XII
Присяжный поверенный Савчук, человек уже немолодой, хотя и не старый, лет сорока пяти, раздобревший, как и полагается людям свободных профессий в его возрасте, значительно лысый со лба и носивший бороду смоляно-чёрного цвета (как он говорил, «для пущей солидности, необходимой адвокату»), говорил Кашневу:
— Для того чтобы преуспевать в жизни нашему брату-адвокату, нужно иметь много пронырства и даже, если хотите, нахальства, потому что конкуренция велика. Ведь в нашем стане орудуют не только юристы с образованием, а даже и подпольные адвокаты, из писарей: набили руку на переписке бумаг, прошений и отношений и действуют кто во что горазд. Я не так давно одного такого в окружном суде встретил: кивает мне на другого такого же, как сам, и хихикает: «Вот, посмотрите-ка, он то-оже выиграё-ёть дела!» «Выиграёть», как вам это нравится? А между тем они тоже наши с вами конкуренты!.. А то появился тут ещё с полгода назад некий защитник невинных овечек по фамилии Волк! Хотя бы Волков, а то без всякого «ов»: Волк, — и вся недолга! Которые желающие — лезь ему прямо в зубы!.. Конкуренция большая, да, но… и наша губерния Таврическая, во-первых, не мала, — кроме Крыма, ещё три уезда — Бердянский, Днепровский, Мелитопольский, — и население пёстрое, и всяких мошенников на наш с вами век хватит!.. У вас же, — это я вам прямо скажу, — пусть даже никакой опытности, так себе нахальства, — и даже… даже, скажем так, нет осанки, — осанки, да, что очень необходимо адвокату, но-о зато у вас есть честность в глазах — её не подделаешь, а у вас она налицо, — это я вам прямо говорю, без лицеприятства, — это вам большой плюс, потому что ещё Некрасов сказал комплимент нашему брату, как вам, конечно, известно:
И, содрав гонорар неумеренный,
Восклицал мой присяжный поверенный:
«Перед вами стоит гражданин
Чище снега Альпийских вершин!..»
— Вы говорите, Иван Демидыч, что вот там «честность в глазах» и прочее, — заметил, встревожась, Кашнев, — но ведь никаких явно нечестных махинаций мне, надеюсь, и не придётся представлять на суде честными?
— Ну ещё бы, ещё бы, — успокоил его Савчук. — Надо вам помнить только, что защитник в суде и есть именно защитник, — всё равно, что врач у постели больного… хотя бы этот больной и заслуживал каторги или даже виселицы.
И тут же снова заговорил о конкурентах, способных выхватить из рук наиболее выгодные дела.
— Конкуренты в адвокатской практике — это, как вы сами должны знать, зло, известное с давних времён. На этой почве шла борьба и в древнем Риме. Клавдий, например, оратор Клавдий… вы не читали о нём?
— Нет, что-то не помню такого…
— Клавдий… Идёт раз по улице и вдруг слышит: в окне из клетки птица какая-то говорит, может быть и картаво, как-нибудь, а всё-таки как следует по-латински!
— Какая же это могла быть птица?
— Не помню в точности… Только не попугай, конечно, попугаи появились в Европе из Америки… И вот Клавдий — дела его шли явно блестяще, человек он был богатый, — отвалил за эту птицу что-то порядочно серебра… Принесли её ему домой, а он что же сделал? Приказал своему повару её, говорящую, зажарить! Тот зажарил, а Клавдий съел!.. Скворец это мог быть, я думаю, а скворцов ведь и у нас едят… Зажарил и съел во имя чего же? Не смей быть моим конкурентом, — вот во имя чего! Я — оратор, и я говорю, а ты своей дребеденью не привлекай внимания моих, Клавдия, клиентов!
Савчук был женат, и жена его приходилась какою-то дальней родственницей Алевтине Петровне. Он имел троих детей, уже подростков, двух мальчиков и девочку. Кашнев видел, что его принципал, как называл он в своём домашнем кругу Савчука, на земле стоит прочно. И дом себе он устроил хозяйственно, из белого евпаторийского камня, который не нуждался в штукатурке и даже имел обыкновение сбрасывать её с себя. Дачу в Судаке Савчук строил тоже сам, но из жёлтого керченского камня, доставленного туда морем на парусном баркасе.
У жены Ивана Демидыча, Ксении Семёновны, дамы преждевременно увядшей, с вечно озабоченными бровями, находилось о чём вспоминать, когда она виделась с Алевтиной Петровной, и та часто ходила к ней в гости. Город очень нравился тёще Кашнева, и она больше, чем её дочери, была довольна, что так отлично удалась её затея. А сам Кашнев, вполне равнодушно относясь к городу, в который переселился, не имел поводов жалеть о покинутой им службе в акцизе: он и здесь делал только то, что ему поручал делать его принципал. Иногда тот передавал ему мелкие дела, на которые у него не хватало времени, и Кашнев вёл их в суде, накоплял опыт. Бывали такие дела, когда людям действительно хотелось помочь, так как совершали они не столько преступления, сколько ошибки.
То в его лице, что называл Савчук «честными глазами», действовало не только на присяжных заседателей, но прежде всего на тех, кто обращался к нему за помощью, так что новый помощник Савчука увеличил, даже и не заботясь о том, число его клиентов.
Через два года он стал зарабатывать уже больше, чем когда был акцизным чиновником в Полтаве. А так как Федя уже подрос и начал ходить, то Неонила Лаврентьевна однажды пришла радостная не менее своей сестры Софы и сказала точь-в-точь её словами:
— Я нашла себе место!
Это было привычное для неё место классной дамы, и она не столько нашла его, сколько дождалась, когда освободит его старушка, выслужившая пенсию.
Теперь в квартире Кашнева вела хозяйство Алевтина Петровна, и Кашнев снова начал верить, что ему очень повезло тогда, в Ромнах, а тёща его, совершая прогулки с маленьким Федей по улице около того дома, где они жили, уже начала поглядывать на все вообще дома деловито оценивающими глазами и даже больше: начала справляться, что почём и на лесном складе, и в скобяных магазинах, а цену пилёного жёлтого камня она знала ещё с первых дней, как попала в Крым.
Когда все уходили из дома, она доставала из посудного шкафа запрятанную там школьную тетрадку и, время от времени говоря: «Теперь так!», начинала чертить карандашом и вычислять, сколько пойдёт камня на стены, железа на крышу, досок на полы, потолки, двери, окна, если сделать дом, например, в пять комнат, и сколько придётся уплатить за работу каменщикам, кровельщикам, плотникам…
Когда же появлялись в квартире не только зять, но даже какая-либо из дочерей, Алевтина Петровна поспешно прятала свою тетрадку в самое незаметное место посудного шкафа.
Кашнев же, имевший теперь дело только с людьми, в большей или меньшей степени нарушающими законы, всё больше и больше привязывался к маленькому Феде, пока ещё ничего не понимавшему ни в каких законах, но пытавшемуся уже всё время нарушать приказы своей бабки, то и дело кричавшей ему: «Федичка, нельзя так!.. Какой непослушный малыш!»
Каких бы красивых коней из папье-маше ни покупала она ему — серых с яблоками, гнедых или вороных со звёздами на лбу, — он, пыхтя и сидя на полу с ними вровень, стремился непременно выдрать им хвосты и переломать ноги, чтобы потом, внимательно тараща глазёнки, наблюдать, как «баба Аля», тоже пыхтя и сопя, старается склеить сломанные лошадиные ноги и восстановить на своих местах пышные хвосты.
Кашнев то носил Федю на руках, то сажал его к себе на колени, вглядываясь в его глаза, вслушиваясь в мало пока ещё понятный его лепет и стараясь представить, каким будет он через год, через два, через пять лет.
— Воспитание детей, какое это ответственное дело! — говорил он тёще, покачивая головой. — Ведь это наше осязаемое, видимое будущее… наше личное и всей России… и всего человечества! И нет вопроса в жизни более важного, чем этот вопрос!.. Вот, например, дети Ивана Демидыча, — и оба мальчика и девочка, — они хорошо воспитаны, мне они нравятся, — очень вежливы, выдержанны… И учатся хорошо… Это всё, конечно, забота их матери, самому ему некогда… Это делает ей честь, такие примерные дети.
Федя внимательно с виду слушал отца, сидя у него на коленях, но в то же время пытался дотянуться ручонкой до его шеи.