II. Послѣдній день на «Св. Аннѣ».
[47]
Но вотъ насталъ, наконецъ, день нашего отправленія «домой». Давно я ждалъ наступленія этого дня, готовился къ нему, [48] торопился съ приготовленіями къ отходу, но странно, когда наступилъ этотъ долго жданный день, мнѣ стало жалко разставаться со «Св. Анной», жалко было покинуть ее далеко на сѣверѣ, въ безпомощномъ положеніи.
Я сжился съ этимъ судномъ и полюбилъ его. Если я испыталъ много лишеній и непріятностей на немъ, то видалъ зато много и хорошаго, въ особенности въ первое время нашего плаванія. Хорошія у насъ у всѣхъ, были отношенія бодро и весело переносили мы наши неудачи. Много хорошихъ вечеровъ провели мы въ нашемъ чистенькомъ еще въ то время салонѣ, у топившагося камина, за самоваромъ, за игрой въ домино. Керосину тогда было еще довольно и наши лампы давали много свѣту. Оживленіе не оставляло нашу компанію, сыпались шутки, слышались неумолкаемые разговоры, высказывались догадки, предположенія, надежды. Ледъ южной части Карскаго моря не принимаетъ участія въ движеніи полярнаго пака, это общее мнѣніе. Поноситъ насъ немного взадъ и впередъ въ продолженіи зимы, а придетъ лѣто, освободитъ насъ и мы пойдемъ въ Енисей. Георгій Львовичъ съѣздитъ въ Красноярскъ, купитъ, что намъ надо, привезетъ почту, мы погрузимъ уголь, приведемъ все въ порядокъ и пойдемъ далѣе, «Св. Анна» еще постоитъ за себя: судно хорошее, во всякомъ случаѣ лучше разныхъ «Немвродовъ» и «Мучен. Фокъ». Немного, правда, холодновато наше помѣщеніе, но мы его устроимъ. Уголь возьмемъ на островѣ Диксона, а поѣдетъ Георгій Львовичъ на нашемъ моторѣ, чтобы не терять времени на ожиданіе парохода. Такъ или иначе, а во Владивостокъ мы придемъ. Можетъ быть, конечно, мы потеряемъ лишній годъ, но что же изъ этого? «Звѣробойное» судно должно заниматься промысломъ, мы и будемъ имъ заниматься, благо въ Сибирскомъ морѣ моржей видимо-невидимо. Таковы были наши планы, наши разговоры у самовара въ салонѣ за чистенькимъ столомъ. «Наша барышня», Ерминія Александровна, сидѣла «за хозяйку» и отъ насъ не отставала. Ни одной минуты она не раскаивалась, что «увязалась», какъ мы говорили, съ нами. Когда мы шутили на эту тему, она сердилась не на шутку. При исполненіи своихъ служебныхъ обязанностей «хозяйки» она первое время страшно конфузилась. Стоило кому-нибудь обратиться къ ней съ просьбой налить чаю, какъ она моментально краснѣла до корней волосъ, стѣсняясь, что не предложила сама. Если чаю нужно было Георгію Львовичу, то онъ предварительно нѣкоторое время сидѣлъ страшно «надувшись», стараясь покраснѣть и когда его лицо и [49] даже глаза наливались кровью, тогда онъ очень застѣнчиво обращался: «барышня, будьте добры, налейте мнѣ стаканчикъ». Увидѣвъ его «застѣнчивую» физіономію, Ерминія Александровна сейчасъ же вспыхивала до слезъ, всѣ смѣялись, кричали «пожаръ» и бѣжали за водой.
Но это было давно, еще въ первую половину первой нашей зимовки, въ началѣ дрейфа. Тогда «Св. Анна» была еще такою чистенькой, такой нарядной, какой стояла въ Петроградѣ у Николаевскаго моста, когда предлагалось желающимъ прокатиться на ней вдоль береговъ Сибири «по стопамъ Норденшильда». Еще свѣжа была бѣлая краска на ея стѣнахъ и потолкахъ, какъ зеркало блестѣло полированное красное дерево ея мебели и великолѣпные ковры украшали полы ея каютъ.
Кладовыя и трюмъ были биткомъ набиты всевозможнымъ провіантомъ и деликатесами. Чего только тамъ не было? Орѣхи, конфекты, шоколадъ, фрукты, различные консервированные компоты, ананасы, ящики съ вареньемъ, печенье, пряники, пастила и много, много другого, вплоть до самаго существеннаго, до консервированнаго мяса и цѣлыхъ штабелей муки и крупы. Но мало-по-малу «Св. Анна» начала терять свой нарядный видъ, мало-по-малу начали пустѣть ея кладовыя и трюмъ. Пришлось задѣлать досками свѣтовые люки, вставить вторыя рамы въ иллюминаторы или просто заколотить ихъ, пришлось перенести койки отъ бортовъ, чтобы ночью одѣяло и подушка не примерзали къ стѣнѣ. Пришлось сдѣлать вторую обшивку съ прокладкой войлока и толя на потолки; пришлось подвѣсить тазы, чтобы съ отпотѣвающихъ потолковъ вода не бѣжала на койки и столы. Тамъ и здѣсь появились куски парусины, приколоченные для той же цѣли. Вышелъ весь керосинъ и для освѣщенія уже давно стали пользоваться жестяными баночками, въ которыхъ въ тюленьемъ или медвѣжьемъ жиру горятъ свѣтильни.
Это «коптилки». Отъ нихъ очень мало свѣту, во всякомъ случаѣ меньше, чѣмъ копоти. Зимой, когда температура въ помѣщеніи колеблется отъ —2° R. ночью до +4° R. днемъ, когда воздухъ въ помѣщеніи сырой, промозглый, съ вѣчно носящеюся въ немъ копотью, эти «коптилки» не въ силахъ разогнать цѣлыми мѣсяцами царящаго мрака. Онѣ даютъ только небольшой кругъ свѣта на столъ, а за этимъ кругомъ тотъ же мракъ. При входѣ въ помѣщеніе вы видите небольшое красноватое пятно вокругъ маленькаго слабаго дрожащаго огонька, а къ этому огоньку жмутся со своей [50] работой какіе-то силуэты. Лучше пусть остаются они «силуэтами», не разсматривайте ихъ... Они очень грязны, сильно закоптѣли... Мыло у насъ уже вышло, пробовали варить сами, но неудачно. Пробовали мыться этимъ самодѣльнымъ мыломъ, но не рады были: насилу удалось соскоблить съ физіономіи эту «замазку». Бѣдная «наша барышня», теперь, если вы покраснѣете, то этого не будетъ видно подъ копотью, покрывающей ваше лицо.
Но на что похожи стѣны нашего салона и нашихъ каютъ. По угламъ вездѣ ледъ и иней, постепенно утоньчающійся, по мѣрѣ удаленія отъ бортовъ. Это самые чистые уголки: тутъ копоти нѣтъ, тутъ вы можете видѣть причудливую игру самоцвѣтныхъ камней, свѣтящихся даже при свѣтѣ «коптилокъ». Но далѣе уже хуже: благодаря вѣчнымъ подтекамъ воды, вѣчной сырости, краска пластами отстаетъ отъ дерева и грязными, закоптѣлыми лохмотьями виситъ по стѣнамъ. Подъ ними видно промозглое, потемнѣвшее дерево, скользкое отъ сырости и плѣсени.
Но со всею этой копотью, со всею этой грязью, сыростью и холодомъ, мы свыкались постепенно за полтора года. Благодаря этой постепенности, она не рѣзала намъ глаза, мы къ ней привыкли. Потому-то мнѣ и было жалко оставлять «Св. Анну» въ то послѣднее утро, когда я проснулся въ своей каютѣ. Какъ много воспоминаній было связано съ каждой вещью въ этой каютѣ, въ которой я прожилъ полтора года. Какъ много я пережилъ въ ней и передумалъ. Самъ я придумывалъ, какъ выгоднѣе провести изъ нижней кухни эту дымовую трубу, чтобы она согрѣвала возможно больше помѣщеній, самъ я придумывалъ и приспособливалъ эту жировую «лампу-патентъ», которая тѣмъ не менѣе покрыла мои стѣны изряднымъ слоемъ сажи. Въ этой каютѣ, въ послѣднее время въ особенности, я жилъ совершенно отдѣльною жизнью. «Тамъ», за стѣной, жили «они» своей жизнью и оттуда только временами долетали до меня отголоски «ихъ» жизни, а «здѣсь» жилъ «я» своей жизнью и отсюда къ «нимъ» ничто не долетало. Послѣднее время моя каюта крѣпко держала въ своихъ стѣнахъ всѣ мои планы, опасенія и надежды.
Но надо приниматься за дѣло. Выступленіе наше назначено было вечеромъ на 10 апрѣля. Я вышелъ на палубу. Погода была на рѣдкость хороша: первый настоящій весенній день въ этомъ году. Тихо, не шелохнетъ. На небѣ ни облачка. Солнце начинаетъ замѣтно припекать, а на темныхъ покрышкахъ каяковъ снѣгъ даже таять началъ. Взявъ секстанъ и часы, я съ помощью Денисова, [51] замѣтившаго моменты, взялъ высоты солнца. Въ полдень удалось взять хорошую меридіанальную высоту и я получилъ наше мѣсто: широта = 82°58,5′ и долгота = 60°5′ O-вая. Тѣмъ временемъ мои спутники перетащили всѣ каяки на правую сторону, выстроивъ ихъ вереницей у сходни носами на югъ. Мой каякъ стоялъ головнымъ.
Оказалось, что въ три часа былъ назначенъ общій прощальный обѣдъ. Это, кажется, была мысль нашего стюарта Регальда и повара Колмыкова, нашего неунывающаго поэта и пѣвца. Онъ уже съ утра готовится къ нему и постарался не ударить лицомъ въ грязь, оставивъ даже на время свою тетрадку со стихотвореніями, съ которой въ обычное время никогда не разлучается. Въ нижнемъ же помѣщеніи стюартъ накрываетъ столы, разставляетъ приборы, устанавливаетъ скамейки, стараясь, чтобы обѣдъ былъ попараднѣе. А на верху все пишутъ, пишутъ и пишутъ......
Подошло время обѣда. Всѣ размѣстились, сѣлъ и я по своему обыкновенію въ сторонѣ, со своими спутниками. Командиръ что-то задержался на верху. Настроеніе у всѣхъ, повидимому, не важное, тоскливое, но всѣ стараются его скрывать. Сквозь шутку, сквозь дѣланный смѣхъ, проглядываетъ грусть разлуки и тревога, какъ за уходящихъ, такъ и за остающихся. Остающіеся высказываютъ опасенія, что тяжело будетъ тянуть по такому пути двоимъ нарты съ общимъ грузомъ въ 10 пудовъ, но уходящіе храбрятся. Рѣшено было, что до первой ночевки насъ пойдутъ провожать всѣ и будутъ помогать тянуть нарты. Каждый брался помогать опредѣленно одной какой-нибудь парѣ, къ кому проявлялись наибольшія дружба и симпатія. При выборѣ этого провожатаго, конечно, не послѣднюю роль играла и физическая сила и потому каждый старается похвалиться своимъ провожатымъ или «буксиромъ», который долженъ вывести его «изъ тихой гавани въ открытое море». «Этотъ попретъ. Вонъ у него какая ряжка». «Ряжкой» называютъ болѣе или менѣе расплывшуюся физіономію провожатаго. Со мной идетъ китобой Денисовъ и его дѣйствительно здоровая краснощекая физіономія была, кажется, предметомъ зависти нѣкоторыхъ моихъ спутниковъ. Но они дѣлаютъ равнодушное лицо и критикуютъ: «Ничего, что «ряжка» толста, за то кишка тонка». Заводится граммофонъ. Особеннымъ успѣхомъ въ послѣднее время пользуются пластинки: «Сойди на берегъ»... и «Крики чайки бѣлоснѣжной»... Эти пластинки за четыре дня Пасхальной недѣли ставятся, кажется, сотый разъ. Всѣмъ они надоѣли, но тѣмъ не менѣе мотивы эти [52] такъ и напрашиваются сами, такъ и сверлятъ мозгъ. У всѣхъ бываютъ, я думаю, такіе мотивы, которые обязательно наводятъ васъ на какое-либо опредѣленное воспоминаніе. Эти воспоминанія какъ бы неразрывно связаны съ мотивами. Упомянутыя пластинки всегда намъ напоминали начало нашего плаванія, когда мы полные самыхъ розовыхъ надеждъ, веселые, огибали берега Норвегіи, когда, даже попавъ въ ледяную западню, долго не падали духомъ, когда нашъ поваръ-поэтъ, набравъ хоръ, цѣлыми днями распѣвалъ сочиненную имъ большую поэму, которую къ сожалѣнію я не помню сейчасъ. Онъ очень увѣренно говорилъ, что:
«Подъ флагомъ матушки Россіи
Мы съ капитаномъ въ путь пойдемъ
И обогнемъ брега Сибири
Своимъ красавцемъ кораблемъ».....
Наконецъ то сходитъ внизъ и Георгій Львовичъ. Начинается обѣдъ: Ерминія Александровна разливаетъ супъ и угощаетъ. Всѣ сильно проголодались, такъ какъ привыкли обѣдать въ 12 ч., а сейчасъ уже скоро 4 часа. Иногда кто-нибудь вымолвитъ слово, попробуетъ пошутить, но не встрѣтивъ поддержки, замолкаетъ. Остающіеся особенно предупредительны съ нами, уходящими, и усердно угощаютъ то тѣмъ, то другимъ. Вѣдь это нашъ послѣдній обѣдъ на суднѣ, за столомъ, какъ слѣдуетъ сервированнымъ. Придется ли уходящимъ еще когда-нибудь такъ роскошно обѣдать, а если и придется, то всѣмъ ли? Обѣдъ проходитъ молча и грустно: всѣ чувствовали себя не въ своей тарелкѣ. Какъ будто исполняя какую-то повинность, сидѣли мы всѣ за этимъ параднымъ прощальнымъ обѣдомъ.
Я поторопился наверхъ, чтобы взять еще высоту солнца, такъ какъ горизонтъ начиналъ закрываться мглой. Солнце было красное и все предвѣщало перемѣну погоды. Нанеся наше мѣсто на свою карту, я отнесъ ее, хронометръ, секстанъ и остальные пожитки въ каякъ. Бралъ я съ собой, кромѣ того, что было на мнѣ, еще двѣ пары бѣлья, остальное же все платье и бѣлье роздалъ остающимся: мнѣ это уже не понадобится. Взялъ я послѣднюю маленькую вещичку и положилъ ее въ боковой карманъ: это была маленькая иконка Николая Чудотворца. Моя каюта приняла пустой нежилой видъ. Бросивъ послѣдній прощальный взглядъ на нее, я вышелъ на ледъ. Всѣ мы были одѣты по дорожному: высокіе сапоги у [53] кого кожаные, у кого тюленьи, а у иныхъ и съ парусиновыми голенищами. Всѣ въ парусиновыхъ брюкахъ и рубахахъ поверхъ теплой одежды и въ шапкахъ съ наушниками.
Интересную картину представляли эти люди, собравшіеся въ путь, съ лямками черезъ плечо и лыжными палками въ рукахъ, и каяки длинной вереницей вытянувшіеся по направленію на югъ. Темные корпуса каяковъ, съ приподнятыми носами, съ бѣлыми парусиновыми «палками» по бокамъ напоминали вереницу утокъ, собравшихся летѣть въ теплые края. Такъ и казалось, что сейчасъ они взмахнутъ этими бѣлыми крыльями и понесутся къ югу. Но увы, ихъ надо тащить и при этомъ сильно налегать на лямку плечомъ. Поверхъ каяковъ лежалъ различный скарбъ, не помѣстившійся внутри: весла, лыжи, малицы, ружья, палатка и проч. и проч. Возы эти, по правдѣ сказать, были довольно тяжелы. Слишкомъ узки были полозья у нартъ и они врѣзались глубоко въ снѣгъ. Денисовъ уже всѣ нарты попробовалъ тянуть и только сокрушенно покачивалъ головой. Но дѣлать нечего. Я не желалъ пока ничего оставлять изъ взятаго, къ тому же это мы всегда успѣемъ сдѣлать. Ничего лишняго мы не брали и все это намъ очень и очень пригодится. Провожать насъ идутъ всѣ буквально, не исключая и «Ульки», послѣдней собаки, оставшейся въ живыхъ изъ шести гончихъ, взятыхъ Георгіемъ Львовичемъ изъ имѣнія своего дяди. На суднѣ никого не оставалось. Вышелъ, наконецъ, и Георгій Львовичъ и всталъ сзади моего каяка, готовясь помогать тащить его. Всѣ стоятъ и чего-то ожидаютъ... Я снялъ шапку и перекрестился..... Всѣ сдѣлали тоже. Кто-то крикнулъ «ура», всѣ подхватили, налегли на лямки и мы тихо тронулись въ нашъ далекій путь... Въ то время ближайшая земля была отъ насъ въ 65 миляхъ на StW. Это былъ мысъ Флигели на Землѣ кронпринца Рудольфа. Но насъ относило отъ этой земли неуклонно на сѣверъ.