Глава VI
Обратное плавание в Камчатку
1805 год. Август. День склонялся к вечеру; почему и было уже поздно ехать на берег. Итак, я послал только гребное судно для ловления рыбы. Оно возвратилось через два часа и привезло такое количество, что всем служителям на корабле довольно было по крайней мере на три дня. Рыба принадлежала вся почти к породе лососей и была во всём подобная ловимой во множестве у берегов камчатских, которую называют тамошние жители чевичею. Ночью сделался ветер свежий от SSO с сильным дождём. Худой грунт в заливе, который приказал я везде изведывать, надеясь, авось-либо найдётся хотя малое местечко с надёжнейшим грунтом, был причиною, что корабль дрейфовало несколько саженей. Около полуночи сделался ветер слабее.
Август. 15. Поутру следующего дня послал я рано два гребных судна для ловления рыбы и собирания валежника, лежавшего в разных местах по берегу, потому что мы уже начинали терпеть в дровах недостаток. В 8 часов поехал я сам почти со всеми своими офицерами и другими лицами на берег. Уже давно желали мы проходиться по земле, для чего и пристали не у самой деревни, но в расстоянии от оной на одну милю против корабля нашего, где, казалось, впадал в залив [184] малый источник. Чаяние наше найти здесь хорошее для прохода к деревне место оказалось напрасным, ибо берег покрыт непроходимым лесом, кустарниками и высокою осокою; итак, мы принуждены были идти вдоль берега по глубокому песку.
Прежде, нежели мы пристали, встретила нас большая лодка с 10 человеками, которые, как скоро мы к ним приблизились, все встали и подавали знаки, чтоб мы привалили к берегу. Образ их встречи был таков же, каков и живущих в северном заливе мыса Марии. Они имели в руках по лисьей шкуре, махали оною по воздуху, показывали на берег и кланялись каждый раз весьма низко. Приметив, что мы и без того имели намерение пристать здесь, начали грести поспешно к берегу, коего достигнув прежде нас несколькими минутами, вытащили свою лодку на берег. Свидание наше было самое приязненное. Мы обнимались, как друзья. Телодвижения показывали ясно, что мы хотели быть их приятели и, конечно, думали при сём чистосердечнее, нежели сии островитяне, ибо мы скоро приметили в них замешательство, произведённое нашим посещением. Знав, что коренные жители Сахалина должны быть айны, коих видели мы много у южной оконечности Сахалина, и не приметив ни одного из них между сими островитянами, удивился я немало, что нашли здесь другую породу людей, одинаковых во всём с татарами. Первое внимание обратили мы на их лодку. По осмотрении оной уверились, что они, принимая нас как приятелей, притворно радовались прибытию нашему; одни [185] и под видом чистосердечия скрывали хитрость и лукавство. В лодке находилось много пик, луков, стрел и саблей. Огянестрельного же оружия не было никакого. Сие доказывало, что им неизвестно употребление оного: в противном случае взяли бы непременно с собою, потому что они выехали против нас как защитники селения. Лодка была величины довольной, но не имела ни мачт, ни парусов. Островитяне, видев, что мы хотели потом идти к их селению, старались всевозможно от того нас удерживать. Но когда приметили, что ничто не помогало и мы не оставляли своего намерения, тогда побежали все к своей лодке, стащили её в воду и начали грести сколько возможно поспешнее к деревне.
По приходе нашем к оной, увидели мы около 20 человек, стоявших в некольких стах саженях от жилищ своих. Между ними узнали мы и приезжавших к нам навстречу. Один из сих показался теперь в пышном, шёлковом платье, со многими истканными на нём цветами, и которое сшито было по образу китайцев. Прочий убор его не соответствовал сему дорогому верхнему платью. Он был, без сомнения, начальник селения. Для приобретения его благоприятства подарил я ему кусок сукна оранжевого цвета, которое нравилось ему чрезвычайно. Прочих приказал одарить мелочами, как то: ножами, иглами, платками и тому подобным. После сего, полагая, что они в нашей к ним приязни уверились, и что всякое к нам подозрение в них истребилось, пошли мы к их [186] жилищам. Но сие обстоятельство переменило вдруг явление. Они стали против нас на дороге и изъявляли всячески на то своё несогласие. Сначала мы сопротивления их не уважали и шли медленно далее со всем своим сообществом. Тогда сбежались они все в кучу, кричали громко и изъявляли выразительно свой страх и ужас, но за нами не следовали. Я, не хотев подать сим недоверчивым людям никакой основательной причины к негодованию на наше посещение, возвратился тотчас назад к ним, подошёл к начальнику, взял его за руку и старался вразумить, что мы не имеем ни малейшего против них неприязненного намерения, в доказательсшво чего снял с себя шпагу. Сверх того, обнадёжил я, что мы не пойдём в их домы, а только посмотрим на оные в близости. Потом взял я начальника опять за руку и соглашал его идти с нами вместе со всеми при нём бывшими. Тогда последовало между ними совещание, по окончании коего решились не возбранять нам более и идти с нами к жилищам вместе. Первое их намерение, чтобы остаться назади, когда мы сбирались идти в их селение, невзирая на их несогласие, казалось мне странным, и я не мог ничему иному сего приписать, как что они хотели во время нашего отсутствия истребить сперва гребное судно, на которое часто посматривали, а потом отмстить уже и нам самим. Гребное наше судно по причине сильного буруна вытащено было на берег и охранялось двумя только матросами. Итак, они успели бы в том весьма удобно.
Согласившись идти вместе с нами к селению, [187] недолго они при нас оставались, но побежали скоро вперёд, чтобы прийти к домам своим прежде и притом другою ближайшею дорогою через лес, коею мы не хотели за ними следовать. Наконец, подошли мы к их жилищам. Начальник со всеми при нём находившимися стоял перед первым домом и тотчас объяснил нам, что оный принадлежал его особе. Перед дверьми поставлены были два сильных молодых человека как охранители чертогов верховного их начальника. Сии показывали телодвижением, что не впустят нас никак во внутренность. Дав прежде уже в том обещание, казались мы все в рассуждении сего обстоятельства весьма равнодушными, хотя и имели великое любопытство узнать образ их жизни и увидеть семейства. По одарении их снова разными мелочами, пошли мы далее через селение к другому концу оного. Для некоего успокоения прочих жителей согласил я начальника идти с нами. Итак, взявшись с ним рука за руку продолжали мы ход свой. Хотя и казалось, что сие означало между нами великое дружество, однакож он приступил к тому с таким нехотением, что на каждых 50 шагах останавливался и изъявлял убедительнейшими телодвижениями просьбу, чтоб мы назад возвратились; новым подарком только, состоящим в сукне, мог я поддержать его при некотором хорошем к нам расположении и тем уверить его более, что мы действительно не мыслим ничего неприязненного. Может быть, опасался он при сём, что мы прострём теперь любодытство своё далее.
[188] Перешед около 300 саженей по дороге, едва приметной за высокою травою, пришли к концу деревни. Здесь не представилось нам ничего примечательного, кроме одних домов в некотором один от другого отдалении, которые казались нам лучше построенными, потому что были с трубами. Мы к ним приблизились и нашли первый пустым, почему и не запретили нам воити в оный. Он, казалось, оставлен недавно, потому что в нём находились ещё старые домашние вещи, например: в двух углах сеней были складенные из камней очаги, над коими висели большие железные крючки, вероятно, для того, чтобы котлы вешать. Далее идти мы опасались и возвратились назад к дому начальника, где собралось много народу, принёсшего для продажи некоторые безделицы, бывшие для нас, впрочем, редкости. И сам начальник согласился наконец променять нам своё пышное шёлковое платье на кусок сукна 5 аршин, но чтобы не казаться в глазах наших менее нарядным и заставить нас думать высоко о своём достоинстве, а может быть и богатстве, то пошёл он по заключении торга во внутренность своего дома и через четверть часа явился опять в красном шёлковом платье с натканными золотыми цветами. Вероятно, что он решился бы променять и это, если бы нашёлся только охотник. Корысть казалась быть особенною его страстью: он обнаружил её явно пред нами на самом деле, ибо, получив от нас многие подарки, долженствовавшие быть для него немаловажными, не хотел дать нам ни одной [189] сушёной рыбы, казавшейся нам хорошо приготовленною, и которую мы желали отведать, до тех пор, пока мы у него её не купили, да и тогда не выпускал из рук своих прежде, пока не получил вещей по условию. Сукно и табак ценили они всего дороже, а особливо последний, за который соглашались отдавать всё, что имели. Они не хотели даже брать вещей самых полезных, если могли только получить табака несколько листов, но мы, к сожалению, оным не запаслися. Гребцы наши, имевшие табак для своего употребления, сделали выгодную мену. Так, например: один из нашего сообщества выменял на шёлковой платок соломенную шляпу, которая по-настоящему ничего не стоила, а была только взята как вещь для редкости, но сахалинец отдал сей шёлковый платок, стоивший двух рублей, за несколько листов табака гребцу нашему.
Ветер становился свежим и принудил нас возвратиться на корабль в половине 11 часа. Но мы о том не много сожалели, потому что любопытство наше несколько удовлетворилось, а совершенное незнание языка не обещало нам от ближайшего с сими жителями знакомства ничего выгоднейшего, а особливо потому, что вход в дома возбранён был вовсе.
Итак, в северной части Сахалина не обитают коренные оного жители. Их добросердечие и кротость, вероятно, были причиною, что они вытеснены оттуда своими соседами, которые, бесспорно, суть татары, перешедшие с берегов Амура на землю, принадлежавшую собственно айнам, посредством перешейка, которой может [190] быть недавно соединяет Сахалин с Татариею. Подобной участи подверглись и коренные обитатели южной части Сахалина, где поселились японцы, почитающие ту страну своею собственностью, а жителей оные своими подданными. Поселившиеся японцы у Анивского залива состоят по повелению японского правительства под непосредственным управлением японцев же, но пекинский двор, конечно, не знает о поселении подданных своих на Сахалине. Сим-то образом истребляется неприметно народ, который населял, может быть, за два столетия ещё Сахалин, Ессо и большую часть островов Курильских, будучи вытесняем воинственнейшими и сильнейшими своими соседами. Теперь нет уже более сего народа в северной части Сахалина. Между живущими у залива Надежды приметил я только одного, походившего на айна.
Татары, нынешние жители сей части Сахадина, столько известны, что подробное описание оных кажется нимало не нужным. Но как мы приставали здесь первые из европейцов, переселение же их на Сахалин, может быть, произвело перемену в образе их жизни, то я и намерен сообщить о том, что мы в кратковременное посещение оных могли только приметить.
Обыкновенное платье людей сих составляет парка из собачьего меха или из кишок рыбьих, которая называется на Кадьяке и Алеутских островах камлейкою, широкие и длинные ширавары из толстой холстины, и рубашка из синей бумажной ткани, застёгиваемая двумя медными пуговицами. Сапоги носят вообще [191] из тюленьей кожи, а на голове соломенную шляпу, подобную той, какую обыкновенно употребляет простой народ в Китае. Волосы заплетают по обыкновению китайской черни в косу, висящую ниже пояса. Начальник, выключая верхнее его шёлковое платье, одет был также просто и неопрятно, как и прочие. Он не отличался ни лучшею рубашкою, ни другим чем-либо. Ему оказывали прочие мало уважения и обходились с ним с довольным равенством. Впрочем, был он один только с усами, у других же усы и борода обриты. Украшений не приметил я никакого рода.
Их пища должна состоять в одной рыбе, ибо нигде не видали мы признаков земледелия, хотя близ селения и находятся многие великие равнины, казавшиеся по высокой хорошей траве весьма к тому удобными. Мы не приметили даже и мест, где бы разводились огородные овощи, которые, впрочем, как у китайских, так и у других татар весьма обыкновенны. Итак, пищи из царства растения не имеют они вовсе, равномерно ничего и мясного. Кроме собак, не видали мы ни домашних четвероногих животных, ни птиц дворовых. Напротив того, у каждого дома находились многие сушильни (балаганы), наполненные рыбою, приготовленною особенно хорошо. В чищении и сушении рыбы должны быть они искуснее камчадалов, по крайней мере, живущих около Петропавловска и Нижнекамчатска. Но только у каждой сушильни находилось множество малых червей, покрывавших на дюйм землю, чего в Камчатке мы не видали и что для зрения [192] было очень неприятно. Собак держат они, вероятно, как для своего одеяния, так и для езды зимней. Великое множество оных и саней, из коих видели мы одни во всём похожие на камчатскую нарту, но толька немного побольше, доказывает то неоспоримо. Дома их довольно велики и построены все, выключая один виденный нами пустой, на столбах высотою от 45 футов над землёю. Пространство между столбов под домами занимают их собаки. На передней стороне дома сделано крыльцо шириною около 10 футов, на которое всходят по лестнице, состоящей из 7 и 8 ступеней. Дверь находится на самой средине крыльца; она ведёт в сени, которые занимают большую часть дома, но совершенно пусты. Таков был дом начальника, из чего заключить следует и о прочих. Одна только дверь дома начальника была отворена, но зато охраняли её два человека, которые не могли, впрочем, воспрепятствовать нам заглянуть в сени, в коих ничего мы не приметили, кроме стен и второй двери, находящейся прямо пред первою. Сия, вероятно, ведёт в покой жён их, которых скрывали они от нас так строго, что мы ни одной не видали. Главнейшею причиною их боязни и нехотения познакомиться с нами короче, конечно, были их жёны, для скрытия которых заколотили они двери и окна, что учинено в короткое время, с великою поспешностью собранными досками, укреплёнными жердями и гвоздями.
В сей деревне, состоящей из 15 или 18 домов, должно находиться всех жителей от 60 до 70, потому [193] что мы видели совершеннолетних не более 25, которые, конечно, все показывались как по обязанности для защищения своей собственности, так и из любопытства. Селение у северного залива гораздо более сей деревни, как числом домов, так и количеством народа, что доказывает виденное там лейтенантом Левенштерном множество людей, одетых в богатое платье. Сии долженствовали быть начальники, следовательно, и число их подчинённых полагать надобно несравненно превосходнейшим. Итак, если принять, что жителей в нём вдвое более, то есть 140, а в другом — меньшем, находящемся у северного же залива 50, в третьем на северо-западной стороне, виденном нами в некотором отдалении, 100, число же жителей в разных местах поодиночке рассеянных домов 50; тогда число всех поселившихся здесь татар будет состовлять 400, которое по мнению моему можно скорее уменьшить, нежели увеличить.
Сей залив, названный мною именем корабля нашего Надеждою, есть место довольно открытое, следовательно, для якорного стоянья мало удобно, а особливо потому, что грунт вообще каменистый. Он находится в широте 54°10′15″, долготе 217°32′36″. Хотя и легко запасаться в нём дровами и водою, хотя в рыбе также великое изобилие, однако положение его таково, что он редко посещаем быть может мореплавателями.
Возвратясь на корабль в 1 час пополудни, тотчас снялись мы с якоря и пошли из залива. В предыдущей главе упомянуто, что сильное течение [194] от юга препятствовало нам осмотреть противолежащий берег Татарии. Почитая важным узнать сколько-нибудь основательнее о его положении, желал я более всего увериться: простирается ли берег Татарии от мыса Хабарова, то есть дальнейшей, виденной нами на севере оконечности, ещё в прежнем своём NW направлении, или склоняется от оного вдруг к западу, как то я с достоверностью полагаю и как то показывается на картах, приняв, что виденное нами на севере от мыса Ромберха низменное предбрежие есть тот самый остров, который на картах означается в одинаком направлении с матёрым берегом, отчего и имеет вид полумесяца.
Итак, я при крепком ветре от SSO велел держать курс SWtW. Ход корабля был не менее 61/2 и 7 узлов. В 7 часов показало корабельное счисление, что мы перешли 30 миль. Горизонт от S до NW был весьма чист, так что мы могли бы непременно усмотреть берег и посредственной высоты, в расстоянии 25 до 30 миль. Мыс Хабаров долженствовал лежать от нас тогда на SW в расстоянии не более 12 миль, но мы не могли приметить никакого берега даже и с салинга. Сие доказывало сильное действие течения к северу. Наблюдения, произведённые в следующий день, подтвердили то действительно и показали место наше 35 милями севернее счисления. В канале действовало течение, конечно, сильнее, нежели вне онаго в открытом море. Итак, расстояние наше от мыса Хабарова долженствовало быть вместо 19 миль, уповательно, вдвое или и ещё более. [195] Таковое расстояние и тонкий туман, покрывавший вершины высокого берега, были, конечно, причиною, что мы не могли усмотреть оного. Если бы берег от мыса Хабарова продолжался ещё в NW направлении, хотя бы на 9 или 10 миль, то мы, невзирая на сильное течение, приблизились бы к нему столько, что неминуемо увидели бы его. Сие обстоятельство служит верным доказательством, что берег Татарии от мыса Хабарова приемлет направление к W, а, может быть, ещё и к WSW. До захождения солнца оставалось полчаса только, итак, мы не могли иметь никакой уже надежды увидеть берег, но прежде совершенного выхода нашего из канала, хотел я ещё один час держать путь прямо на W, чтобы по уменьшению или увеличиванию глубины заключить: приближаемся ли или удаляемся от берега? В 7 часов найдена глубина 28 саженей, а в 8 часов, семью милями западнее, 35 саженей, грунт песчаный. Сие показывало, что мы удалялись от берега и служило новым доказательством, что берег Татарии от мыса Хабарова не продолжается в прежнем своём направлении. Пред самыми сумерками приказал я ещё осмотреть наиточнейше, приметен ли берег, однако не увидели никакого. На SW казалось, впрочем, нашему матросу, имевшему острое зрение, нечто черневшееся, но он не мог полагать с достоверностью, чтобы то был берег. Тогда сожалел я очень, что не воспользовался получасовым дневным светом и не остался при прежнем SWtW курсе. Может быть, при оном увидели бы берег и его направление, хотя разность [196] расстояния и составляла не более 31/2 миль.
Сколько я ни желал изведать канал и весь берег Татарии от устья Амура до российских пределов, что для вернейшего географического определения сей части почитал весьма нужным, однако не смел отважиться на то ни под каким видом. При вторичном отходе нашем из Камчатки, остерегали меня не приближаться к берегу Татарии, принадлежащей китайцам, дабы не возбудить в недоверчивом и боязливом сём народе какого-либо подозрения и не подать чрез то повода к разрыву выгодной для России кяхтинской торговли[1]. Крайне сожалел я, что не мог воспользоваться удобным случаем. Между малыми островами, лежащими близ мыса Ромберха можно было бы, конечно, найти безопасное якорное место. Я не сомневаюсь, что таковое же находится и в проливе[2] между матёрым берегом и низменным островом, имеющем вид полулуния, и отсюда мог бы я отправить особенную экспедицию в пролив Татарии и к устью Амура, но острова сии обитаемы, как то мы в том удостоверились[3], следовательно, нельзя было бы никак воспрепятствовать, чтобы во время многодневной нашей у оных [197] бытности не узнали китайцы, к какой принадлежим мы нации; известно, что китайцы в устье Амура, который удерживать в своей власти стараются они с особенною ревностью, содержат вооружённые суда для охранения: итак, хотя дисциплина у них не так строга, как у японцев, но наверно бы донесли о том немедленно своему правительству. По сим причинам здесь нельзя было остановиться, хотя оно и есть единственное место, где можно было стоять некоторое время на якоре. Я не хотел умолчать и не объявить причин, которые удержали меня от продолжения своих исследований далее к S, потому, чтобы освободиться от упрёков. Есть географы, которые никогда не довольны мореходцами, хотя бы сии из рвения к сей науке подвергались величайшим опасностям. Даже на самого Лаперуза показали неудовольствие, что он не испытал канала, разделяющего Сахалин от Татарии, не принимая от него оправдания, что он, хотя и нашёл хорошее якорное место, из коего мог бы послать для того свои гребные суда, однако не сделал сего потому, что не имел баркаса с палубою, без какового предприятие было бы слишком опасно; сверх того, наступило уже позднее время года, и южные ветры дули так продолжительно и сильно, что если бы не сделался, к счастью его, двудневный шторм от N и не вынес его из сего узкого места, тогда было очень сомнительно, мог ли бы он прийти в Камчатку того же года. Итак, если и Лаперуза, способствовавшего столь много к усовершенствованию географии в сём туманном море, винят за то, что он не сделал и ещё более, то кольми паче [198] должны мы ожидать подобных упрёков.
Поелику в путешествии Лаперуза полагается некоторое сомнение о существовании пролива между Татариею и Сахалином, то я и имел великое желание изведать сей канал с совершенною точностью. Но как на корабле, который в грузу 161/2 футов произвести того было не можно, то и следовало принять другие меры. Почему я, воспользовавшись пребыванием нашим в Нангасаки и благорасположением японского правительства, приказавшего доставлять нам все от меня требованные материалы, к починке корабля нужные, старался баркас наш, который был отменно хорошо построен, привести в такое состояние, чтобы на оном можно было переплыть безопасно бурное Охотское море и прийти в Камчатку, если каким-либо образом с ним разлучимся. Для сего и приказал я сделать на баркасе палубу, обшить его медью, приготовить новый такелаж, новые паруса и всё, что только нужно было для таковой экспедиции, начальником которой назначил капитан-лейтенанта Ратманова, быв уверен, что он исполнит важное поручение по моему желанию. По сообщении мною сего преднамерения г-ну Ратманову, принял он поручение с радостью и старался с неутомимым рвением об устроении баркаса на такой конец всевозможным образом. Я хотел дать ему в помощники лейтенанта, барона Белингсгаузена, искусного морского офицера, и снабдить их хронометром, секстантом и всем нужным для точного астрономического определения не только северо-западного берега [199] Сахалина, но и противолежащего до самого устья Амура. На случай обретения, что Сахалин отделяется от Татарии действительно проливом, назначил я залив Кастрье для двухдневного отдохновения и запасения водою. В сём состоял план мой, к исполнению коего полагал я с достоверностью найти хорошее якорное место у северо-западной оконечности Сахалина, и остановясь там на две или на три недели, дождаться возвращения г-на Ратманова, который, конечно, мог бы удобно окончить экспедицию в такое время, но сие моё чаяние, как уже выше объявлено, оказалось тщетным. Если бы я и нашёл по предположению моему надёжное якорное место, то и в таком случае был бы в состоянии исполнить только маловажную часть своего плана, потому что при отходе моём из Петропавловска к Сахалину, как то уже выше объявлено, остерегали меня письменно не приближаться ни под каким видом к берегам китайской Татарии.
По окончании нашего исследования Сахалина уверился я точно, что к S от устья Амура не может быть прохода между Татариею и Сахалином, в чём согласны со мною и все прочие на корабле бывшие и могшие судить о сём. Итак, хотя следствие подобного предприятия может только быть подтверждение наших заключений, но невзирая на всё сие, почитаю я такое предприятие не бесполезным для того, что осталось и ещё неизведано пространство, составляющее от 80 до 100 миль, и положения устья Амура не определено с точною достоверностью. Совершение сего испытания, не [200] маловажного для России в политическом отношении и вообще для географии, предпринято быть может весьма удобно из Удинского порта, и притом с надёжным успехом и без всякой опасности, если препоручена будет экспедиция предприимчивому, осторожному и искусному офицеру.
Поелику я неоднократно уже упоминал о своём мнении, что между Татариею и Сахалином не может быть прохода, и поелику предмет сей может быть останется надолго ещё спорным, то я и намерен привести здесь кратко причины, побудившие меня утверждать моё мнение. Оные основываются собственно на испытаниях, учинённых Лаперузом на юге, а нами на севере от перешейка, соединяющего Сахалин с Татариею. Лаперуз надеялся найти здесь проход в Охотское море, который для него был бы весьма важен, ибо чрез то сократилось бы много плавание его в Камчатку. Он продолжал идти так далеко по каналу, пока глубина позволяла величине кораблей его, которая уменьшалась чрез каждую милю одною саженью. Мнение его, что он находился в заливе, не имеющем выхода в Охотское море, подтверждалось более всего тем, что он не примечал течения, которому бы в противном случае надлежало оказываться непременно. Лаперуз остановился, наконец, на глубине 9 саженей и не отважился идти далее потому, что беспрестанно дующие в летние месяцы сильные южные ветры и великое волнение, угрожали на водах мелких опасностью. Почему и послал для измерения глубины два гребных судна. Отправившееся [201] к северу, перешед три мили, где найдена глубина 6 саженей, возвратилось к кораблям обратно. При сём достойно сожаления то, что испытание относительной тяжести воды, чего учёные обоих кораблей, конечно, не оставили без внимания, не сделалось известным. Если бы не найдено было притом никакой или только малая разность в тяжести воды морской, тогда как сие, так и бездействие течения послужили бы неоспоримыми доказательствами, что прохода совсем не находится. Известия, полученные Лаперузом во время бытности его в заливе Кастрье, хотя и долженствовали быть недостаточны по незнанию языка, однако подтверждают то впрочем довольно сильно. Когда Лаперуз начертил карандашом на бумаге Сахалин и противолежащий берег Татарии, оставив между оными пролив, и показал то обитающим у вышеупомянутого залива; тогда один из них, взяв у него вдруг из руки карандаш, провёл черту чрез означение пролива и дал уразуметь чрез то, что Сахалин соединяется с Татариею узким перешейком, на котором растёт якобы и трава, и чрез который будто бы перетаскивают они иногда свои лодки. Сии известия, постепенное глубины уменьшение и бездействие течения побудили Лаперуза заключить весьма справедливо, что Сахалин, или соединяется с Татариею перешейком, или канал, разделяющий сии обе земли, становится, наконец, очень узок, где глубина должна быть не более нескольких футов. Лаперуз, сообщая своё мнение не утверждает оного совершенно, но сие приписать надобно, может быть, его [202] скромности, которая не позволила ему утверждать настоятельно того, чего не испытал он сам собою. (Сообразуясь с сим, продолжали до сего несправедливо представлять на картах Сахалин островом, а канал между оным и матёрым берегом называть проливом Татарии. Испытания, учинённые нами на 100 миль севернее, не оставляют теперь ни малейшего более сомнения, что Сахалин есть полуостров, соединяющийся с Татариею перешейком. Лишь только начали приближаться к северной оконечности Сахалина, нашли мы великую разность в тяжести воды морской. Сия разность не можеть быть приписана реке, здесь впадающей в море, потому, находясь в возможной близости к северо-восточной стороне его, нельзя бы было не увидеть его. Близость Амура долженствовала быть тому причиною. Сверх сего, была вода мутна и желтоватого цвету. По обходе нашем северной оконечности, чем далее плыли мы к югу близ северо-западного берега, тем более и более становилась вода легче и наконец в близости канала, разделяющего на севере от Амура Сахалин от Татарии, почерпнутая с корабля оказалась совершенно пресною и почти одинакой тяжести с корабельною водою, как то прежде уже упомянуто. Если бы существовал пролив между Сахалином и Татариею, тогда южные ветры, господствующие по свидетельству Лаперуза чрез всё лето, долженствовали бы вгонять солёной воды в Лиман, в который впадает Амур, такое множество, что при выходе оной в северный нами открытый пролив, не может она лишишься всех соляных [203] частиц своих. Но как мы испытали совсем тому противное, то и служит сие ясным доказательством, что между Сахалином и Татариею вовсе не существует пролива. К сему присовокупить надобно и сильное от юга в северном канале течение, о коем объявлено мною в предыдущей главе обстоятельно. Если бы вливаемая Амуром вода могла стремиться в ту и другую сторону, тогда оное было бы непременно слабее.
Прибавление. Сии примечания писаны мною там, где учинены испытания, внесённые в журнал мой. По прибытии нашем после в Кантон обрадовался я немало, нашед путешествие капитана Бротона, которое издано во время нашего отсутствия. Из оного всякий усмотреть может, что предложения мои о соединении Сахалина с Татариею совершенно подтверждаются. Капитан Бротон, имевший малое судно, которое ходило не глубже 9 футов, простёр своё плавание с южной стороны к северу между Сахалином и Татариею 8 милями далее Лаперуза, где глубина была две сажени, и нашёл, что канал оканчивался заливом, вдающимся в землю на три или на четыре мили. Он приказал объехать залив сей на гребном судне и удостоверился, что оный окружается повсюду низменными песчаными берегами, так что нигде не оказалось ни малейших признаков к проходу. Итак, здесь-то окрыт им предел великого залива Татарии. Но естли бы, невзирая и на сие, скрылся от усмотрительного Бротона и внимательного помощника его Чапмана, которому препоручил он изведать залив сей, где-либо узкий канал, [204] в таком случае неминуемо приметили бы они течение. Но Бротон говорит ясно, что совершенное спокойствие водной поверхности в сём месте служило для него доказательством, что берег нигде не прерывается, следовательно, и пространство воды, существующее между Сахалином и Татариею, есть не иное что, как обширный залив. В испытании тяжести воды морской не настоит при сём никакой надобности. Итак, теперь доказано совершенно, что Сахалин соединяется с Татариею низменным песчаным перешейком, и есть полуостров, а не остров. Почему справедливость и требует означаемый на картах со времени Лаперузова путешествия пролив Татарии, изображать и называть заливом оной, хотя весьма вероятно, что Сахалин был некогда, а может ещё в недавние времена, островом, как представляется оный и на китайских картах, но что наносные пески реки Амура соединяли его с матёрой землёю.
Августа 15-го в 8 часов вечера переменили мы курс W на NNO. При отбытии моём из С.-Петербурга желали, чтоб я осмотрел острова Шантарские, лежащие в широте 55°, на востоке от Удинского порта, в расстоянии около 60 миль, потому что, невзирая на близость к ним сей гавани, неизвестно и поныне основательно ни число, ни положение оных. Хотя я оставил Камчатку с твёрдым намерением по окончании описи Сахалина описать и сии острова, но опись Сахалина задержала меня более, нежели я ожидал; сверх того, я был обязан уважить и то, что нам надлежало прийти в Кантон в начале ноября, куда в тоже время [205] долженствовала прибыть и «Нева» с грузом пушных товаров, и потому принуждён я был оставить сие намерение без исполнения. Необходимо нужно было не только не заставить «Неву» дожидаться нас в Кантоне, но и прийти туда как можно ранее, дабы иметь довольно времени к окончанию своих дел, (которые по причине первого прихода россиян в Кантон долженствовали быть сопряжены с разными затруднениями), и успеть выйти оттуда при NO муссоне. Итак, надлежало неминуемо поспешать в Камчатку, куда желал я прийти ещё в исходе августа, ибо ясно предвидел, что пребывание наше там продолжится четыре или даже пять недель. Но чтобы плавание наше не было совсем бесполезным для географии, то и вознамерился я при сём случае определить некоторые места западного камчатского берега от 56° широты до Большерецка, полагая что оный не определён ещё астрономическими наблюдениями. Почему и направил путь свой к оному.
Дувший во весь день свежий ветер от SSO сделался в 10 часов крепким и продолжался чрез всю ночь и весь следующий день. Перед полуднем показалось солнце. Мы определили широту 55°24′, и узнали притом, что в 22 часа по снятии с якоря, увлекло нас течением к северу на 33 мили. Под вечер сделался ветер несколько слабее, однако дул чрез всю ночь всё ещё сильно.
Август. 17. В 2 часа пополуночи нечаянно усмотрели мы берег на севере, который по малой его обширности признали островом. Я приказал немедленно лечь в дрейф, но, увидев после, что находимся от него ещё далеко, [206] стали лавировать под малыми парусами к нему, чтобы осмотреть точнее новое наше открытие, каковым почитал я оное, во-первых, по той причине, что ближайший тогда от нас берег долженствовал быть открытый капитаном Биллингсом каменный остров Иона, которому по карте г-на Сарычева следовало находиться от сего тремя градусами восточнее. Чего ради матросу, усмотревшему прежде всех сей остров, выдано было награждение, назначенное мною на таковой случай. На рассвете оказалось, что это был каменный остров, подобный Ионе. Нам не оставалось более ничего, как определить только положение его с точностью, ибо во время бурной ночи или продолжительных туманов, каковые не бывают нигде столько часты, как в Охотском море, может быть для мореплавателей весьма опасным. День был пасмурный и я отчаивался уже в произведении наблюдений. В 10 часов показалось к счастью солнце; в полдень удалось нам изловить его также между облаками с г-ном Горнером, который, сверх того, взял несколько высот близ меридиана, по коим вычислил широту, разнствовавшую от определённой меридианными высотами только полуминутою. В полдень лежал от нас остров на NW 32°, в расстоянии от 7 до 8 миль; бурун вокруг его виден был ясно. Мы продолжали держать курс к NO до 2 часов; он лежал тогда от нас прямо на W, и мы оставили остров сей, уверившись, к сожалению, что он не есть новое открытие, но должен быть обретённый уже Биллингсом остров Иона, однако нашли [207] при том в определённой прежде долготе его погрешность, составляющую почти 3 градуса. Итак, и заслуживаем, кажется, именоваться вторыми открытелями. В рассуждении верности определения долготы сего острова, полагаю я, что оная не подлежит никакому сомнению, ибо во всё сие наше плавание показывали хронометры, Арнольдов только 13, а Пеннигтонов 26 минутами западнее. Истинное, определённое нами положение сего острова, есть 56°25′30″ и 216°44′15″. На карте г-на Сарычева показан он под широтою 216°44′15″[4], а долготою 146°12′ восточной или 213°48′ западной от Гринвича. Итак, выходит разность в широте 61/2 минут, а в долготе 2°56′. По карте г-на Сарычева лежит остров Иона на 8 от Охотска, по выходе из коего открыт он через три дня, но как невозможно, чтоб по корабельному счислению вышла неверность в трое суток три градуса, то и полагал я, что должна быть погрешность и в долготе Охотска, что и действительно потом оказалось. Охотск лежит по вышеупомянутой карте под 145°10′ восточной долготы от Гринвича. Г-н академик Красильников определил в 1741 году долготу Охотска 143°12′. Как долгота Петропавловска, определённая Красильниковым, имеет только несколько секунд разности от определений капитана Кинга и астронома Ваелеса, также весьма мало от определений Лаперуза и наших, то заключить можно, что все долготы, определённые г-ном Красильниковым, должны быть [208] верны, и что разность около двух градусов между определениями Биллингса и Красильникова должна быть приписана погрешностям последнего астронома, но ежелиж определения капитана Биллингса принимать вернее Красильниковым, и долгота Охотска основана на истинных наблюдениях, в таком случае остров нами виденный есть новое открытие.
Остров Иона есть не что другое, как голый, каменный остров, в окружности около 2 миль, высота коего над поверхностью моря 200 тоазов. Он со всех прочих сторон, кроме западной, окружён камнями, которые, может быть, простираются далеко ещё и под водою. Когда находился от нас сей остров на N, тогда в 12 милях от онаго найдена нами глубина 75 саженей, а когда на W в 10 милях, тогда не могли достать дна 120 саженями. Близ северной стороны его должна быть глубина гораздо меньше. Г-н Сарычев объявляет в путешествии своём, что глубина была только 27 саженей, когда остров лежал на StW в 15 милях.
Ветер уже многие дни дул от O, ONO и NO; туман продолжался беспрерывно, но если на несколько часов и рассеивался, то за оным наступала пасмурная мрачная погода и дожди сильные. Сии восточные ветры принудили меня держать курс к югу и лишили чрез то надежды прийти к западному берегу Камчатки в широте между 55° и 54°, как то имел я намерение.
Августа 20-го пред полуднем небо прояснилось, и мы могли наконец произвести наблюдения, коими определена широта 53°20′, долгота 211°20′: 9 минутами [209] южнее и 40′ восточнее, нежели выходило по моему счислению. Ветер сделался от NW, но по кратком времени перешёл опять к SO, и сопровождался попеременно дождём и туманом; такая погода случалась и при западном ветре, но переменялась неправильно.
Наконец, настал ветр от WNW, который мало-помалу сделался свежим, но непрозримой туман всё ещё нас преследовал. Ртуть в барометре опустилась на 28 дюймов, 9 линий, что, казалось, предвещало шторм неминуемый, но оный не последовал. Мы испытали многократно в сём неблагоприятствующем для плавателей море, что не только при низком стоянии ртути в барометре, но и при великом падении её не случалось особенно бурной погоды.
Я желал пройти в сей раз между Курильскими островами Харамакотаном и Шиашкотаном, надеясь увидеть при том остров Черинкотан, в определении широты коего, равно и четырёх островков, названных мною Каменными ловушками, настояла неизвестность в нескольких минутах, почему и велел держать курс туда. Солнце совсем не показывалось; густой туман окружал нас беспрестанно; я ожидал с величайшим нетерпением ясного дня, дабы поверить своё счисление, что по причине сильного у Курильских остров течения долженствовало быть весьма нужно. Быв в неизвестности, как близко находимся к островам и какой держать курс, препроводили время в величайших заботах. Наконец, 26 августа пред полуднем туман рассеялся. [210] Мы находились, как то я и полагал, гораздо севернее, нежели показывало корабельное счисление, и вместо того, чтоб быть вблизи шестого острова, усмотрели теперь острова Ширинку, Монконруши и Алаид. Признаюсь, что блуждение наше в беспрестанном густом тумане столько нам надоело, что я не мог уже решиться и держать курс назад к S, чтоб исполнить своё преднамерение и пройти между шестым и седьмым островами. Напротив того, почёл нужным воспользоваться наступившею ясною погодою, чтобы пройти опасную цепь сих островов, пока не покроет нас опять туман густой, почему и велел держать курс между островами четвёртым и третьим, а потом между Поромуширом и Оннекотаном то есть вторым и пятым, поелику проход сей из всех пространнее и безопаснее в целой цепи, по коему одному только плавают российские купеческие суда. В полдень определена наблюдениями широта 50°4′32″, долгота 204°57′24″. В сие время находились от нас острова: Ширинка на NO 11°; Монконруши на SW 49°; Алаид на NO 25°; оконечность на южной стороне Поромушира, которую признавали мы сперва несправедливо южнейшим мысом сего острова, на SO 86°; она лежит в широте 50°3′50″, а южнейший мыс по наблюдениям нашим в широте 50°0′30″, долготе 204°35′45″. Последний назвал я мысом Васильевым, именем графа Васильева. Берег вблизи мыса Васильева, равномерно и всей южной стороны Поромушира горист особенно. Он, снижаясь мало-помалу, оканчивается у мыса Васильева [211] низменным песчаным берегом, простирающимся на довольное расстояние к югу. Сей крайнейшей оконечности, по причине её особенной низменности, капитан Кинг не мог, конечно, видеть. По объявлению его должна лежать южная оконечность в широте 49°58′. В час и 20 минут пополудни лежала она от нас прямо на O в 9 милях; в 31/2 часа прямо на N в 3 милях, посему мы и имели удобный случай определить долготу её с точностью. Юго-западная сторона Поромушира не так гориста, как южная, и состоит попеременно то из низменного берега, то из гор посредственной высоты. Берега утёсисты, на коих видели мы во многих местах снег, который был, может быть, уже новый. Юго-западная сторона отличается особенно двумя пиками, из коих южнейший довольно высок, но находящийся на юго-западной оконечности, состоящей по себе уже из высокого берега, имеет весьма великую высоту. Сей назвал я пиком Фус, именем известного в российских учёных летописях академика. Он лежит в широте 50°15′00″, долготе 204°49′30″. Бе́рега между юго-западною и северною оконечностями не могли мы видеть, но вместо того осмотрели с точностью юго-восточную сторону, находившись от оной в недальнем расстоянии. Обошед мыс Васильева, начали держать в параллели к берегу. Здесь претерпели мы несколько жестоких порывов ветра, обратившего внимание наше на худое состояние такелажа, который повредился во время плавания по Охотскому морю более, нежели бы могло произойти то в плавание три краты [212] продолжительнейшее, в другом, лучшем климате. От мыса Васильева простирается берег почти на NOtN до оконечности, отстоящей от него на 19 миль. Сия высоты довольной, но оканчивается низменностью. Берега и здесь так же, как у южной оконечности, низменны, но возвышаются мало-помалу в горы посредственной высоты, которые во многих местах покрыты были снегом не растаивающим, вероятно, чрез целое лето, продолжающееся в сём суровом климате только два месяца, июль и август. Юго-восточный берег острова представляется вообще гористым, однако в некоторых местах находятся и долины, казавшиеся мне удобными к землевозделанию, но мы не приметили нигде признаков, чтобы сия часть острова была обитаема. Юго-восточная оконечность острова и другая, лежащая в широте 50°19′10″, долготе 204°14′, составляют пространной залив, простирающийся во внутренность острова более, нежели на 5 миль. В нём видели мы между утёсистыми берегами углубление, в коем находится, может быть, хорошее якорное место. От северной оконечности сего залива имеет берег направление NO 48° восточной оконечности острова, которая лежит в широте 50°28′00″, долготе 203°51′00″ и отличается стоящею вблизи высокою горою. В том же направлении, несколько севернее только первой находится и ещё другая гора, высоты едва ли не превосходнейшей. Сей берег горист вообще. Направление его от восточной до севернейшей оконечности есть почти NNO, но мы не могли рассмотреть его ясно, потому что предлежал ему остров Сумшу, [213] составляющий с северо-восточною стороною Поромушира пролив шириною не более полуторы ммли. В следующий день могли мы, впрочем, видеть через низменный остров Сумшу северную оконечность Поромушира. В 8 часов находились от берега не далее 5 миль. В сём расстоянии найдена глубина 35 саженей, грунт каменистый. Пик северо-западной оконечности острова Оннекотана лежал тогда от нас на SW 53°; остров Монконруши на SW 76°; восточная оконечность Поромушира на NO 30°.
По безветрии, продолжавшемся несколько часов, во время коего влекло нас течением сильно к берегу, настал свежий ветер от NW, при коем удалялись мы ночью от берега, но в 4 часа по полуночи начали держать курс опять к северу. Август, 27. На рассвете увидели на севере высокий пик южной Камчатской оконечности, который назван мною Кошелевым, а в 8 часов усмотрели чрез Сумшу остров Алаид и северную оконечность Поромушира в одном NW 66° направлении. Пик Кошелев лежал тогда от нас на NO 2°30′.
Остров Сумша вообще низмен, но берега его во многих местах утёсисты. Южный мыс его оканчивается низменностью, равномерно и северная оконечность, выключая у сей некоторые маловажные возвышения, которые суть единственные на всём острове. Незадолго пред полуднем увидели мы и мыс Лопатку. Он, подобно острову Сумшу, с коим, может быть, соединяется, весьма низмен. Канал, разделяющий оные, наполнен мелями. В прежние времена ради близости [214] берега, что почиталось тогда главною вещью, проходили оным малые суда, но поелику в нём погибало оных много, то впоследствии времени, как то я узнал в Камчатке, проходить сим каналом было запрещено. В полдень находились от нас: восточная оконечность Поромушира на NW 80°, остров Алаид на NW 78°, южная оконечность острова Сумшу на NW 89°, северо-западная его оконечность на NW 62°. В сём положении определена нами широта 50°38′, долгота 203°00′42″. Расстояние наше от ближайшего берега то есть от острова Сумшу было 22 мили. Склонение магнитной стрелки найдено 5°6′30″, но среднее из вчерашних и сегоднишних наблюдений показало 5°39′45″ восточ.
Во время плавания нашего из Камчатки к Сахалину определили мы широту мыса Лопатки 51°03′, но поелику не видали ясно оного, то и полагали притом некую погрещность. Капитан Кинг определил широту сего мыса 51°00′, а капитан Сарычев 50°56′. Почему я и вознамерился подойти в сей раз к мысу Лопатке сколько возможно ближе, к чему способствовал весьма свежий ветер западный, позволявший нам держать курс к N, ведущий к оной. Но помрачившееся скоро пополудни небо и наставший густой туман скрыли берег совсем от зрения. В 3 часа находились мы по счислению в широте 51°00′; итак, видя, что намерение моё остаётся тщетным, приказал я держать NNO, а потом в 4 часа, подошед весьма близко к берегу, NO, ведущий вдоль оного. Пик Кошелев лежал тогда от нас на 35°. Ветер дул чрез целую ночь [215] свежий от W; погода сделалась ясная, совершенно безоблачная, какой не случалось ни однажды во всё сие наше плавание. На рассвете увидели мы мыс Поворотный на NW 7° в расстоянии от 22 до 24 миль; Вулкан на NO 1°30′; Шипунской нос на NO 50°. В 11 часов настало безветрие, которое продолжалось до 8 часов вечера и огорчало нас чрезмерно. Мы знали, что множество писем ожидало нас в Петропавловске, и надеялись не только получить разные известия по обыкновенной почте, но и полагали, что отправленный за несколько месацов в С.-Петербург курьер возвратился, конечно, обратно и привёз нам ответы на письма наши, посланные при отходе из Камчатки в Японию. Несколько дней уже главным предметом наших разговоров были ожидаемые любопытства достойные известия о политических европейских происшествиях, которые в продолжение двух годов долженствовали соделаться немаловажными. Быв питаемы таковою лестною надеждою вблизости Авачи и не имев способов достигнуть исполнения наших желаний, чувствовали мы сугубую досаду на неблагоприятство сего случая.
Августа 22-го в 8 часов вечера вошли мы наконец в губу Авачинскую и следующего дня в 3 часа пополудни стали на якорь в Петропавловском порту, находившись в отбытии из оного ровно 2 месяца. Во всё сие время редко случались дни, в которые бы не мочил нас дождь или не проницала бы платья нашего туманная влага; сверх сего, не имели мы никакой свежей провизии, выключая рыбы залива Надежды, и никаких [216] противоцинготных средств, но, невзирая на всё то, благодаря богу не было у нас на корабле ни одного больного.
Примечания
- ↑ До прихода нашего в Камчатку из Японии не имели мы никакого ещё известия об отправленном уже тогда действительно посольстве ко двору пекинскому, а потому и не мог я располагаться сообразно сему обстоятельству.
- ↑ Если только оный существует действительно, что мне казалось весьма вероятным.
- ↑ Во время ночи, препровождённой нами в близости сих островов, видели мы на оных огонь в двух местах.
- ↑ В путешествии же его напечатано 56°55′, но это, вероятно, должна быть погрешность типографическая.