XIII
В октябре тринадцатого года к Савчуку обратился чиновник казённой палаты Красовицкий, человек уже старый, с седой подстриженной бородкой, тощий на вид, с воспалёнными от бессонных ночей глазами, явно убитый горем. Он сказал Савчуку и Кашневу, что его сын Адриан, реалист седьмого класса, но имеющий уже восемнадцать лет, так как вследствие придирки к нему учителя математики просидел в четвёртом классе два года, неожиданно арестован полицией на улице и уже отправлен в тюрьму «по совершенно нелепому какому-то обвинению в грабеже».
— Как больной обращается к врачам, так и я обращаюсь к вам, господа юристы, помогите! — с дрожью головы и с дрожью в голосе говорил Красовицкий. — Снимите позор с моей седой головы!.. Я всегда был доволен своим сыном, я никогда не хотел иметь лучшего сына, чем мой Адриан, и вдруг… обвинение в грабеже, арестуют на улице, сажают в тюрьму, и только после этого вызывают меня в полицейскую часть… меня, чиновника, почти тридцать лет беспорочной службы!.. Согласно ли это с законами, господа юристы?
— А что же должна была сделать полиция, если грабёж был произведён кем угодно, хотя бы и вашим сыном, на улице, как-то очень дерзко, может быть даже среди бела дня, а? — спросил Савчук, приглядываясь к Красовицкому. Какая тут была допущена, по-вашему, ошибка со стороны полиции и превышение власти?
— Нелепо это! — выкрикнул Красовицкий. — Что же, мой сын — из подонков общества, а не из культурной семьи? Чему же его учили в реальном училище семь лет, а? Грабежу, а?
— Действительно, это что-то странно, — заметил Кашнев. — Не вяжется со здравым смыслом.
— Вот! Вот именно — «не вяжется»! Я об этом и говорю, что не вяжется! почувствовав поддержку себе, подхватил слова Кашнева Красовицкий.
Но Савчук, проницательно глядя на своего помощника, сказал:
— Раз вам кажется, что «не вяжется», вот и займитесь этим делом, Дмитрий Петрович! Главное, конечно, протокол: в чём суть преступления, при каких обстоятельствах задержан и прочее… А я, — обратился он к Красовицкому, — прошу извинения, занят свыше головы! — И даже показал при этом рукою, насколько именно свыше, — чтобы лично взяться за такое дело.
Кашнева же, напротив, разогрел убитый вид Красовицкого и его убеждение в невиновности сына. Он подумал даже: «Может быть, просто школьничество, отнял что-нибудь у товарища-одноклассника. Проступок, конечно, но не грабёж, тем более что на улице и днём».
Он как-то непосредственно с этого реалиста Адриана Красовицкого перенёсся мысленно к своему Феде, который пока ещё только разламывал разномастных лошадок из папье-маше, установленных на аккуратных дощечках с колёсиками, а в восемнадцать лет, когда станет гимназистом восьмого класса, вдруг вздумает отнять у товарища, возвращаясь с ним из класса, какую-нибудь книгу, или лупу, или пачку папирос фабрики Лаферм, — и вот тебе это же будет грабёж и за это — в тюрьму и, конечно, неизбежное исключение из последнего класса.
Однако дело оказалось гораздо серьёзнее, чем он думал.
Реалист Адриан Красовицкий, одетый в свою форменную шинель, в фуражке с жёлтым кантом и медным гербом, оказался почему-то, к великому изумлению Кашнева, не в стенах своего училища, а в городском банке, куда не принёс никакого вклада и где ничего не надо было ему получать. Он подходил то к одному окошку, то к другому, но чаще всего останавливался около окошка кассира, выдававшего деньги по проверенным чекам, вид он имел при этом вполне беспечный и пробыл в банке недолго: он вышел вслед за пожилой дамой, получившей по чеку и спрятавшей в свой ридикюль довольно большую на вид пачку денег.
Банк помещался на втором этаже. На широкой чугунной лестнице, по которой медленно спускалась полная пожилая дама, её нагнал Адриан Красовицкий, изо всей силы ударил её сверху кулаком по голове и, когда она, охнув, упала на ступеньки, вырвал из её руки ридикюль и выскочил с ним на улицу.
Быть может, ему удалось бы безнаказанно скрыться с ограбленным ридикюлем, но как раз в это время шёл по улице и подходил к зданию банка новый в городе, откуда-то переведённый для пользы службы высокий и мощный на вид пристав третьей части, и как только пробежал мимо него великовозрастный реалист с дамским ридикюлем, выхватил свой свисток. По этому свистку стоявший на углу городовой кинулся на реалиста и задержал его, пока не подошёл пристав и не сдавил так мощно руку реалиста, что ридикюль с деньгами упал на тротуар.
Грабёж был налицо: в полицейский протокол занесено было и показание потерпевшей дамы, едва приведённой в чувство и теперь лежавшей у себя дома в постели.
Когда, ознакомившись с делом Адриана Красовицкого, Кашнев поглядел своими «честными» глазами в глаза чиновника казённой палаты, тот опустил голову. Однако он тут же поднял её и сказал как бы даже с оттенком гордости:
— И всё-таки, по моему глубокому убеждению, это со стороны сына был не грабёж!
— Как же так не грабёж? — теперь удивился уже ему, этому седобородому слепцу, Кашнев, но тот ответил ещё убежденнее:
— Не грабёж, а как нынче принято называть — экс-про-при-ация!
— Вы так думаете? В политических, стало быть, целях?.. В фонды партии?.. Какой же именно?
У Кашнева отлегло от сердца. Старый Красовицкий измучил его своим видом глубоко потрясённого человека, но вот он же сам и нашёл объяснение тому, что сделал его сын. В это объяснение Кашнев поспешил поверить. А старик раздумывал вслух:
— В пользу какой партии, этого я не знаю, нет… Откуда же я мог бы и знать это? Разве он мне говорил когда-нибудь, что он уже связан с какою-то партией? Он очень способный, он начитанный, да… Он много читал! Математика, правда, ему не особенно давалась, а книг он перечитал бездну… бездну… Моя жена умерла пять лет тому… от рака… А я, конечно, на службе… Вот его, значит, и втянули.
Кашнев смотрел в морщинистое, осунувшееся, скуластое лицо, жалкое, недоумевающее, и в мозгу его уже составлялся план защитительной речи.
А сам говорил:
— Ваше волнение мне вполне понятно. Столько лет воспитывать единственного сына, довести его почти до студенчества и вдруг его лишиться таким страшным образом: уличный грабитель… бандит… это, конечно, ни на что не похоже… но если им руководили намерения идейные, то… это меняет картину… Но только во всех отношениях хорошо было бы мне повидаться с вашим сыном, притом так, конечно, чтобы и вы пошли вместе со мною: я для него незнакомый чужой человек, и мне одному он ничего не скажет.
— Я только этого и хочу сам, сам! — даже обеими руками схватил его руку Красовицкий. — Я даже сам хотел вас просить об этом!.. Именно мы вдвоём, а не я один и не вы один! Непременно нам надо вдвоём!
Дня через два разрешение посетить задержанного за грабёж было им дано, и Кашнев увидел Адриана лицом к лицу.
Перед ним был рослый молодой арестант, глядевший на него намеренно прищуренными глазами. У него была белая, нисколько не загоревшая за лето кожа на щеках и лбу, пухлые губы с надменно-презрительной складкой.
Очень удивило Кашнева с первого же взгляда на него то, что он не казался подавленным тем, что с ним случилось, и это ещё более укрепило в нём догадку старого Красовицкого, у которого теперь выступили на глаза слёзы.
— Адриан, Адриан! Что ты сделал! Как мог ты это сделать, а? Ведь ты убил меня, убил!.. Убил!.. — бессвязно повторял отец.
— Ну вот ещё пустяки какие: убил, — высокомерно отозвался на это сын.
— Я приглашён вашим родителем защищать вас на суде, — сказал ему Кашнев, но на это Адриан только протянул почти насмешливо:
— А-а!.. Защища-ать?.. Вот как!
Кашнев отнёс и этот тон его к тому, что перед ним действительно молодой политический, считающий свой поступок хотя и не приведшим к удаче, но тем не менее героическим.
Поэтому он спросил его хотя и тихо, но внятно:
— Вы в какой партии состоите?
Действие этого вопроса было совершенно неожиданным для Кашнева: Адриан удивлённо открыл глаза; они оказались у него серые, холодные и наглые.
— Пар-тии какой? Вот это та-ак!.. Это за-шит-ник!..
— Адриан! — выкрикнул отец. — Думай, что говоришь!
Тюремный надзиратель с окладистой бурой бородой и двое конвойных, бывшие тут же, оживлённо переглянулись.
— Вам хочется знать, какой я партии? — обратился к Кашневу Адриан. — Я анархист-индивидуалист! Если, по-вашему, есть такая партия, то, значит, я к ней и принадлежу.
— Вы совершили грабёж в чью же пользу, хотел бы я знать?
— Странный вопрос! В свою собственную, конечно!
Говоря это, Адриан даже пожал плечами, не узкими для его лет.
— Значит, ты посягнул на чужую собственность, — повышенным тоном начал было отец, но сын перебил его хладнокровно:
— «Всякая собственность есть кража», — сказал Прудон.
— Что это, а? Что это? — уже к Кашневу обернулся старик.
— Не знаю, — пробормотал не менее его изумлённый Кашнев.
А тюремный надзиратель, погладив бороду, предложил ему догадливо полушёпотом:
— Может быть, желаете прекратить свидание?
— Д-да, мне, в сущности, больше не о чем говорить.
Но Адриан продолжал говорить теперь уже сам, притом поучающим тоном:
— Всякое богатство начинается с грабежа в том или ином виде. Ты напрасно горюешь, папа! Тюрьма для меня тот же технологический институт. Буду со временем отличным грабителем, хотя и без диплома инженера…
— Что ты говоришь! Опомнись! — закричал и замахал в его сторону Красовицкий.
Тут надзиратель, взглянув на Кашнева, дал знак конвойным, и они увели Адриана.