день послѣ нашего отхода со «Св. Анны», когда мы были отъ нея верстахъ въ сорока, три матроса: Пономаревъ, Шабатура и Шахнинъ не выдержали и стали просить меня отпустить ихъ обратно на судно, такъ какъ они устали и не надѣются дойти когда-нибудь до берега. Эти матросы, собственно говоря, отнюдь не были слабѣе другихъ и я бы даже сказалъ, что, напротивъ, они были здоровѣе многихъ. Но они ожидали дней черезъ пять, черезъ шесть увидать землю, а дней черезъ десять уже высадиться на нее. Идти же по дрейфующему льду мѣсяцъ, а можетъ быть и больше, имъ вовсе не нравилось и они предпочитали вернуться на судно, гдѣ пока они могутъ жить сравнительно въ теплѣ и сытно. Такъ какъ всѣ уходили съ судна добровольно, безъ всякаго принужденія, къ тому же наше положеніе я считалъ далеко не блестящимъ, то и не счелъ себя въ правѣ противиться желанію этихъ трехъ лицъ.
Метелей за эти дни не было, ледъ былъ въ сравнительно спокойномъ состояніи, т. е. перестановокъ отдѣльныхъ ледяныхъ полей относительно другъ друга мы не замѣчали, а слѣдъ оставленный семью нартами и четырнадцатью людьми былъ слишкомъ замѣтенъ, такъ что найти дорогу на «Св. Анну» было возможно. Уходящіе отказались брать съ собой нарты съ каякомъ. Взяли съ собой винтовку, патроны, теплую одежду, заспинныя сумки съ сухарями и на лыжахъ отправились въ путь. Я полагаю, что на слѣдующій же день они прибыли благополучно на «Св. Анну».
На всякій же случай мы рѣшили простоять еще сутки на мѣстѣ, чтобы ушедшіе могли вернуться къ намъ, если почему-либо потеряютъ дорогу на судно. За это время мы разобрали двое нартъ и два каяка на топливо. Обшивку съ каяковъ мы сначала стелили въ палаткѣ на снѣгъ, но потомъ и ее пришлось сжечь.
Пономареву я далъ письмо для передачи Брусилову, въ которомъ описалъ наше положеніе. Такимъ образомъ, теперь насъ при пяти нартахъ осталось 11 человѣкъ: Луняевъ, Максимовъ, [62] Нильсенъ, Кондратъ, Смиренниковъ, Регальдъ, Баевъ, Архиреевъ, Шпаковскій, Губановъ и я самъ.
Способъ передвиженія нашего оставался все тотъ же, т. е. мы продолжали перетаскивать свои нарты въ большинствѣ случаевъ за два пріема, а иногда и за три.
Очень рѣдко попадались намъ большія поля молодого льда съ тонкимъ и крѣпкимъ слоемъ снѣга. Но изрѣдка все же бывали такіе счастливые для насъ дни. Тогда ужъ мы тащили всѣ нарты сразу и были очень довольны, что не придется намъ проходить путь дважды.
Если же при этомъ еще былъ попутный сѣверный вѣтерокъ, то мы ставили на каякахъ паруса, которые хотя и немного, но помогали намъ.
Приближалась весна. Сильнѣе прогрѣвало солнце въ полуденное время, но таянія еще не было. Снѣгъ только началъ покрываться тонкой, гладкой матовой коркой, очень сильно отражающей свѣтъ. Въ концѣ апрѣля почти у всѣхъ насъ стали болѣть глаза. На «Св. Аннѣ» только нѣкоторые изъ насъ страдали этой болѣзнью и обыкновенно она скоро проходила послѣ того, какъ больной посидитъ нѣсколько дней въ помѣщеніи. Настоящихъ предохранительныхъ снѣговыхъ очковъ у насъ не было. Еще на суднѣ машинистъ Фрейбергъ сдѣлалъ намъ всѣмъ по парѣ очковъ, но нельзя сказать, чтобы эти очки достигали своего назначенія. Стекла для нихъ дѣлали изъ темныхъ четырехгранныхъ бутылокъ отъ «джина». Одѣвъ такія очки мы ничего не видѣли впереди, поминутно спотыкались въ ропакахъ, перевертывали нарты, падали сами, но глаза по прежнему болѣли невозможно и слезы текли горячими струями. Въ переднихъ нартахъ обыкновенно шли счастливцы, «зрячіе», а «слѣпцы» тянулись по слѣдамъ, съ закрытыми глазами, только по временамъ посматривая сквозь рѣсницы на дорогу. Но бывали дни когда глаза болѣли у всѣхъ и болѣли нестерпимо, тогда ужъ приходилось цѣлый день сидѣть въ палаткѣ ожидая, когда отдохнутъ глаза отъ этого нестерпимаго сильнаго свѣта. Глаза болѣли не только при ясной солнечной погодѣ. Часто небо было покрыто облаками, солнца не было видно, даже горизонтъ былъ закрытъ какою-то мглой, но глаза болѣли не меньше. Если утихала самая рѣзь въ глазахъ, то въ нихъ оставалась еще какая-то муть и всѣ предметы мы видѣли какъ бы въ туманѣ.
Тяжелъ, мучителенъ былъ нашъ путь, но еще мучительнѣе становился онъ когда болѣли глаза. Живо, какъ будто это было [63] только вчера, встаетъ передъ моимъ мысленнымъ взоромъ слѣдующая картина, которой я, кажется, никогда не забуду.
Большое ровное поле съ неглубокимъ снѣгомъ. Далеко самъ я не вижу, но мой спутникъ говоритъ, что вдали чуть видны хребты торосовъ, между которыми попадаются очень высокіе холмы. Что тамъ за этими торосами? Можетъ быть, забравшись на одинъ изъ этихъ высокихъ холмовъ, мы увидимъ на горизонтѣ землю... Хотя бы чуть-чуть видную отдаленную землю, голый безжизненный утесъ.
Или можетъ быть, эти тороса образовались около большой полыньи, по которой намъ удастся, наконецъ, поплыть на каякахъ на югъ, на которой много «выстаетъ звѣря», такъ необходимаго намъ на топливо и на мясо.
Длинной вереницей растянулись пять каяковъ, изъ которыхъ четыре каяка тянутъ по два человѣка, передній мой — три. Я иду во второмъ ряду, такъ какъ положительно не могу смотрѣть.
Тепло и тихо. На небѣ ни облачка. Солнце ослѣпительно свѣтитъ мнѣ въ лицо и глаза плотно закрыты. Пріоткрывъ ихъ на минуту, чтобы посмотрѣть направленіе и убѣдиться, что по прежнему тянется равнина, опять закрываю ихъ.
Первое время боль усиливается, но постепенно затихаетъ, глаза успокаиваются и уже не хочется ихъ открывать. Даже шапку надвинулъ на нихъ, чтобы защитить отъ свѣта, который проникаетъ даже сквозь вѣки.
Мѣрно, въ ногу, одновременно покачиваясь впередъ, налегая на лямку грудью и выпрямляясь, держась одной рукой за бортъ каяка, идемъ мы.
Въ правой рукѣ лыжная палка съ кружкомъ и острымъ наконечникомъ, которая съ механической точностью заносится впередъ, съ рукою качается вправо и медленно остается позади...
Какъ однообразно, какъ отчетливо скрипитъ снѣгъ подъ наконечникомъ этой палки! Эта палка какъ бы отмѣриваетъ пройденное разстояніе и, недовольная результатомъ, настойчиво брюзжитъ. Невольно прислушиваешься къ этому ритмическому поскрипыванію и вотъ вамъ ясно слышится: «далеко, да-ле-ко, да-ле-ко»... Мало-по-малу исчезаетъ всякая мысль... Теряешь всякое представленіе объ времени и мѣстѣ... Какъ въ забытьи идемъ мы, механически переставляя ноги и налегая грудью на лямку. Тепло, солнце припекаетъ... Жаркое южное лѣто. Вы идете по набережной, въ тѣни высокихъ каменныхъ домовъ. Въ этихъ домахъ азіатскіе фруктовые склады, двери въ которые раскрыты настежь. Вы ясно [64] слышите ароматный, пряный запахъ свѣжихъ и сухихъ фруктовъ. Одуряюще пахнетъ апельсинами, персиками, сушеными яблоками, изюмомъ и гвоздикой... Вы ясно чувствуете пріятную влажную прохладу отъ мягкихъ отъ жары асфальтовыхъ панелей, часто поливаемыхъ водою персами-торговцами. Вамъ уже слышится ихъ спокойная гортанная рѣчь... Боже, какъ хорошо пахнетъ, какая пріятная прохлада.
Вдругъ вы спотыкаетесь объ свою палку, порывисто хватаетесь за каякъ, открываете глаза и останавливаетесь пораженный картиной... Первое время вы не можете сообразить гдѣ вы, какъ сюда попали.
«Что случилось» — спрашиваютъ спутники съ удивленіемъ, смотря на ваше лицо. Но вотъ вы приходите въ себя. «Ничего, спотыкнулся»; и по старому тянется ледяное поле, но ближе видны тороса. По старому солнце ослѣпительно свѣтитъ, по старому болятъ глаза...
А галлюцинаціи еще не совсѣмъ исчезли. Я еще ясно слышу душистый, пряный запахъ фруктовъ и воздухъ кажется напоенъ имъ. Неужели мои спутники не слышатъ этого запаха? Что это? Не боленъ ли я? Опять закрыты глаза, опять медленное, мѣрное покачиваніе, опять недовольно поскрипываетъ наконечникъ палки о томъ, что далеко, далеко намъ идти... Мысль возвращается къ только что пережитому. Странно, почему я никогда особенно не любилъ фруктовъ? Почему такъ мало они меня прельщали и такъ рѣдко я покупалъ ихъ, да и вообще всякія сласти?
Если я благополучно вернусь «домой», то обязательно поѣду на югъ или даже поступлю на службу гдѣ-нибудь въ Черномъ или Каспійскомъ морѣ. Тепло тамъ... Въ одной рубашкѣ можно ходить и даже босикомъ... Неужели, правда, можно? Странно... Сейчасъ здѣсь такъ трудно себѣ представить это, что даже не вѣрится этой возможности.
Буду много — много ѣсть апельсиновъ, яблокъ, винограду... Но и шоколадъ тоже вѣдь хорошая вещь съ ржаными сухарями, какъ мы ѣдимъ въ полуденный привалъ... Только теперь мы очень мало его получаемъ, этого шоколаду, всего по одной долькѣ, на которыя раздѣлена плитка. А хорошо бы поставить передъ собой тарелку съ хорошо просушенными ржаными сухарями, а въ руку взять сразу цѣлую плитку шоколаду и ѣсть сколько хочется. Ахъ зачѣмъ я пошелъ въ это плаваніе въ холодное, ледяное море, когда такъ хорошо плавать на тепломъ югѣ! Какъ это глупо было! Теперь [65] вотъ и казнись, иди, иди, иди... подгоняемый призракомъ голодной смерти. Не искушай судьбу; такъ тебѣ и надо и ты даже права не имѣешь жаловаться на несправедливость ея. Сегодня вотъ предстоитъ у насъ «холодный» вечеръ, такъ какъ топлива нѣтъ нисколько, не на чемъ даже будетъ натаять воды для питья. Все это только справедливое возмездіе тебѣ, не суйся туда, гдѣ природа не желаетъ допустить присутствія человѣка. Мечтаешь ѣхать на теплый югъ, когда ты еще находишься въ области вѣчнаго движущагося льда, далеко за предѣлами земли. Ты еще доберись сначала до оконечности самой сѣверной земли... Доберешься ли?
Переваливъ черезъ громадные тороса, мы убѣдились, что никакой полыньи за ними нѣтъ. Впереди былъ виденъ далеко торошеный ледъ, по которому намъ предстояло искать мало-мальски сносную дорогу. Раскинули палатку и расположились на ночлегъ.
Пошаривъ по каякамъ, нашли кое-что лишнее годное на топливо и хотя не удалось согрѣть воды для чая, но для питья воды натаяли. И то хорошо. На ужинъ получили по фунту сухарей и по столовой ложкѣ замороженнаго масла. Если это масло отогрѣть немного своимъ дыханіемъ, забравшись въ малицу, то его можно пальцемъ намазывать на сухарь. Ржаной сухарь, намазанный масломъ, очень вкусная вещь и сытная. Во всякомъ случаѣ лучше, чѣмъ одинъ сухой сухарь.
Сегодня мы сдѣлали хорошій переходъ, не менѣе 6 верстъ, но зато впереди у насъ не дорога, а частоколъ.
Спать легли всѣ мрачные и молчаливые. Утромъ я проснулся радостный и возбужденный подъ впечатлѣніемъ только что видѣннаго сна. Сейчасъ же подѣлился имъ со своими спутниками, какъ чѣмъ-то дѣйствительно радостнымъ, имѣющимъ прямое отношеніе къ успѣху нашего путешествія. И спутники мои были заинтересованы и со вниманіемъ слушали меня.
Вижу я, будто идемъ мы всѣ по льду, по большому полю, какъ шли вчера и, конечно, тянемъ за собой по обыкновенію свои нарты. Впереди, видимъ, стоитъ большая толпа людей, о чемъ-то оживленно между собой разговаривающихъ, которые, повидимому, кого-то ждутъ и смотрятъ въ ту сторону, куда и мы держимъ путь. Ни толпа эта насъ, ни мы со своими каяками толпу не удивили. Какъ будто это дѣло обычное и встрѣча самая заурядная.
Подходимъ мы ближе къ этимъ людямъ и спрашиваемъ, о чемъ они такъ оживленно разсуждаютъ и кого ждутъ. Мнѣ указываютъ на худенькаго, сѣденькаго старичка, который выходилъ въ это [66] время изъ-за торосовъ, и говорятъ, что это предсказатель или ясновидящій, который очень вѣрно всегда предсказываетъ будущее.
Вотъ, думаю я, подходящій случай, котораго не слѣдуетъ упускать. Попрошу я старичка, пусть погадаетъ мнѣ и предскажетъ, что ждетъ насъ и доберемся ли мы до земли. Подхожу къ нему и протягиваю руки ладонями вверхъ, какъ протягиваютъ гадалкѣ, которая по линіямъ рукъ узнаетъ будущее. А можетъ быть и не совсѣмъ такъ. Можетъ быть, я ихъ протягивалъ такъ, какъ протягиваютъ руки подъ благословеніе, т. е. согнувъ ладони «въ горсточку». И не очень развязно подходилъ я къ этому старичку. Сѣденькій старичекъ только мелькомъ посмотрѣлъ на мои руки, успокоительно или напутственно махнулъ рукой на югъ и сказалъ: «ничего, дойдешь, недалеко ужъ и полынья, а тамъ»...... Я не успѣлъ дослушать предсказанія старичка и проснулся.
Подъ впечатлѣніемъ этого сна, я такъ былъ радостно настроенъ, что отъ вчерашняго мрачнаго настроенія не оставалось и слѣда. Своимъ одушевленіемъ я увлекъ невольно и всѣхъ спутниковъ моихъ. Ни одной минуты я не сомнѣвался, что это вѣщій сонъ, что этотъ старичекъ-предсказатель былъ самъ Николай Чудотворецъ, иконка котораго всегда была у меня въ боковомъ карманѣ. Да и тѣ люди, которыхъ видалъ я во снѣ, слишкомъ благоговѣйно смотрѣли на этого предсказателя. Конечно, я тогда былъ боленъ и галлюцинаціи наканунѣ, когда я почти въ забытьѣ перенесся на набережную Баку, только подтверждаютъ это, но тѣмъ не менѣе, этотъ сонъ, со всѣми его мельчайшими подробностями, не выходилъ у меня изъ головы всю дорогу, вплоть до мыса Флоры. Въ трудныя минуты я, помимо своей воли, вспоминалъ успокоительное предсказаніе старичка. Мои спутники тоже увѣровали въ этотъ сонъ, въ особенности послѣ того, какъ въ тотъ же вечеръ, совершенно неожиданно для насъ, мы оказались около большой полыньи. На этой полыньѣ мы убили нѣсколько тюленей, давшихъ намъ много мяса и жира на топливо. Мы отдыхали, были сыты и счастливы. Мы легко падали духомъ, но зато немного намъ надо было и для счастья.....
Полынья, у которой мы стали, очень большая. Противоположная ея кромка чуть видна на горизонтѣ. Вѣтеръ эти дни держится все время сѣверный, такъ что замерзающая «шуга» или сало все время относится къ противоположной кромкѣ.
У нашей кромки тоже намерзаетъ тонкій свѣжій ледокъ, отламывается и несется туда же, черезъ полынью. Въ бинокль можно [67] разсмотрѣть, что такой ледяной каши, сильно измельченной, накопилось у противоположной кромки очень много, а такъ какъ по полыньѣ ходитъ зыбь, то вся эта каша колышется. Съѣздили на каякѣ къ противоположной сторонѣ и убѣдились, что пробиться черезъ эту кашу, шириною около полумили, нельзя, и высадиться на старый ледъ прямо невозможно.
Надо искать обхода этой полыньи или болѣе удобной переправы. На востокъ полынья постепенно расширялась, не преувеличу, если скажу, до нѣсколькихъ миль. Пройдя на востокъ верстъ около десяти, мы все еще не видали ея края и не замѣчали, чтобы она начала суживаться. Надъ нею держится сильное испареніе и потому не удалось опредѣлить ея дѣйствительныхъ размѣровъ, а на востокѣ надъ горизонтомъ много рѣзкой черноты, доказывающей, что воды тамъ много. Кто знаетъ, далеко ли она тянулась? Но, къ сожалѣнію, она не поворачивала къ югу, по крайней мѣрѣ въ томъ мѣстѣ, которое мы видали. На западъ полынья постепенно суживалась, но пройдя туда верстъ пять, мы не дошли до зажатаго мѣста.
Очень много ходило по этой полыньѣ бѣлухъ, ботельносовъ и полосатниковъ. Поминутно слышалось ихъ пыхтѣнье, и эти небольшіе киты носились здѣсь и тамъ по нѣсколько штукъ заразъ, одинъ за другимъ, то показывая свою спину, то исчезая подъ водой.
Тюленей на этой полыньѣ показывалось тоже много, но слишкомъ далеко. Впрочемъ, если имъ начать подсвистывать такъ, какъ подсвистываютъ лошадямъ, которыхъ поятъ, то они, видимо заинтересованные, подходятъ ближе, стараясь высунуться выше изъ воды. Такимъ способомъ намъ удалось убить тюленя четыре или пять. Теперь мы были обезпечены топливомъ на нѣсколько дней, а мясо ѣли и жареное, и въ похлебкѣ съ молотымъ горохомъ.
Тюленье мясо въ вареномъ или жареномъ видѣ по цвѣту напоминаетъ дичь. Оно темнаго цвѣта и мягкое. На вкусъ оно довольно пріятное, по крайней мѣрѣ я говорю про тѣхъ тюленей, которыхъ я ѣлъ сѣвернѣе Земли Франца Іосифа. Не думаю, чтобы оно казалось мнѣ пріятнымъ отъ голоду или потому, что мои вкусовыя ощущенія притупились. Нѣтъ, этого сказать нельзя. Когда мы убивали въ Карскомъ морѣ тюленей или даже «зайцевъ», то несмотря на то, что употребляли въ пищу только «катары», ласты, вымачивая ихъ предварительно въ уксусѣ и жаря на маслѣ, все-таки попадались куски мяса положительно отзывающаго и [68] пахнувшаго ворванью. Медвѣжье мясо, котораго мы ѣли много и на суднѣ и въ пути, которое, конечно, лучше тюленьяго, если оно холодное и давно сварено, тоже иногда отзываетъ ворванью, въ особенности въ тѣхъ мѣстахъ, которыя прилегаютъ близко къ костямъ. Супъ, сваренный изъ костей стараго уже медвѣдя, по-моему всегда пахнетъ ворванью.
Такъ что я не думаю, что мои вкусовыя ощущенія были утрачены или попорчены тогда, когда я ѣлъ тюленей, даже жареныхъ на тюленьемъ же жирѣ, и не замѣчалъ никакого непріятнаго привкуса.
Не зависитъ ли это отъ мѣста, гдѣ жилъ убитый тюлень и чѣмъ онъ питался?
Въ желудкахъ всѣхъ тюленей, нами убитыхъ къ сѣверу отъ Земли Франца Іосифа, а убили мы ихъ порядочно, мы ни разу не нашли остатковъ рыбы, а всегда только мелкихъ рачковъ, бокоплавовъ или «копшаковъ», какъ ихъ зовутъ на Мурманѣ. Въ тюленѣ, по моему, все съѣдобно. Печенка тюленя — это даже деликатесъ. Ее мы съ удовольствіемъ ѣли на суднѣ всѣ, еще тогда, когда у насъ было много разной провизіи. Мозгъ тюленя очень вкусный, если его прожарить въ кипящемъ салѣ. Тюленьи «катары» самыя оконечности, хорошо пропеченныя, очень похожи на телячьи ножки.
Первое время мои спутники сильно злоупотребляли тюленьимъ саломъ, нарѣзавъ его мелкими кусочками и сильно прожаривая. Получалось то, что называется «шкварками». Если бы они ѣли эти «шкварки» съ сухарями, то много конечно бы не съѣли, такъ какъ скоро насытились бы. Но сухари мы берегли и «шкварки» ѣли безъ сухарей, съ одной солью. Для непривычнаго желудка такое лакомство дѣйствуетъ, какъ сильное слабительное. Но желудокъ ко всему приспосабливается, въ концѣ концовъ и «шкварки» не оказывали особеннаго дѣйствія на наши желудки.
У этой большой полыньи, такъ сильно напоминающей очень дальнюю дорогу куда-то на востокъ, мы простояли два дня. За это время въ западной, болѣе узкой части ея, накопилось много уже молодого тонкаго льда, который набился другъ подъ друга и достаточно окрѣпъ. По этому тонкому льду мы и переправились черезъ полынью. Взяли немного восточнѣе, надѣясь, что тамъ будутъ полыньи, идущія на югъ и соединяющіяся съ большой полыньей на востокѣ, но этого не случилось.
Попадались маленькія полыньи, дававшія намъ, правда, пищу, но плыть по нимъ было нельзя.