Глава VII
Последнее пребывание «Надежды» в Петропавловском порту
[218] 1805 год. Сентябрь. Приближение наше в сей раз к Петропавловску произвело в жителях оного немалой страх. Они знали, что отсутствие наше долженствовало продолжаться два месяца, однако им казалось невероятным, чтоб могло то последовать с такою точностью. Почему, увидев наш корабль, не верили, чтоб это был он действительно; другого же одинаковой с ним величины российского судна не могли они ожидать никакого. Итак, заключив, что идёт к ним корабль неприятельский, начали многие уже из них уходить с имуществом своим на близлежащие горы. Со страхом несовместен хладнокровный рассудок. Петропавловцам казалось вероятнее, что неприятельской фрегат обошёл полсвета для того, чтоб овладеть их местечком, коего всё богатство состоит только в некотором количестве сушёной рыбы, и где фрегат найдёт провизии едва-ли на полмесяца, нежели думать, что мы возвращаемся к ним в назначенное время и, невзирая на то, что по последним за полгода назад известиям знали они, что Россия ни с кем не воевала; однако не прежде успокоились, пока не пришёл к ним солдат, занимавший пост свой на горе близ входа в порт, и не уверил их, что наводящий страх корабль должен быть точно «Надежда», как по всему своему виду, так особенно по весьма короткой, в сравнении с другими кораблями, бизань-мачте. Сей опытный солдат, бывший в экспедиции Биллингса, почитался разумеющим таковые вещи, почему и поверили ему с радостью.
Мы не нашли в порту ни одного судна. Ни [219] пакетбот, ни транспорт, на коем следовало доставить требованную мною провизию, ещё не приходили, хотя ожидаемы были уже около шести недель. Итак, мы в чаянии своём найти здесь присланные нам письма крайне обманулись. О неприбытии пакетбота беспокоились мы чрезвычайно. Плавание Охотским морем, а особливо между Курильскими островами, опасно и редко совершается скорее четырёх недель, а потому и постановлено, чтоб пакетботу приходить в устье Воровской реки, находящейся на западном Камчатском берегу под широтою 54°15′. Сие место для мелких судов очень удобно, потому что глубина оного от 7 до 8 футов, а отдаление его от Верхнекамчатска, будущего местопребывания губернатора, не более 110 вёрст. Переход в оное из Охотска при малоблагоприятствующем ветре не может продолжаться долее четырёх дней. По сим обстоятельствам заключили мы, что пакетбот прошёл в море, а с ним и наши письма, коих мы с толикою нетерпеливостью ожидали. Но беспокойство наше продолжалось короткое время. Сентября 2-го поутру донесли мне, что в заливе остановилось на якорь двухмачтовое судно. Я послал немедленно к оному офицера, которой возвратился через два часа и привёз с собою командира казённого транспорта, мичмана Штейнгеля, пришедшего из Охотска. Чрез него-то получили мы наконец свои письма, из коих последние писаны были 1 марта сего года. Он доставил мне и пакеты, присланные в Охотск г-ном министром графом Румянцевым с отправленным из [220] С.-Петербурга фелдьегерем, совершившим сей далёкий и трудный путь в 62 дня. В них находились отзывы на донесения, посланные мною в прошедшем году пред отходом в Японию. Они обрадовали меня чрезвычайно, поелику содержали в себе лестную награду за все, претерпенные мною в сём путешествии многоразличные неприятности. Кроме благосклоннейших писем от министров морских сил и коммерции, удостоился я получить при сём два рескрипта от его императорского величества. В первом угодно было государю императору изъявить мне своё благоволение; во втором при равномерном благоволении приложено было награждение, превосходившее моё чаяние. Таковые милости монарха за счастливое окончание первого, трудного и опасного плавания тронуло меня до глубины сердца и удостоверило, что совершение второго, как важнейшего и полезнейшего плавания, не оставлено будет без высокомонаршего внимания. В рассуждении обратного нашего в Россию плавания заботился я менее. Если бы во время оного и постигло нас несчастье, то сие случилось бы в морях известных, в коих каждой год бывают многие корабли разных европейских наций, следовательно, доставленная нашим путешествием польза открытиями и описаниями охранялась уже довольно. Но чтобы обезопасить и плоды трудов наших с большею осторожностью, решился я отправить в С.-Петербург со штафетом все сочинённые нами карты при кратком донесении о наших [221] открытиях. Г-н Тилезиус приготовил знатное собрание рисунков, относящихся к естественной истории, чтобы послать при сём случае в Академию. Сии драгоценные для нас вещи едва не подпали однако той участи, от коей предохранить оные я старался. Я послал их на судне г-на Штейнгеля, которой вышел из Авачинской губы 20 сентября, но не мог достигнуть назначенного ему места, и принуждён был возвратиться в Камчатку. По несчастному случаю судно его село на мель недалеко от Большерецка, однако спаслось. Следствием сего неприятного приключения было, что всё посланное нами доставлено в С.-Петербург шестью месяцами позже, потому что отправлено после из Камчатки по зимней почте дальнейшим путём чрез Ижигу.
Весь такелаж корабля нашего во время плавания в туманы около берегов Сахалина так повредился, что надобно было его или исправить, или переменить новым. Итак, по расснащении совсем корабля занялись разными работами, которые производимы были с особенною охотою и поспешностью. Теперь настало время к предприятию обратного плавания в Россию. Каждая напрасно не потеренная минута напоминала нам, что тем скорее возвратимся в своё отечество; большего к трудам ободрения не требовалось. Я приказал выгрузить весь корабль как для починки водяных бочек, так и для прибавления 6000 пудов балласта в замену выгруженного железа. Для освобождения служителей от трудной и скучной работы, заказал я [222] по прибытии своём в Петропавловск из Японии приготовить для нас дров 70 саженей. Надлежало запастись ими в Камчатке на всё время обратного плавания, потому что оные в Китае, на острове Св. Елены и мысе Доброй Надежды чрезвычайно дороги. Здесь же могли мы взять дрова готовые, сухие. Известно, что доставление в Камчатку материалов сопряжено с великими трудностями и издержками, для чего и решился я удержать у себя из всех корабельных запасных материалов столько, сколько полагал нужным до прибытия в Кронштадт, прочее же оставил всё в Петропавловске, между чем находился и якорь корабля нашего с новым канатом.
Из провизии, привезённой для нас из Охотска, взял я часть весьма малую, а именно, на три месяца солонины, на четыре месяца сухарей и несколько пудов коровьего масла. Оная была вообще так худа, что я не захотел бы взять вовсе ничего, если бы мог надеяться достоверно, что получу в Кантоне провизию на всё время плавания оттуда в Балтийское море. Две трети из оной оставил я в Петропавловске, ибо должен был полагать, что и малое взятое количество испортится прежде времени, что и действительно случилось. Солонину сохранили с трудом шесть недель. В Кантоне принуждённым нашёлся я бросить её всю в море. Не только бочки, в коих лежала солонина, были очень худы, но оную и приготовляют в Охотске весьма худо. Мне рассказывали, что здесь при солении мяса употребляют морскую воду для сбережения соли. Если это [223] справедливо, в чём однако я ещё сомневаюсь, то нетрудно себе представить, отчего солонина портится так скоро. Сухарей не могли мы также сберечь долго. На обратном плавании нашем из Китая испортились оные столько, что не годились даже для корму скота. Я привёз оных некоторое количество в Кронштадт для пробы, удостоверившей всех, что охотские сухари по долговременном плавании не годятся ни к какому употреблению. Образ укладывания оных в Охотске есть существенная причина их порчи. Они втискиваются с великою силою в кожаные мешки, причём большая часть в пыль обращается. Мешки для удобнейшего сшивания мочат водою, почему лежащие непосредственно у кожи плесневеют скоро и делаются потом совсем негодными к употреблению в пищу. Крупа перевозится точно таким же образом. Влажность кожаных мешков удобно ей сообщается, отчего начинает она скоро пахнуть затхлостью и делается совсем негодною. Я взял крупы с собою малое количество для перемены пищи служителям, которые говорили, что долговременное употребление японской сарачинской крупы им уже наскучило, но оная при первом случае оказалась совсем испорченною. Сухари приготовляются в Охотске. Итак, я не понимаю, для чего кладут их в мешки кожаные, когда грузят прямо на судно. Если бы сей образ перевозки становился дешевле, тогда была бы некоторая причина к извинению, но сему выходит противное. Кожаный мешок стоит в Охотске 2 рубля с полтиною и служит только на один раз, потому что он [224] при вынимании сухарей разрезывается, чрез что и делается после негодным, но если распарывать его и по шву с осторожностью, то и тогда портится много. Казна и не требует, чтобы берегли мешки для употребления в другой раз, ибо поставщик сухарей берёт за оные всякий раз полную цену. Новая бочка, сделанная из елевого дерева, стоит в Охотске 5 рублей. Она не должна быть так крепка, как солонинная, и, невзирая на то, может употребляться несколько лет; сверх того, в неё поместится сухарей три мешка; итак, если употребить её и однажды, то и тогда прибыток от каждых трёх мешков составит 2 руб. с полтиною, кроме сохранения сухарей от порчи, которая при настоящих мерах неизбежна. Кожаные мешки только для доставления провианта в Охотск нужны и удобны, потому то между городами Якутским и Охотским нет судоходства, а производится перевозка на лошадях и оленях, но употребление оных на судах, отправляемых из Охотска в Камчатку, кажется мне весьма странным. Взятое мною коровье масло было очень худо. Хотя я и приказал перемыть его, посолить снова крепко и положить в малые бочки, но при всём том не годилось в пищу, а посему и было употреблено вместо сала на смазывание корабельных снастей. Кто знает, каким образом его приготовляют и доставляют, тот не будет удивляться, что оно испортилось до такой степени; его не солили вовсе и привезли из Якутска в коробках, в коих также и в Камчатку отправили. Несравненно хозяйственнее было бы, если бы [225] приготовили хотя четвёртую часть требованного масла надлежащим образом и доставили бы его в малых хороших бочонках. В таком случае стоило бы оно дешевле и могло бы употреблено быть с пользою. Сие краткое известие о доставленной нам из Охотска провизии доказывает очевидно, с каким нерачением и неблагоразумием исполняют даже и важные в стране сей препоручения. Сумма около 15 000 рублей употреблена при сём не только без малейшей пользы, но и со вредом, которой не без трудности отвратить предлежало.
Сентября 21-го пришло в Петропавловский порт малое судно «Константин», принадлежащее Американской Компании. Оным управлял штурман Потапов, отправившийся в Охотск из Уналашки. Недостаток в воде принудил его зайти в Авачу. Многие дни уже выдавал он матросам своим по весьма малому количеству воды, но и при сих мерах осталось у него оной только осьмая доля одной бочки. Через восемь дней отправилось судно «Константин» опять в море, однако не достигло своего назначенного места, как то мы после узнали. Жестокие бури принудили его возвратиться в Петропавловск и препроводить там всю зиму. Итак, недостаточный запас в воде был причиною, что судно пришло в Охотск девятью месяцами позже.
Штурман Потапов сообщил нам известие, что «Нева» имела на острове Ситке сражение с дикими, на коем убито несколько человек и многие ранены. Услышав о сём, почитали мы себя гораздо счастливейшими, что вместо воинственных предприятий противу диких [226] употребили время на трудное, но уповательно и на небесполезное упражнение.
По прибытии в Петропавловск отправил я немедленно в Нижнекамчатск нарочного с извещением о нашем возвращении. Но уже не надеялся увидеть г-на губернатора, потому что дела его не позволяли ему предпринять вторичной в одно лето трудной и опасной поездки; услышав же, что он на обратном пути своём из Петропавловска едва не утонул в реке Камчатке, и что жизнь его спасена одним только усердием и приверженностью к нему солдата, не мог я и желать того.
Я ожидал брата его, бывшего с нами в Японии, который через четыре недели прибыл действительно к общей нашей радости; с ним приехал и майор Фридерици, сопровождавший в Нижнекамчатск г-на губернатора по отходе нашем к Сахалину. Порутчик Кошелев имел от брата своего предписание всевозможно нам вспомоществовать, но оное могло бы принести нам менее пользы, если бы не сопровождалось искреннейшим дружества усердием. Шесть быков пригнаны были предварительно уже из Верхнекамчатска для того, чтобы на тучных Петропавловских паствах поправились опять от усталости чрез дальнюю их перегонку. Рыбы приготовлено было много солёной и сушёной, а сверх того несколько бочек и черемши, или дикого чесноку. Сухарей насушили также много, которые были для нас весьма благовременны, ибо привезённые из Охотска оказались столь худы, что не могли быть [227] употреблены в пищу, как разве при самой крайней нужде. Картофелем снабдили нас изобильно, также и другими огородными овощами, но только в меньшем количестве, поелику оные привезти следовало из-за триста вёрст. Словом, всякое наше желание исполняемо было с величайшим усердием. Никогда не забуду я сего любви достойного молодого человека, принимавшего ревностнейшее участие во всём, до нас относившемся. Многократно уже говорил я об нём с нелестною похвалою, но при всём том не могу удержаться, чтобы ещё не хвалить его.
По приходе нашем в сей раз в Петропавловский порт предвидели мы ясно, что многоразличные на корабле работы не могли окончены быть прежде четырёх или пяти недель, почему офицеры корабля и приняли намерение воспользоваться сим досужным временем, чтоб возобновить гробницу капитана Клерка. Из путешествий Кука и Лаперуза известно, что Клерк погребён в Петропавловске у большого дерева, на коем прибита доска с надписью о его смерти, летах, чине и цели предприятия, коего он соделался жертвою. Написанный живописцем «Резолюции» Веббером на доске герб, которой приказал капитан Кинг повесить в Паратунской церкви, нашли мы в сенях майора Крупского. Никто, казалось, не знал, что означала живопись, на доске сей написанной. Ни в Паратунке, ни в Петропавловске не существует более церкви уже многие годы[1]. [228] Итак, счастливый случай только сберег доску с живописным гербом на ней. Лаперуз, нашед прибитую на дереве доску очень повреждённою временем, приказал надпись изобразить на медном листе, прибавив на конце, что он возобновил её. Копия с подлинной надписи не находится в Куковом путешествии, но как всё относящееся до Кука и его сопутников любопытно для каждого, то я и почитаю не излишним помещение оной здесь, как то изображена она на меди по приказанию Лаперуза:
At the root of this tree lies the body
Of Captain Charles Clerke, who
Succeeded to the Command of His
Britannic Majesty's Ships the
Resolution and Discovery, on
The death of Captain James
Cook, who was unfortunetely
Killed by the natives at an
Island in the South Sea, on
The 14 of February in the year
1779, and died at sea of a
Lingering Consumption the 22d
Of August in the same year, aged 38
Copié sur l’inscription angloise par ordre de Mr. le Compte de la Perouse, Chef d’Escadre en 1787[2].
[229] Сей медный лист Лаперуз приказал прибить гвоздями на гробнице, сделанной из дерева. Мы нашли его в целости, невзирая на то, что он пропадал два раза. Деревянная гробница не обещала прочности. Время повредило её столько, что она могла бы простоять немногие годы[3]. Итак, нужно было воздвигнуть надёжнейший памятник сопутнику Кука. При перерывании места долго искали мы гроба Делиль-де ла Кроера, наконец нашли оный в нескольких шагах от гробницы Клерковой[4]. Итак, память сих, в истории мореплавания особенно отличных двух мужей, можно было сохранить одним монументом. На сей конец в близости многолетнего дерева, дабы не удалиться от начального гробницы места, сделана нами на твёрдом основании деревянная пирамида. На одной стороне оной прибили мы медный лист Лаперузов, на другой живонаписанный г-ном Тиллезиусом герб Клерка[5], а на третей следующую надпись на российском языке: [230]
Англинскому капитану Клерку,
Усердием общества фрегата «Надежда»,
В первую экспедицию россиян вокруг света,
под командою флота капитан-лейтенанта
Крузенштерна. 1805 года, сентября 15-го дня.
На четвёртой стороне к югу написано следующее:
Здесь покоится прах Делиль-де ла Кроера,
Бывшего в экспедиции командора
Беринга, астрономом 1741 года.
Капитан-лейтенант Ратманов управлял построением. Его ревность к поспешному окончанию до нашего отхода преодолела многие трудности, которые в стране сей неизбежны. С моей стороны было бы поступлено несправедливо, если бы я не способствовал всевозможно к совершению достохвального сего намерения. Я охотно позволил взять к тому как людей для производства работы, так и нужные с корабля материалы. Мы весьма были довольны, что успели до отхода нашего окончить сей памятник. Около него сделан глубокий ров и для лучшего сохранения высокая ограда из частокола с дверью, которая замком запирается. Ключ вручён петропавловскому коменданту.
Японцев, которые прошедшею осенью претерпели у Курильских островов кораблекрушение, и которые, как прежде сказано, перевезены тогда в Петропавловск недавно умершим священником Верещагиным, теперь здесь уже не было. Они уехали тайно на своём гребном судне, на коем спаслися. За ними послали было вооружённую байдару, но оная не могла найти их. Сие [231] отважное предприятие достойно внимания как по тому, что они с чрезвычайным духом решилися пуститься морем в дальний путь на худом беспалубном гребном судне, не имев с собою ни воды, ни какой-либо провизии, так и по тонкой хитрости, употреблённой ими к отклонению от себя всякого подозрения на побег из-под строжайшего присмотра. Они многократно просили г-на Резанова, чтобы позволил им возвратиться в своё отечество на гребном их судне, на коем спаслися, и которое хотели они сами привести для того в надлежащее состояние, но г-н Резанов отказал им под предлогом, что он без позволения императора не смеет согласиться на их просьбу. Они, в бытность свою в Камчатке, оказали столько деятельности и промышленности, что г-н Резанов вознамерился было сначала отправить их на остров Кадьяк, где бы они могли быть весьма полезными, но наконец предположено поселить их в верхней Камчатке, о чём им потом и объявили. Услышав о сём, не только казались они быть довольными такою своею участью, но и изъявили ещё особенную радость по обнаружении им будущих видов. Им выдали для переезда в назначенное место нужное платье и каждому несколько сарачинской крупы. Г-н губернатор снабдил их сверх того чаем и деньгами на дорогу. По назначении дня к их отъезду просили некоторые из них, чтобы позволено было принять им христианскую веру. Они говорили притом: поелику судьба предопределила им жить в Камчатке, не оставляя никаких видов к возвращению в [232] отечество, то и признают они для себя лучшим сделаться христианами. На сию просьбу согласились охотно и назначили день к совершению обрядов крещения. Итак, нельзя было иметь ни малейшего подозрения, но если бы оное чем-либо и возбуждалось, то и в таком случае побег должен был казаться невозможным. Однако, невзирая ни на что, решились они приступить к отважнейшему предприятию. Накануне пред побегом ездили они по обыкновению ловить рыбу и при захождении солнца, возвратившись назад, вытащили гребное судно на берег, пошли в своё место и каждой лёг спать. В следующее утро более их не было. Самым чрезвычайным кажется при сём то, что семь человек пустились в море без всякого запасу воды. Они конечно не знали, что на Курильских островах, выключая Поромушир и Оннекотан, нет никаких источников. Они не взяли с собою ни бочонка, никакого другого для воды сосуда, чтобы хотя на короткое время оною запастися. Дай бог, чтобы прибыли они благополучно в своё отечество! Их отважнейшее предприятие достойно увенчаться счастливейшим успехом[6].
Имя Ивашкин известно из путешествий Кука и Лаперуза столько, что я не опасаюсь наскучить читателю, если упомяну кратко о сём состарившемся в Камчатке несчастном человеке. Ему теперь от роду [233] 86 лет[7]. Он получил свободу по восшествии на престол ныне царствующего императора. В первом исступлении от радости хотел он воспользоваться дарованною ему свободою и возвратиться на свою родину. Государь благоволил повелеть выдать ему на проезд и деньги, но Ивашкин не мог потом решиться на предприятие дальнего и трудного пути. Он изъявил однажды с живым чувствованием желание, чтоб мы взяли его в С.-Петербург с собою, однако скоро потом переменил своё намерение. Вероятно, что он не мог бы перенести великого переезда ни морем, ни сухим путём. Теперь живёт он недалеко от Верхнекамчатска щедротами государя и, будучи призрен добродушием г-на Кошелева, оканчивает остаток дней своих в покое и тишине. О вине и ссылке его многим расказывал он следующее: что по ложным доносам в заговоре против императрицы Елисаветы был он лишён чинов и дворянства, высечен кнутом, и сослан в ссылку. Он признаётся, что был ветрен и нескромен, однако и поныне клятвенно уверяет, что не имел во мнимом заговоре ни малейшего участия. Ему поручено было после смотрение над якутами, за угнетение коих сослан он, наконец, в Камчатку. Его обвиняют даже и в смертоубийстве, учинённом от безрассудной горячности, которое и долженствовало, уповательно, быть причиною, что императрицею Екатериною II не дарована ему свобода; в [234] противном случае, конечно, не был бы лишён внимания и милости, потому что в Куковом путешествии упоминается об нём с похвалою и сожалением.
Не могу я умолчать также и о семействе Верещагиных, известных читателям из путешествий Кука и Лаперуза. Оба брата, происшедшие от камчадалов, сделали величайшую честь своему состоянию. Старший из оных, достойнейший священник, умевший приобресть величайшее к себе почтение англичан, о коем говорит капитан Кинг многократно с чрезвычайною похвалою, умер скоро по отходе из Камчатки «Резолюции» и «Дисковери». Его преемником сделался младший брат, исполнявший должность свою 20 лет и приобретший общую любовь. Во время прибытия нашего в Камчатку находился он на Курильских островах для проповедания христианского учения.
По возвращении своём оттуда умер он вскорости; итак, я не мог к сожалению узнать его лично, однако посетил вдову его, которая помнит очень хорошо корабли англинские и французские. Её сын, бывший дьячком в Петропавловске, утонул к несчастью в реке Аваче во время нашей здесь бытности. Теперь остался один только Верещагин, дьячок в Верхнекамчатске. Селение Паратунка, родина семейства Верещагиных, известное довольно из путешествия Кука, сделалось ныне обиталищем медведей. В 1768 году считалось жителей в оном 360 человек, но в 1779 только 36. Повальная болезнь, свирепствовавшая в 1800 и 1801 годах, истребила и последних.
[235] В пятницу 4 октября привезено было все на корабль, который уже был совершенно готов к отходу. В 4 часа следующего утра стали верповаться из гавани в губу. Стараясь воспользоваться благополучным ветром, решился я идти в море сего же дня по полудни. Добрые наши гостеприимцы обедали с нами в последний раз. Разлучение с ними, оказавшими нам всевозможную приязнь и дружбу, было для нас весьма чувствительно. Особенно прискорбна была разлука с любезным Кошелевым. Все мы сокрушались об нём и о достойном его брате, тем более, что оставляли их в такой земле, где в безмерном удалении от друзей своих и родственников окружены они были людьми, от которых не только не могли ожидать искренности и удовольствий жизни, но, напротив, должны были опасаться всяких ухищрений и досад. С величайшею охотою взял бы я с собою брата его в Россию; его любили все на корабле нашем сердечно и желали иметь своим сотоварищем, но губернатор, хотя и желал бы, чтобы он воспользовался сим случаем, не мог дать ему на то позволения. Сверх того, и разлука была бы для него слишком жестока, долженствовавшего лишиться чрез то своего почти единственного собеседника и деятельного помощника в делах тягостных[8].
В 2 часа пополудни начали сниматься с якоря. Небо помрачилось уже с полудни и начинал идти снег, [236] однако все предметы в заливе видны были ещё ясно. Не желая упустить благополучного ветра, надеялся я выйти в море прежде, нежели сделается погода худшею. Едва подняли якорь и поставили марсели, вдруг пошёл великий снег и скрыл все берега от нашего зрения. Один только пункт, которой надлежало особенно видеть для того, чтобы не подойти близко к лежащему против залива Раковина, недалеко находящемуся от нас рифу, усматривали ещё в тумане. Но и сей закрылся скоро. Я тогда полагал, что мы обошли уже риф сей, почему и продолжали плыть под марселями к выходу из залива, как вдруг корабль остановился на мели. Теперь уверился я поздно, что не осторожно было выходить из залива при столь неблагоприятствовавших обстоятельствах. Сие приключение не имело, впрочем, никакого другого последствия, кроме потери трёхдневного времени. В следующий день пополудни, расснастив корабль, спустив баркас, завёзши якорь и вылив воду из 50 бочек, стянулись с мели без всякого повреждения, потому что невзирая на свежий ветер, в заливе вовсе волнения не было. Г-н Кошелев, узнал о случившемся с нами приключении, когда был готов совсем уже к отъезду из Петропавловска. Он, не уважая, что дальнейшее промедление в позднее время года[9] угрожало и большею опаснос на пути его в Нижнекамчатск, отложил свой выезд, прибыл к нам со всевозможною поспешностью и [237] прислал несколько байдар с 50 солдатами, которые помогли нам много к скорейшему снятию корабля с мели. Он принял также меры, чтобы и в Петропавловске сделана была нам всякая помощь к налитию опять пустых бочек водою, так что мы могли через два дня уже привести корабль в совершенную готовность к отходу. Октября 9-го поутру, в 6 часов, пошли мы из Авачинской губы при свежем NNW ветре и при ясной погоде. «Резолюция» и «Дисковери» вышли за 26 лет назад точно в тот же день из сего залива, и имели одинакое с нами плавание, то есть в Макао.
По прибытии нашем в Петропавловск приказал я свезти хронометры на берег в дом коменданта. За сим домом находилось открытое место, где г-н Горнер мог каждый день брать удобно высоты соответственные для поверения хода хронометров. При отходе нашем 4 октября определён ход оных следующий.
Суточное медление N 128 составляло 21,62″;
Суточное ускорение Пеннингтона — 24,50″.
Сравнение хронометров скоро показало, однако, столь приметную перемену в их ходе, что мы с г-ном Горнером решились принять для них новой ход, которой и постановлен +21″ и −21″. Сия перемена произведена октября 12-го дня, когда N 123 показал более гринвического среднего времени 5 час. 9 мин. 33″, а Пеннингтонов менее 1 час. 21′11,5″. Как частые наблюдения, произведённые на море, так и маловажная погрешность [238] хронометров, оказавшаяся по прибытии в Макао, удостоверили нас, что мы постановили ход хронометров довольно справедливо.[10].
Из великого множества меридианных и околомеридианных высот солнца, измеренных г-ном Горнером во время трёхкратной бытности нашей в Петропавловском порте, определена северная широта Кошки, то есть низменного мыса, составляющего северную сторону порта, 53°00′10″.
Западная долгота взятыми мною и г-ном Горнером многими лунными расстояниями 201°12′15″.
Истинная долгота оной, определённая капитаном Кингом и астрономом Байли, есть 201°16′19,5″.
Склонение магнитной стрелки найдено средним числом посредством пяти разных компасов, направленных на три особенные предмета 5°21′ восточнее; азимуты сих трёх пунктов определены взятыми расстояниями солнца.
В Авачинской губе найдено склонение посредством азимутов и амплитудов солнца средним числом 5°39′00″ восточ.
[239] Инклинаториум наш повредился во время свирепствовавшего в первый день октября тифона столько, что г-н Горнер почитал оный неспособным больше к употреблению, как то прежде уже упомянуто, почему наблюдения над наклонением магнитной стрелки и учинены только в первую бытность нашу в Петропавловске. Г-н Горнер нашёл оное = 63°32′ северное. Капитаном Кингом найдено здесь наклонение 63°5′00″ северное.
Среднее из многих наблюдений, произведённых в Петропавловском порте, показало прикладной час, то есть время полных вод при новолунии и полнолунии, 4 часа 20 минут. Величайшая разность высоких и низких вод составляла 6 футов. Ветры действовали как на время происхождения приливов, так на возвышении оных беспорядочно. При южных ветрах вода в заливе возвышалась, а при северных понижалась.
Примечания
- ↑ В Петропавловске строится теперь новая церковь, но работа идёт весьма медлительно.
- ↑ У корня сего дерева лежит тело капитана Карла Клерка, которой по несчастной смерти капитана Жамеса Кука, умерщвлённого островитянами южного океана 14 февраля 1779 года, принял начальство над королевскими британского величества кораблями «Резолюция» и «Дисковери». Он умер на море по долговременной болезни 22 августа того же года на тридцать восьмом году от роду. Сия копия с англинской подлинной надписи сделана по приказанию командора графа Лаперуза в 1787 году.
- ↑ Смотри рисунок гробницы капитана Клерка в Атласе под No. XXVIII.
- ↑ Из путешествия Лессепса известно, что Лаперуз сделал памятник и Кроеру с изображением также на медном листе надписи, относящейся до важнейших обстоятельств его жизни, но оного чрез краткое осмнадцатилетнее время не осталось никаких признаков.
- ↑ Подлинник г-на Веббера отдан петропавловскому коменданту для сохранения оного по назначению в новостроящейся церкви.
- ↑ Сии японцы действительно возвратились в своё отечество, как то я узнал по возвращении моём в Россию от г-на Хвостова, которой слышал о сём на острове Ессо.
- ↑ Сие письмо 1805 года.
- ↑ Сей достойный молодой человек умер в Камчатке в 1807 году.
- ↑ В Камчатке становится зима в октябре месяце.
- ↑ Малый Арнольдов N. 1856 остановился нечаянно в бытность нашу в Петропавловске и сделался вовсе неупотребительным.