XI. Домой!
[180]
Около 9 часов вечера мы снялись с якоря и пошли, нет не пошли, а поползли к острову Белл, рассчитывая посмотреть сначала, нет ли пропавших моих спутников в гавани Эйра.
«Фока» не идёт, а торжественно «шествует» со скоростью 2,5 или 3 мили в час. Это «шествие» — свойство всех почтенных полярных ветеранов, которым торопиться некуда и не с [181] кем конкурировать; и надо думать не о быстроте хода, а об экономии в топливе. Старик «Фока» сейчас имеет топлива дня на три, на четыре и с этим запасом ему надо постараться уйти как можно дальше. Хорошо будет, если мы встретим поменьше льда и побольше попутных ветров.
Но будем надеяться на лучшее, худшее само придёт.
Воскресенье, 27 июля. Вчера не нашёл времени записать дневник, так как теперь я тоже стою вахту, а остальное время так незаметно проходит, что едва остаётся для сна. В 2 часа ночи мы подошли к северо-западному берегу острова Белл и увидели домик Ли-Смита. Положительно не могу себе представить как не заметили мы этого домика раньше. Он стоит на низком открытом месте и очень приметный. Мы были восточнее его; сюда не пошли, так как здесь всё было занесено ещё снегом. Дом, насколько удалось рассмотреть в бинокль, очень хорошо сохранился. Сделан из досок и, по-видимому, лёгкой постройки, так как со всех сторон его поддерживают какие-то тяги. На берегу хорошо виден и бот, перевёрнутый вверх килем.
Да, не судьба была нам найти этот домик с провизией и ботом девятнадцать дней тому назад. Возможно, что мы не хотели сюда идти и потому, что пролив этот тогда ещё стоял и низкий берег казался береговым припаем. Впрочем, мало ли почему не пошли мы сюда; просто не знал я о существовании этого домика, а каждый уголок обойти мы не могли. Никаких следов пребывания людей на чистом снегу заметно не было. На всякий случай, мы стали давать свистки, а через четверть часа пошли далее к мысу Гранта.
К этому мысу подойти не удалось, так как вдоль всего берега нанесло много льда, который стоял плотной полосой шириною около четырёх миль. Пробиваться в этом льду ближе к мысу на «Фоке» с ограниченным запасом топлива было рискованно. Решили повернуть в море. Если бы кто-нибудь был на мысе Гранта, то, конечно, услышал бы свистки и увидел бы судно. Но ни одной похожей на человека фигуры мы не могли рассмотреть ни на мысе, ни на льду, отделяющем его от нас. Повернули и пошли на S. Сначала шли мы под парусами, а потом пустили и машину; часов около 12 дня острова Земли Франца Иосифа стали скрываться из виду. Прощай, мыс Флора! Льда не видели целые сутки. Сегодня около 3 часов ночи мы увидели-таки лёд, который стал нас мало-помалу отжимать к W. Правда, это [182] лёд был не сплочённый, но все же идти в нём одними парусами трудно. Температура воды понизилась. В полдень наша широта равна 78°23′. Это хорошо. Дров осталось ещё на полтора суток, и потому сегодня к вечеру, воспользовавшись попутным ветром, остановили машину и пошли только парусами, под которыми «Фока» идёт очень хорошо, несмотря на то, что теперь он совершенно пустой. Идём лавируя между льдинами в среднем на StW истинный. Днём, проходя мимо большого ледяного поля, видели на нём медведицу с двумя медвежатами. Дали свисток, и медведи так проворно пустились наутёк, что скоро скрылись из вида. На «Фоке» есть четыре живых медвежонка, из которых трём пошёл уже второй год. Самая большая из них медведица «Полынья» или «Полыха» имеет очень серьёзный вид. Все они совершенно ручные и, если сидят на цепи, то только потому, что любят безобразничать и воровать всё, что попадётся. К людям они относятся очень миролюбиво, с собаками играют, а когда повздорят, то попадает больше медведям, чем собакам. При всяких «недоразумениях» между медведями, г-н Пинегин очень смело бросается с плетью водворять порядок. Плеть эта называется «самоучитель».
Понедельник, 28 июля. До четырёх часов шли в тумане под парусами, лавируя между льдинами, придерживаясь в среднем курса на S истинный.
При одном повороте нас навалило на большое поле и отойти от него мы не могли, да мы не особенно и спорили, решив переждать, когда туман немного рассеется. В 9 ч. 30 м. пошли далее под парами и парусами. Лёд разрежённый и легко проходимый; нам даже не приходится пробиваться, а только лавировать от WNW до SO. После двух часов фарватер стал ещё лучше и образовался широкий канал с общим направлением на SSO.
Этим каналом мы и направились, работая и машиной, и парусами при восточном ветре. Близмеридиональная высота солнца дала широту 77°48′. Полагаем, что если бы удалось набрать дров ещё хотя на полтора суток, то, может быть, и удалось бы проскочить ледяную область. Но, к сожалению, дров осталось только часа на полтора хода. Сейчас идёт усиленная ломка переборок в помещениях. «Фока» и без того пришёл к мысу Флора достаточно ободранным, теперь же доламывается всё остальное, где только можно, без особенного ущерба для прочности судна. Не остаётся ни одной каюты, ни одной внутренней [183] переборки. Спать будем на полу все в ряд. Г-н Визе усиленно уговаривает отправить в топку пианино, но пока до этого дело ещё не дошло. О фор-стеньге и утлегаре подумываем. Делать нечего, надо же так или иначе выходить изо льда.
Вторник, 29 июля. Приехали… Стоим во льду. Вчера в 11 ч. вечера лёд стал настолько густ, что пробиваться с машиной даже стало трудно, в особенности принимая во внимание наш скудный запас дров. Пришлось стать у льдины на ледяной якорь и «ждать у моря погодушки».
Сейчас десять часов утра, из бочки видны полыньи, но между ними большие перемычки. С юга со вчерашнего дня слышен какой-то шум, похожий на шум прибоя, но, по всей вероятности, это шуршит передвигающийся лёд.
Вечером. В 1 ч. дня мы пошли под парами, лавируя между льдами сначала узкими каналами, но потом каналы стали всё шире и многочисленнее. Одно время мы даже шли почти свободной водой между редкими льдинами, но к 6 ч. вечера, когда накрыл туман, мы оказались окружёнными льдом. Правда, вскоре опять открылся проход на S, но сегодня мы уже не пошли, так как туман очень густой и тратить наше последнее топливо на поиски проходов, чуть ли не ощупью, рискованно. Закрепились за льдину ледяным якорем и остановились на ночлег. Боже мой, если бы кто-нибудь видел, какой хаос царит у нас в помещении! Всё разорено, обшивка и койки сожжены, спим мы вповалку на палубе на матрасах между ящиками и неубранными ещё досками.
Четверг, 31 июля. Вчера весь день простояли во льду вследствие густого тумана, не желая напрасно расходовать дрова. Спустили фор-стеньгу, убрали утлегарь и блинд-гафели и пилим их на дрова. Вытаскиваются из трюма на топливо все лишние паруса, тросы, блоки, матрасы и прочий инвентарь, без которого можно сейчас обойтись. Весь этот горючий материал складывается в угольные ямы и бережётся до того момента, когда можно будет рискнуть всей этой «ставкой» и сыграть «ва-банк». Поговариваем о разборке всего кормового помещения, находящегося в «кожухах», но пока до него ещё очередь не дошла. Если придётся разобрать эти «кожухи», то предполагаем поместиться над машиной. Сильная течь «Фоки» сильно осложняет вопрос о дальнейшем плавании. Каждый день по два раза качаем воду всем составом часа по три. Прибыль воды до 50 дюймов. [184] Откачиваем вручную, не желая расходовать дорогое для нас топливо. Плоховат стал «Фока»! Трудно себе представить, до какой степени заезжено это, не так ещё давно хорошее, крепкое судно, известное по всему северу[1]. Ряд последних владельцев его, к которым попадало оно какими-то необычайными путями, старались выжать из этого судна всё, что только можно, не давая ему ничего, то есь отделываясь жалкими подобиями ремонта. Печальная судьба постигла это судно в России, где из него сделали поистине «Мученика Фоку». Когда я начинаю мысленно сравнивать «Фоку» со «Св. Анной», то вижу, что сравнивать их никак нельзя. Хотя «Св. Анна» ещё старше «Фоки» года на три, но она сравнительно так сохранилась, что ей трудно дать больше 20 лет, как бы усердно ни искать изъянов в её шпангоутах, бимсах, кницах и обшивках.
Вчера к вечеру погода стала меняться: туман стал реже и подул N ветер, обещающий посвежеть. Лёд, а с ним и нас, понесло на S. Лёд здесь несплочённый и всё время в движении. Ночью ветер посвежел, а к утру и туман рассеялся.
В 5 ч. 30 м. утра снялись и пошли под парусами на S. Льдины разносит и фарватер с каждым часом становится всё шире. Начали не на шутку поговаривать о скором выходе изо льда в свободное море. Ход хороший: мили 4—5. Пара пока не поднимаем, так как бережём топливо до крайней необходимости. После полдня ход увеличился до 6 миль, но, увы, ненадолго. В 3 часа мы очутились перед сплошным льдом и прохода нигде не видно. Кругом нетолстый, годовалый лёд, местами сильно запачканный землёй и песком. Убрали паруса и стали ждать. Ветер N, баллов 5.
Среда, 6 августа. Пять дней не открывал своего дневника. Противно было даже писать. Причина тому — наша продолжительная остановка в то время, когда мы уже поговаривали о выходе изо льда в свободное море. Кругом мы были окружены громадными ледяными полями и похоже было, что никогда эти поля не разойдутся. «Пейзаж» вполне зимний. Положение казалось до такой степени безнадёжным, что начали понемногу готовиться продолжать путешествие к Новой Земле по льду, вроде моего, с той [185] только разницей, что тащить собирались не каяки, а громадный карбас. Провизия для этого путешествия была уже давно приготовлена. Оставаться жить на судне нечего было и думать. Всё помещение поломано и для зимовки абсолютно не годилось. Провизии на «Фоке» тоже оставалось немного. Таким образом, выбора у нас не было: если не удастся выбраться изо льда с судном, то надо было уходить пешком к Новой Земле. Решено было только выждать ещё несколько дней, поломать на дрова всё остальное и идти на этих дровах, пока их не сожжём, после чего «пожалуйте на лёд и готовьте ноги».
К сожалению, эти ноги имелись не у всей команды. Между командой есть два человека, которые буквально не владеют ногами и передвигаются «на четвереньках», тогда как сами они здоровы и целый день ползают по палубе; один из них даже исполняет обязанности кочегара и машиниста. Это жертвы полярной зимовки. Хворают они давно и болезнь их уже потеряла острый характер. Какая это болезнь, никто не знает, но во всяком случае она скверная, и если эти два человека когда-нибудь будут ходить, как ходят все люди, то есть на двух ногах без помощи рук, то они должны очень благодарить бога.
Но вот 4 августа подул NW ветер, погода стала холодная, ещё более зимняя, но зато лёд пришёл в движение. Вчера к вечеру начали появляться полыньи и открылся канал на S. В том же направлении было видно «водяное небо», а с мачты можно было рассмотреть даже и саму воду. Капитан судна Н. М. Сахаров почти не слезает с мачты, ища воду и соображая, как удобнее добраться до неё. Сейчас же начали поднимать пары, а в 12 ч. 10 м. ночи мы снялись и пошли на S под парами и парусами. Скоро миновали ненавистные нам большие ледяные поля, преграждавшие нам дорогу и продержавшие нас в плену столько времени, и мы пошли, лавируя между разрежёнными мелкими льдинами. Так шли целый день. В топку пошло всё, что только можно: разломали полубак, уменьшили наши и без того уже поломанные фальшборты, спилили два громадных бимса второй палубы и даже отправили в топку найденную в трюме бочку смолы. Но несмотря на все эти жертвы, топлива хватило только до 9 часов вечера. Пар стал садиться, машина стала «побалтывать» менее энергично и, наконец, встала… Больше пара нет. Слабый ветерок чуть-чуть двигал нас на S, но вот и он затих… [186]
Но недалеко уже чистое море! Мы уже видим впереди мелкий, сильно разрежённый лёд и даже, о, какое счастье, ощущаем чуть заметную пологую зыбь моря! Бушприт медленно и плавно начинает подниматься и опускаться. О, это верный признак свободного моря; он не обманет!
Кругом между льдинами начали показываться крупные «морские зайцы» целыми стадами. Они высоко высовываются из воды и с любопытством поглядывают на «Фоку». Плавают около судна глупыши, не желая ни за что отстать от нас, и важно покачиваются на лёгкой зыби.
Четверг, 7 августа. Ночью совершенно заштилело, но утром потянул слабый NO ветерок. Он чуть-чуть надувал наши паруса и мы весь день шли со скоростью не больше мили в час. Близмеридиональная высота солнца дала широту 75°16′. В 3 часа взяты ещё высоты солнца и определена долгота 46°45′ в.д. Лёд становился всё реже и реже. Погода солнечная и тёплая, но горизонт закрыт мглой. В 4 часа дня или около того мы вышли, наконец, из области льда в свободный океан. Великий для нас всех момент! Два года я видел вокруг себя лёд и, если было время, когда видел я перед собой на юге чистую воду, то всё же за этой водой, близко ли, далеко ли, где-то была ледяная преграда, отделявшая меня от мира, от людей! Виденное мною с Земли Франца Иосифа большое пространство воды было той же клеткой, только больших размеров. Теперь перед нами расстилалась далеко на юг блестящая, чуть рябившая поверхность моря, на этот раз уже вплоть до берегов Мурмана, до берегов России. Вода была красивого синего цвета, характерного для Гольфстрима. Мы вышли на широкую дорогу и решили воспользоваться ею несколько иначе, чем предполагали ранее. Дали мы прощальный салют из наших зверобойных пушек оставшимся сзади полярным льдам и взяли курс на Св. Нос, хотя раньше предполагали идти вдоль Новой Земли. Конечно, последнее было бы более благоразумно, в особенности принимая во внимание сильно потрёпанный вид «Св. мученика Фоки» и его сильную течь. Идя вдоль берегов Новой Земли, мы могли получить достаточно плавника для топлива и, в случае слишком бурной погоды, укрыться в какую-нибудь бухту. Идя же прямо на Св. Нос, нам предстоял путь в 420 миль совершенно открытым океаном. При этом мы должны были совершить этот путь на парусах, на судне совершенно [187] порожнем и имеющем только незначительную часть своей нормальной парусности, следовательно, не обладающим всеми хорошими качествами парусного судна. Но сократить свой путь более чем на 200 миль было так соблазнительно, что мы решили рискнуть и идти прямо к Мурманскому берегу. Команда была освобождена от руля; она должна была всё время, повахтенно, качать воду. На руле стояли капитан судна Сахаров, художник Пинегин и я.
Весь день сегодня «ветерочек чуть-чуть дышит»; он едва шевелит парусами. Даже на руле стоять всё время нет надобности. Но это маловетрие не должно тревожить нас. В этих местах и в это время года надо скорее опасаться обратного.
Пятница, 8 августа. Хотя ветерок был и слабый, но всё же мы подвигались понемногу вперёд и рассчитывали, что ещё утром перешли 75-ю параллель. Каково же было наше разочарование, когда полуденная высота солнца дала широту 75°16′, то есть точно ту же, какая была и вчера в полдень. Горизонт сегодня был хороший, так что сомневаться в высоте солнца нельзя. Безусловно, в этом неприятном для нас казусе виновата ветка течения Гольфстрим, скорость которой мы не могли пересилить при слабом ветре. Утром температура воды была —0°.2 C, в полдень +2° C, а сегодня вечером даже +3,4° C. Льда уже не встречаем. Ветер утром был NO, но потом перешёл на О. Ходит зыбь и нас целый день покачивает. После полдня наши дела в смысле хода поправились, а вечером мы уже шли около 5 миль в час. Хорошо, если бы и дальше так продолжалось. Я держал с Визе пари: если мы откроем Мурманский берег до 15 августа, то я выигрываю; если 15 августа и позже, то выиграет Визе. Уже несколько дней, как мы не видим полуночного солнца, а сегодня около 12 часов ночи в помещении стало так темно, что пришлось зажечь свечи. Завтра, пожалуй, и в нактоузе компаса придётся зажигать огонь. Одним словом, мы за этот день подвинулись на юг; это заметно. Покачивает, и больше всех от этого страдают П. Г. Кушаков и г-н Павлов. Они всё время лежат.
Воскресенье, 10 августа. Вчера с утра мы шли хорошо — не менее 5 миль в час. Рассчитывали, бог знает как далеко уйти, но, увы, опять пришлось разочароваться. Полуденная высота вчера дала широту 74°18′, то есть за сутки хода мы не прошли и [188] градуса. Пожалуй, придётся проиграть пари. Безусловно, встречное течение сильно задерживает наш ход. Сегодня температура воды +5,8° C.
Так или иначе, но мы очень медленно подвигались вперёд. Ветра всё время были неблагоприятные, крепких попутных совсем не было, а сильное течение задерживало ход. Срок, назначенный мною для открытия берега, прошёл и я проиграл пари В. Ю. Визе.
16 августа, около 5 часов вечера, я был на вахте и стоял на руле. Слабый О ветер едва надувал паруса и мы шли со скоростью около 2 миль в час.
Погода тёплая: трудно было поверить, что ещё так недавно мы были зажаты сплошным льдом и собирались даже покинуть судно, чтобы пешком и на карбасе идти к Новой Земле.
Теперь мы уже подходили к Мурманскому берегу и с минуты на минуту ожидали, что ветром немного «раскинет» на горизонте мглу и он предстанет недалеко перед нами. Внимательно я вглядывался в мглистый горизонт, стараясь первым увидеть этот желанный берег или какое-нибудь проходящее мимо судно, так как теперь мы находились на самой «большой дороге», ведущей из России заграницу.
На мостике мне скучно не было: поминутно то один, то другой выходил наверх и смотрел в бинокль вперёд; все интересовались, все ожидали берег.
Вдруг мне показалось, что впереди, сквозь повисшую мглу, обрисовывается какая-то неясная волнистая линия; я стал внимательно присматриваться в бинокль. Мгла немного поредела и линия стала видна уже яснее. Это был Мурман — не могло быть и сомнения. Он не особенно далеко от нас и, пожалуй, сегодня к ночи мы должны подойти к нему.
Ура! Я первый увидел берег и, если проиграл пари Визе, то выиграл коньяк у П. Г. Кушакова.
Медленное плавание под малыми парусами нам страшно надоело. Мы мечтали встретить какой-нибудь пароход, который согласился бы взять нас на буксир и отвести, если не в Архангельск, то в какое-нибудь становище, или, по крайней мере, дал бы нам немного угля, чтобы подойти к становищу своей машиной. Теперь мы старались не прозевать проходящего парохода, а соответствующий сигнал, уже заранее набранный, был наготове у мачты. [189]
Не более как через час после открытия берега, по направлению на SO, над мглой, закрывающей горизонт, показались густые клубы дыма, но вскоре рассеялись опять: какой-то пароход, шедший из горла Белого моря, по-видимому, «подшуровал». Некоторое время ничего не было видно, но через полчаса показался и сам пароход. Это был «норвежец», идущий из Архангельска с грузом леса, высоко наложенного на палубе. Шёл он гораздо «мористее», далеко от нас, и вряд ли мог быть нам полезен: будет ли он задерживаться в море, раз мы ещё можем идти под парусами. На всякий случай подняли мы набранные сигналы, но, должно быть, они с парохода даже не были замечены.
Тем временем мы продолжали медленно, при противном ветре, двигаться вперёд, и берег стал значительно ближе. Стараемся разобрать место, к которому подходим: капитан Сахаров утверждает, что перед нами «Семь островов», но почему-то мы не видим огня маяка «Харлов», хотя он должен был уже открыться.
Стало темно. Повернули на SO, вдоль берега.
После ужина, уже около 10 часов, впереди показались огни парохода, идущего навстречу. Этот шёл уже ближе к нам, и его мы надеялись не упустить.
Он быстро приближался и был ярко освещён электричеством. По-видимому, это почтово-пассажирский пароход Мурманского срочного пароходства, совершающий обычный рейс по Мурману; лучшего нам и желать было нечего, так как этот пароход мог подвести нас к любому становищу.
Моментально наш капитан лёг в дрейф, высоко в воздух полетели сигнальные ракеты и, кроме того, мы стали жечь «фальшфейеры». Мы ожидали, что пароход сейчас же повернёт на нас, чтобы узнать, в чём дело, но этого не случилось. Неужели на нём не заметили ракет и «фальшфейеров»? Стали на баке жечь паклю, облитую керосином: пламя поднялось такое, что можно было подумать, будто на судне пожар, но пароход по-прежнему шёл своим курсом и на наши сигналы не обращал внимания. Оставалось ещё одно средство в нашем распоряжении: это наши зверобойные пушки. Это должно подействовать!
Поднялась такая канонада, что наши артиллеристы только успевали забивать заряды по очереди то в правую, то в левую пушки. [190]
Действительно, это произвело впечатление сильное на пассажирском пароходе… но только совершенно для нас неожиданное. Моментально пароход, который был так недалеко, исчез как сон. Невольно стали протирать глаза: был ли это в действительности ярко освещённый пароход или только нам показалось!
Нет, пароход был, но он почему-то закрыл все электрические огни и куда-то исчез…
Все были поражены; первое время даже молчали, но зато потом по адресу исчезнувшего парохода посыпалась такая отборная ругань, что капитану его после этого, должно быть, долго «икалось».
Нам не досадно было, когда давеча нас не заметил «иностранец», идущий далеко от берега, и которого мы, действительно, только стеснили бы; но этот пассажирский русский пароход, заходящий во все становища Мурмана и имевший возможность без труда помочь нам, но не захотевший этого сделать, «подло» скрывшись где-то во тьме, положительно нас взбесил.
Капитан Сахаров объяснял исчезновение парохода тем, что поморы на парусных судах часто «балуют», зажигая большие [191] огни, как бы требуя помощи от проходящего парохода; но когда к ним подходят, оказывается, что они все перепились пьяные.
Однако чем же мы виноваты, что пьяные поморы «балуют» и зачем исчезать таким «чудесным» образом, то есть закрыв огни? Ведь могло быть, что мы на самом деле тонули.
Но пароход, на который мы так надеялись, исчез. А так как мы ещё не тонули, мы продолжали всю ночь трепаться под парусами, почти на одном месте.
Утром, когда стало светло, удалось, наконец, опознать берега; оказалось, что капитан Сахаров не ошибся вчера. Поскольку
ветер был слабый и противный, идти самостоятельно под парусами в Белое море было слишком долго, поэтому мы повернули обратно вдоль берега, надеясь в каком-нибудь становище высадиться и дать телеграмму в Александровск о высылке или буксира, или угля.
Против становища Рында к нам подошла «шняка» с рыбаками. Это были первые люди, которых увидели мы за два года; они узнали «Св. мученика Фоку» сразу и, видя его таким необычайно потрёпанным, подошли к борту. Рыбаки первые сообщили нам о крупных событиях, происшедших без нас. [192] Помню, мы сами задали им вопрос — самый обычный и интересный после двух лет отлучки.
«Что, войны-то никакой нет?»
«Как нет? Большая война идёт; немцы, австрийцы, французы, англичане, сербы, почти все воюют. Из-за Сербии всё и началось.»
«Ну, а Россия-то воюет ли?»
«А как же! Известно, и Россия воюет!»
«Так это же Европейская война!» — вырвалось у кого-то восклицание.
«Вот, вот. Так её и называют. Европейская война».
Узнали мы после этого и некоторые подробности, которые можно узнать от рыбаков, встреченных в море у берегов Мурмана. Пароход, который вчера убежал от нас, был, действительно, пароходом Мурманского пароходства «Ломоносов». Он испугался наших выстрелов, приняв в темноте бедного «Фоку» за неприятельский корабль. Время на Мурмане было тревожное… Рыбаки дали нам свежей рыбы и… целых две восьмушки махорки. Теперь мы всласть покурили, так как на «Фоке» табак тоже вышел и все давно уже страдали от неимения его. [193]
П. Г. Кушаков дал за это рыбакам бутылку рома, даже и не подозревая, что представляет из себя теперь в России ром…
Войти в Рынду при этом ветре и начавшемся отливе мы не могли самостоятельно, поэтому г-н Кушаков отправился туда с рыбаками на «шняке», чтобы телеграфировать в Александровск, а в ожидании «Фока» стал лавировать около Рынды. Часов около 4 дня из Рынды показался большой промысловый моторный бот, идущий к нам. Это местный рыбопромышленник и торговец г-н Скобелев по собственному почину спешил
к нам на выручку. Немного погодя показался ещё один такой же бот; покричав, как полагается, достаточно долго «ура», оба бота соединёнными усилиями взяли «Фоку» на буксир и повели в Рынду.
Г-н Соболев не забыл захватить для нас целую пачку газет, из которых мы более подробно ознакомились с крупными политическими событиями, происшедшими в Европе.
По странной случайности в этой же пачке газет мы прочитали о поисковых экспедициях, снаряжённых Гидрографическим управлением Морского министерства для поисков [194] экспедиций 1912 года Седова, Брусилова и Русанова. Поисковые экспедиции уже отправились по назначению. «Св. Анну» отправились искать, оказывается, в Карское море. В 8 или 9 часов вечера мы были в почтово-телеграфной конторе Рынды, где уже сидел г-н Кушаков, и давали телеграммы о нашем возвращении к жизни.
Самым богатым из нас был г-н Кушаков, обладавший несколькими сотнями рублей. Вторым был Кондрат, имевший один фунт стерлингов, который он нашёл на «Св. Анне» в прошлом году, ломая переборки и койки в «кубрике» на топливо. У остальных же, кажется, ни у кого не было ни копейки. По крайней мере, за мои телеграммы заплатил П. Г. Кушаков. Неудивительно, что все мы нуждались в деньгах, без которых здесь обойтись было труднее, чем на Земле Франца Иосифа или на льду. Поэтому-то и смысл большинства наших телеграмм главным образом сводился к требованию: «Денег, денег и денег».
Вечером, сидя за чаем у г-на Соболева, мы узнали, что завтра в Рынду придёт пассажирский пароход «Император Николай II» на пути в Архангельск.
На другой день на этом пароходе мы уже впятером: Визе, Пинегин, Павлов, я и Кондрат плыли в Архангельск. Командир этого парохода г-н Вальнев был так любезен, что согласился не только бесплатно доставить нас до Архангельска, но и «в долг» кормить нас дорогой. Так как пассажиров на пароходе было очень много и свободных мест в первом классе не было, то г-н Вальнев для четверых из нас уступил одну из своих кают, в которой мы с комфортом и доехали до Архангельска. Тяжёлый четырёхмесячный путь со «Св. Анны» был окончен, а вместе с ним было закончено моё двухлетнее полярное путешествие. 28 июля 1912 года отправился я в него из Петрограда и 19 августа 1914 года прибыл в Архангельск.
Примечания
- ↑ Бывший норвежский промысловый барк «Geyser», построенный в 1870 г.