XI
Недели через две после этого «наряда в помощь полиции» Кашнев неожиданно для себя был переведён в другой город, в запасной батальон, готовивший маршевые команды для пополнений полков, понёсших потери в боевых действиях на Дальнем Востоке.
В этом запасном батальоне и провёл Кашнев первые четыре месяца 1905 года. Солдат в этой воинской части было много, — по двести пятьдесят человек в роте, офицеров же мало; и на тех и на других одинаково ошеломляюще действовали телеграммы с театра военных действий, которые не могли скрыть роковых неудач, неподготовленности к войне, расхлябанности и ошибок.
Дисциплина в батальоне была так плоха, что возмущала даже недавнего студента Кашнева, и он говорил своим сослуживцам:
— Если здесь, в глубоком тылу, такая дисциплина, то что же делается там, на фронте?
На это сослуживцы его, как кадровые офицеры, оставшиеся здесь от ушедшего в Маньчжурию полка, так и взятые из запаса, азартно игравшие в преферанс, советовали ему мыслями не задаваться, а садиться вместе с ними за зелёный стол.
К затяжной карточной игре Кашнев относился по-молодому, как к злостной потере времени. Однажды во время его дежурства по батальону произошёл из ряда вон выходящий случай: нападение рядового на командира батальона, подполковника Долинского, старого, немногодумного, но и не ярого службиста.
Нападению, правда, помешали тот же Кашнев и бывшие рядом с ним унтер-офицер и ефрейтор, но солдата вскоре после того судили и приговорили к тринадцати годам каторги.
— Мне кажется, ваше превосходительство, что приговор этот слишком суров! — сказал тогда Кашнев генерал-лейтенанту, председателю суда.
Генерал посмотрел на него изумлённо, увидел его университетский значок и хрипнул:
— Вы юрист?
— Так точно, ваше превосходительство… Было ведь только движение в сторону командира батальона, тут же предотвращённое.
— Э-э, движение, движение! — А если бы вслед за этим движением ещё одно движение, то-о… был бы ему расстрел, а не каторга… Да такой и до каторги не дойдёт, — не тоскуйте, — убежит с первого этапа!
Это было в конце апреля, а в мае он был назначен вести маршевую команду в полк, имя которого носил запасной батальон.
«Это был мой крестный путь! — обычно говорил Кашнев, когда ему приходилось кому-нибудь рассказывать о своём участии в русско-японской войне. — И если бы моя команда не вошла в эшелон из нескольких подобных команд, я ни за что не довёл бы до места назначения и пяти человек…»
Не раз во время этого долгого пути из глубокого тыла на дальневосточный фронт Кашнев признавался самому себе, что он совершенно не властная натура, что он, хотя и знает все командные слова, командовать людьми в серых солдатских шинелях совершенно не может. «Как юрист, я не к тому и готовился, — оправдывал себя он. — Не приказывать людям, а только убеждать их, — вот моё назначение в жизни». Однако и убедить своих солдат, что им непременно нужно ехать за несколько тысяч вёрст в красных товарных вагонах, на которых были надписи: 40 человек — 8 лошадей, — он тоже не мог, не умел, не находил для этого слов.
И одному старшему унтер-офицеру из своей команды, с сединою в бурых усах и с пытливыми глазами, на подобный вопрос, заданный тихим голосом, с глазу на глаз ответил:
— Этого я и сам не знаю. Приказано мне ехать с вами, — вот и еду… И всё… И ни в какие рассуждения не вдаюсь… Доедем, — узнаем.
Но и доехав до места стоянки полка, Кашнев не узнал, зачем он и сотни тысяч людей около него были оторваны от привычной, налаженной и как будто бы понятной в своих целях и способах жизни. Если офицеры запасного батальона запойно играли в преферанс, то офицеры здесь, в Маньчжурии, гораздо более самозабвенно играли в банк, «железку», макао и пили, доводя себя до совершенно нечеловеческого облика. Как ни много потерял в себе Кашнев за время своего «крестного пути», всё-таки то, что он увидел здесь, его испугало. Здесь много встречалось ему таких же «мельхиоровых офицеров», как и он сам, — прапорщиков запаса, но и они одичали, быть может сознательно стараясь слиться с общей массой кадровых офицеров: если не одичать, то как же можно вынести всю невозможную дикость кругом.
Ему часто приходилось слышать от себе подобных: «Наш брат — прапорщик нужен в этой войне только затем, чтобы его убили, а потому…» — дальше следовал красноречивый жест, который, если бы передать его словами, звучал бы так: «Чем больше ты сумеешь себя оскотинить, тем для тебя же самого будет лучше!..» Но этой-то способности намеренно себя оскотинить и был лишён Кашнев.
Ему пришлось участвовать всего лишь в одном сражении и то в конце войны. Сражение было безрезультатное, но оно произошло ночью, притом на местности, очень плохо разведанной днём. Он не был ранен в этом сражении, он только попал вместе с людьми своей полуроты в какое-то топкое место, откуда выбрался с большим трудом только к утру, сильно простудился в холодной топи и с ревматизмом ног был потом отправлен в лазарет, а после заключения мира долечивался в одном из тыловых госпиталей; но, кроме ревматизма, он заболел ещё и нервным расстройством в тяжёлой форме; и эта болезнь оказалась гораздо более затяжной, чем ревматизм.
Если бы понадобилось определить его состояние всего только одним словом, то это слово было бы: «ожог», душевный ожог, от которого оправиться ещё труднее, чем от телесного ожога. Он потерял ощущение радости жизни, сохранив в то же время способность мыслить. Когда его спрашивали о чём-нибудь простом, обиходном, он отвечал, хотя и немногословно, но сам никому не задавал вопросов. Его не оживили даже и доходившие в госпиталь вести о революции.
Он начал возвращаться в свой прежний мир только тогда, когда приехала и была принята в штат сестёр милосердия того госпиталя, где он лежал, его сестра Нина.
Она осталась такою же самой, какою он привык видеть её с детства: всегда оживлённой, всегда очень деятельной, в румянцем на круглых щеках и яркими глазами. С нею вместе пришло к нему, в затхлый, жуткий, равнодушный мир однообразно окрашенных железных госпитальных коек то своё, какое он потерял, и в марте девятьсот шестого года он смог уже покинуть госпиталь и выйти снова в запас. Но вскоре после этого его спаситель Нина вышла замуж за подполковника Меньшова и вместе с ним уехала куда-то в Среднюю Азию в город Керки, в пограничную часть. Кашнев поехал к матери в Могилёв-Подольск на Днестре.
Там, в небольшом домике, где всё было ему знакомо о ребячьих лет, день за днём убеждаясь, что вокруг него прежняя тихая понятная жизнь и прежние вполне постижимые люди, к концу года Кашнев начал уже думать о том, чем он мог бы заняться, и поступил на несложную должность в городскую управу. Тут он приглядывался к тому, как маленькие люди, по меткому слову одного из них, «каждый соблюдал свою выгоду», хотя в управу ежедневно приходило много людей в поисках «своей выгоды».
Когда в присутствии Кашнева председатель управы, владелец лучшего в городе магазина бакалейных товаров, стремившийся показать ему, что он вполне культурен, а не то чтобы самый обыкновенный Иван Данилыч Непейпива, проявлял несколько странную то неосведомлённость, то забывчивость, то упущения, Кашнев только пожимал недоумённо плечами; а когда однажды он, как бы нечаянно, уничтожил документы, по которым управа должна была произвести платёж около пятисот рублей, Кашнев счёл за лучшее уйти и записался в помощники присяжного поверенного в Полтаве. Но месяца через три он уже писал сестре в Керки: «Мне очень не повезло с адвокатурой, я попал в помощники к явному соучастнику мошенников, и кажется, скоро придётся от него уйти, пока я сам не впутан им в какое-нибудь грязное дело».
Скоро он перешёл на службу в акциз. Эта служба хороша для него была тем, что протекала в тишине акцизного управления, где он имел дело не столько с людьми, сколько с бумагами. Однако вся служба в акцизе сводилась к тому, что кто-то, и очень многие, то здесь, то там нарушали законы, и их, этих нарушителей, необходимо было уличать и привлекать к ответственности по тем или иным статьям акцизных законов.
Отклонения от строгих требований войны, как знал это по личному опыту Кашнев, вели к большим несчастьям, к поражениям, к огромной потере людей, к позорным условиям мира. Здесь же была обычная мирная жизнь: одни издавали законы, другие считали для себя более удобным их обходить.
Иногда он выезжал, как контролёр, дослужившись уже до титулярного советника, в город Ромны. Здесь, в Ромнах, он встретил ту, которая через месяц стала его женою.
У неё была добрая улыбка и умные глаза. Эти умные, светлые женские глаза, — именно их не хватало Кашневу в жизни, именно в них он почувствовал свою опору. Она была классной дамой в женской гимназии. Всего на один год моложе его, она казалась ему гораздо опытнее его в жизни, гораздо более, чем он, способной в ней разбираться: «С такой не пропадёшь! — говорил он себе: — Такая поддержит». Даже несколько необычное имя её — Неонила — ему нравилось. Она была хорошего роста, ловких и мягких движений. И как-то даже странно было самому Кашневу сознавать, что она одним своим появлением перед ним почему-то вдруг осмыслила для него жизнь, в которой ему так жестоко, по его убеждению, не повезло: он совсем не того ожидал для себя, когда был студентом. И часто готов он был повторять то, что услышал от одного проигравшегося в карты пехотного капитана: «Ну, если не повезёт, то и в чернильнице утопишься за милую душу!..»
Но вот теперь, с появлением на его пути Неонилы Лаврентьевны Покотило судьба повернулась к нему лицом; в первое время после свадьбы так это ему и казалось. Неонила Лаврентьевна, оставив свою должность в Ромнах, не искала другой подобной в Полтаве. Она нашла, что квартира в две комнаты, в которой жил Кашнев, для них теперь очень мала, и нашла другую, в четыре комнаты, с коридором, передней и кухней, и Кашнев согласился с нею, что эта новая гораздо приличнее старой, а между тем дело первой важности это именно квартира, пусть даже она будет и немного дорога: можно урезать себя в чём-нибудь другом, только никак не в квартире.
— Может быть, впрочем, эта квартира несколько велика для нас с тобой, Нила, — задумчиво заметил как-то Кашнев, глядя на одну из комнат, для которой не хватило купленной ими мебели.
— Нет, Митя, ты увидишь сам, что она нисколько не велика, — ответила ему Нила.
И он, действительно, вскоре увидел это: к его жене приехала сестра, о существовании которой он даже и не знал. Сестра была старше Нилы. Когда-то, ещё в детстве, она повредила себе левую ногу и ходила, звонко стуча костылём. Глаза у неё были такие же светлые и умные, как и у Нилы, но она как бы совсем никогда не умела улыбаться.
— Она на неделю, на полторы. Погостит и уедет, — уловив недоумение на лице мужа, успокоила его Нила.
Однако дней через пять куда-то уходившая сестра Нилы (звали её Софа) вернулась, имея победоносный вид, и сказала ему твёрдо:
— Я нашла себе место!
— Где место?.. Какое место? — удивился он.
— Бухгалтером в одной конторе… Мне не так далеко будет отсюда ходить на службу… Бухгалтером я была и в Гадяче, и ведь у меня есть рекомендации оттуда…
Она и заняла ту комнату, для которой не хватило мебели, и Кашневу самому пришлось переносить туда кое-что из других комнат.
Но в Гадяче оставалась, как узнал это вскоре Кашнев, ещё и мать Нилы и Софы, и не больше как через две недели после Софы приехала и она.
Нила объяснила мужу, что мать совершенно необходима ей теперь, когда она уже на седьмом месяце беременности.
Кашнев встретил приезд своей тёщи без явных признаков радости. Он уже не спросил жену, сколько ещё родственников её намерено приехать в четыре комнаты его квартиры, но Нила как бы чутьём угадала, что этот вопрос вертелся в его голове, и пошла в наступление.
В день приезда её матери произошла первая ссора её с мужем, и в первый раз тогда было сказано ею, что он должен искать себе добавочного к его жалованью заработка, что для ребёнка придётся нанять кормилицу, что холостая жизнь вообще — это одно, а семейная — совсем другое; что акцизным чиновником можно быть и без всякого образования, что «хорошие деньги» (она так и сказала: «хорошие деньги») зарабатывают люди свободных профессий, каковы, например, адвокаты, а совсем не акцизники.
После этой размолвки Кашнев перестал думать, что ему повезло. Софа оказалась существом молчаливым. Найдя себе место, она за него и держалась цепко, и проводила в конторе своей большую часть дня. Тёща же Кашнева, в видах помощи беременной дочери, взяла в свои опытные руки ведение хозяйства.
У неё оказалась привычка начинать, что бы она ни говорила, словами: «Теперь так…»
— Теперь так… Сервировка стола — самое важное в доме. Как можно садиться обедать и не иметь на столе букета цветов, хотя бы самых простеньких? Это верх неприличия! Вот я набрала здесь в огороде ромашек, это для начала сойдёт, и пока нет гостей. А при гостях прежде всего, Нилочка, — посередине стола — букет цветов!
Или:
— Теперь так… Если мебель какая-то вообще разномастная, то это непременно должно оскорблять вкус гостей, и об этом они будут говорить везде и всюду, что вот у нас в квартире какая мебель!
Или:
— Теперь так… Если муж уважает свою жену, то он должен предоставить ей удобства, какие необходимы… Рыба ищет, где глубже, а человек ищет, где лучше. А под лежачий камень, говорится, и вода не течёт…
И если Кашнев слышал это тёщино «Теперь так», то морщился, как от занозы.
Глаза у Алевтины Петровны Покотило были ещё более светлые, чем у обеих её дочерей, а волосы совершенно седые. Она курила и кашляла, хотя вид имела сытый. Нила говорила мужу, что у её матери бронхиальная астма.
Большим событием в жизни Кашнева оказалось рождение ребёнка. В доме прибавилось вдвое суеты, хлопот и опасений. И Кашневу временно представлялось, что если бы у его жены были ещё две, даже три сестры, всем бы им нашлось дело около маленького Феди.
Даже хроменькая Софа, придя с занятий в конторе, не принималась после обеда за чтение переводных романов (что было её привычкой), а стремилась к своему племяннику, для которого подыскивалась уже на всякий случай кормилица, хотя бы и приходящая.
И скоро все разговоры трёх женщин в четырёхкомнатной квартире Кашнева стали сводиться от «хороших денег» к «хорошему адвокату», у которого Кашнев мог бы быть помощником, чтобы через несколько лет иметь уже не какую-то там квартиру, а собственный дом и даже… дачу в Крыму.
— Хорошие адвокаты, хорошие деньги, всё это очень хорошо, конечно, кротко, но рассудительно замечал Кашнев. — Но идти из акциза в помощники присяжного поверенного — это значит для меня менять верное на неверное.
Но тут оказалось, что у тёщи был какой-то старый знакомый присяжный поверенный, с которым она уже списалась. Он готов был оказать покровительство её зятю и «гарантировал» (это слово особенно часто пускалось в ход тёщей) ему на первое время такой же заработок, как его месячное жалованье акцизного чиновника, и это ведь только на первое время, а потом…
— Теперь так… При вашем ораторском таланте, — говорила тёща, — вы, Дмитрий Николаевич, можете далеко пойти.
— Но откуда же вы взяли, что у меня есть ораторский талант? — удивлялся Кашнев.
— Разве я глухая? — обижалась тёща. — Разве я не слышу, как вы говорите? С каким выражением и с какими доказательствами. А на суде что же ещё нужно? Нужно привести доказательства!
Адвокат, к которому тёща вздумала направить в помощники зятя, жил в Симферополе, где имел собственный дом, и ему недалеко было ездить на свою дачу, которая была в Судаке.
— А при том, конечно, как у всех там в Крыму, свой порядочный виноградник, — мечтательно озарив белые глаза, победоносно добавляла Алевтина Петровна.
Когда в человека верят, когда на него надеются, что он откроет в себе зачатки способностей, тогда и человеку начинает казаться, что способности эти у него действительно есть. Исподволь Кашнева начали занимать судебные процессы, о которых он читал в газетах. Иногда он даже заходил в свободное время в окружной суд послушать, как велось то или иное дело. На его столе появились своды законов по гражданским и уголовным делам. Наконец, списавшись с крымским адвокатом, он поехал к нему сам, чтобы поговорить и взвесить, не грозит ли ему чем-нибудь такой серьёзный шаг, как перемена на неверное верного, — это было уже весною 1911 года, Кашнев расстался с акцизом и Полтавой и перевёз своё немалое семейство в Симферополь.
Софочка и здесь, как в Полтаве, деятельно стуча костылём, начала уходить по утрам и не больше как через неделю провозгласила, хотя и по-своему безулыбочно, но по виду торжественно:
— Я нашла себе место!
И Кашнев весело поздравил её с удачей. Он вообще начал чувствовать себя веселее, когда снял свою акцизную чиновничью фуражку с кокардой и заменил её обыкновенной шляпой. Квартира, которую нанял он в новом городе, конечно, была найдена женою и тёщей не совсем удобной, но в первое же воскресенье по приезде устроили они поездку к морю, и это примирило их даже и с не совсем удобной квартирой.
День этот был ласковый, голубой, нежаркий, тихий. На пляже было много народа, такого же радостного, как они, и Кашнев в первый раз за несколько лет после военного госпиталя ощутил простую, давно забытую им детскую радость жизни, хотя кругом него и было много других людей.