XIV
— Вот, вы слышали, — он привёл изречение Прудона, — совершенно убитым голосом говорил Красовицкий Кашневу. — Это значит, что он читал всякие эти брошюрки. А партию свою выдавать, — ведь это у них не полагается делать, раз партия нелегальная.
Кашнев колебался, поддержать его или сказать, в чём он убедился. Поэтому проговорил неопределённо:
— Молодость!.. Она очень чутка ко всяким влияниям…
— А кроме того, — продолжал Красовицкий, когда они подходили к остановке трамвая, — он вполне естественно опасается, конечно, что за экспроприацию будут судить го-раз-до строже, чем за обыкновенный грабёж… В этом вопросе двух мнений даже и быть не может.
Кашнев припомнил свой прямой вопрос, обращённый к Адриану, и ему стало неловко за свою опрометчивость. А старик продолжал:
— Мой сын, конечно, иначе говорил бы, если бы я пришёл на свидание с ним один, а при вас… да ведь ещё и надзиратель тут был… по своей обязанности, разумеется… В такой обстановке он просто фрондировал, мой сын… Он, — я понял его, — хотел меня успокоить, что переносит своё несчастье легко, так сказать… «Не горюй, папа!» — он так и сказал, — вы слышали?
— Д-да, эти слова я слышал… — стараясь понять старика, соглашался с ним Кашнев.
В трамвае они молчали, а когда вышли на своей остановке, им пришлось проходить мимо дома, занимаемого полицейским управлением третьей части города, и тут, на крыльце, Кашнев увидел, подходя, какую-то огромную фигуру полицейского чина, очень ему знакомую, но в то же время полузабытую. А Красовицкий, проходя, шепнул ему: «Этот самый пристав задержал Адриашу» — и подобострастно как-то приподнял фуражку. Пристав чуть кивнул ему больше бритым подбородком, чем головою, и они прошли, но Кашнев обернулся и увидел, что пристав очень внимательно глядит на него.
— Ну, знаете ли, я его где-то видел, этого пристава, только очень давно. Однако и тогда он тоже был пристав, а не кто другой… Вы говорили мне, что сюда переведён он, к вашему несчастью, недели две назад, — а как его фамилия?
— Дерябин, — поспешил ответить Красовицкий, и Кашнев вспомнил довольно отчётливо, как этот самый пристав Дерябин угощал его водкой, сардинами, ещё какими-то консервами из мяса, гулкими раскатами своего голоса и избиением парней, певших на улице ночью украинские песни.
Вспомнив это, он обернулся снова, уже шагов за пятнадцать от крыльца, и увидел, что пристав так же, как и прежде, смотрел ему вслед.
— Что же это, — неужели он меня узнал, как я его? — спросил Красовицкого Кашнев. — Ведь прошло уже лет девять с тех пор… и я был тогда в офицерской форме, а не в штатском пальто и шляпе.
— Это мне, конечно, смотрит он вслед, — объяснил ему отец Адриана слишком пристальный и прилежный, долгий взгляд пристава Дерябина. И вдруг добавил: — Не подозревает ли он меня в соучастии с моим сыном, а?
— Ну что вы! В каком там соучастии!
— В политическом, конечно, — в каком же ещё? От них всего можно ожидать, от этих блюстителей порядка! Вот в какое положение я поставлен!
Кашневу пришлось долго успокаивать старика, а про себя он думал, что от защиты его сына не зря отказался Савчук и что то же самое сделать необходимо и ему.
Он так и сказал своему принципалу, вернувшись от Красовицкого:
— Знаете ли, Иван Демидыч, от этого дела лучше всего отказаться.
— Вас никто и не принуждает за него браться, — глядя в сторону, отозвался на это Савчук. — Я вижу, что вам очень жаль старика, как отца неудачного сына, но-о! Закон есть закон, и открытый грабёж есть тяжкое преступление. И прежде чем решиться на такое преступление, этому реалисту надо справиться, какому наказанию он подвергается… Грабёж да ещё и с покушением на убийство! Можно сказать, усвоил курс реального училища! Дело во всех отношениях тухлое!.. Я вам советовал с ним познакомиться, но не советую за него браться.