Вступленіе
[33]
Прошло уже три года съ тѣхъ поръ, какъ я покинулъ шхуну «Св. Анна» экспедиціи лейтенанта Брусилова, затертую льдами и уже полтора года медленно дрейфовавшую на сѣверъ вокругъ архипелага Земли Франца Іосифа. Судно это, замерзнувъ во льдахъ въ Карскомъ морѣ на широтѣ 71° 45′ N-ой, съ октября мѣсяца 1912 года совершенно лишено было возможности самостоятельнаго движенія и всецѣло находилось во власти плѣнившихъ его полярныхъ льдовъ, которые въ свою очередь слѣпо подчинялись вліянію господствующихъ въ данной мѣстности вѣтровъ и теченій. Покинулъ я судно съ тринадцатью спутниками съ цѣлью, пѣшкомъ, по вѣчно дрейфующему льду, достигнуть Земли Франца Іосифа, а потомъ постараться, тѣмъ или инымъ путемъ, добраться до обитаемыхъ мѣстъ.
Конечно, три года срокъ самъ по себѣ не такъ ужъ большой, но, тѣмъ не менѣе, теперь, когда я хотѣлъ бы изложить подробно всѣ событія, предшествовавшія моему уходу съ судна и послѣдующія и мои личныя впечатлѣнія, то это мнѣ представляется очень трудной задачей. Многое, дѣйствительно, можетъ быть важное, забыто, а пустяки, которые почему либо врѣзались въ память, сохранились въ ней ясно.
Если бы у меня уцѣлѣли всѣ мои записки и весь дневникъ, которые я аккуратно велъ во время моего пребыванія на «Св. Аннѣ» и въ пути по льду, то дѣло, конечно, облегчилось бы значительно. Но записки мои погибли вмѣстѣ съ двумя моими спутниками на каякѣ, унесенномъ въ море за день до нашего спасенія, передъ прибытіемъ на мысъ Флору на островѣ Нордбрукъ Земли Франца Іосифа. Сохранились же у меня[1] записки только тѣ, которыя [34] были со мной въ каякѣ, а именно за время съ 14 мая по 10 августа 1914 года, т. е. за время спустя уже мѣсяцъ послѣ ухода моего со «Св. Анны».
Лейтенантъ Брусиловъ въ своей «Выпискѣ изъ судового журнала», доставленной мною же въ Главное Гидрографическое Управленіе и напечатанной въ приложеніи къ 4 выпуску XXXVIII т. «Записокъ по Гидрографіи», пишетъ:
«9 (22) января. Надставляли самодѣльнымъ проволочнымъ линемъ лотъ Томсона, такъ какъ имѣемыхъ 400 саженъ не хватаетъ. Отставленный мною отъ исполненія своихъ обязанностей штурманъ Альбановъ просилъ дать ему возможность и матеріалъ построить каякъ, чтобы весной уйти съ судна; понимая его тяжелое положеніе на суднѣ, я разрѣшилъ. Вечеромъ — сіяніе».
И затѣмъ далѣе:
«22 января (4 февраля). Горизонтъ закрытъ мглой. Команда просила меня пройти къ нимъ, и когда я пришелъ, то просили разрѣшенія строить тоже каяки, по примѣру штурмана, боясь остаться на третью зиму, на которую у насъ не хватитъ провизіи. Сначала я пробовалъ ихъ разубѣдить[2], говоря, что лѣтомъ, если не будетъ надежды освободиться, мы можемъ покинуть судно на ботахъ, указывая на примѣръ «Жаннеты», гдѣ имъ пришлось пройти гораздо большее разстояніе на вельботахъ, чѣмъ это придется намъ, и то они достигли земли благополучно. Видя, что они не убѣждены этими доводами, и что перспектива весной покинуть судно и лѣтомъ достигнуть культурныхъ странъ, избавившись отъ всѣмъ наскучившаго здѣсь сидѣнія, для нихъ столь заманчива, что отказаться отъ нея они не въ силахъ, я объявилъ, что они могутъ готовиться и отправляться хоть всѣ. Сейчасъ же нашлось нѣсколько человѣкъ, которые пожелали остаться (впослѣдствіи ихъ оказалось слишкомъ много и я былъ поставленъ въ затруднительное положеніе, не желая никого насиловать покинуть судно). На суднѣ остаются, кромѣ меня и Е. А. Жданко, оба гарпунера, боцманъ, старшій машинистъ, стюартъ, поваръ, 2 молодыхъ матроса (одинъ изъ которыхъ ученикъ мореходныхъ классовъ). Это то количество, которое необходимо для управленія судномъ и которое я смогу прокормить оставшейся провизіей еще на 1 годъ. Уходящіе люди не представляются необходимыми на суднѣ, такъ что теперь я очень радъ, что [35] обстоятельства такъ сложились. Я далекъ утверждать, что уходъ части команды съ судна придуманъ и организованъ мною. Я еще разъ говорю, что покинулъ бы судно поздно лѣтомъ на шлюпкахъ, когда убѣдился бы, что выбиться изо льда мы не можемъ. Теперь же, благодаря предполагаемому раннему оставленію судна большей частью команды, оставшаяся часть команды въ крайнемъ случаѣ можетъ продержаться еще годъ съ имѣемой провизіей».
Въ томъ же Приложеніи къ «Запискамъ по Гидрографіи» въ концѣ (стр. 76), по моей просьбѣ напечатано слѣдующее мое разъясненіе по поводу словъ Брусилова: «отстраняется отъ должности штурманъ Альбановъ»:
«По выздоровленіи лейтенанта Брусилова отъ его очень тяжкой и продолжительной болѣзни на суднѣ сложился такой укладъ судовой жизни и взаимныхъ отношеній всего состава экспедиціи, который, по моему мнѣнію, не могъ быть ни на одномъ суднѣ, а въ особенности являлся опаснымъ на суднѣ, находящемся въ тяжеломъ полярномъ плаваніи. Такъ какъ во взглядахъ на этотъ вопросъ мы разошлись съ начальникомъ экспедиціи лейтенантомъ Брусиловымъ, то я и просилъ его освободить меня отъ исполненія обязанностей штурмана, на что лейтенантъ Брусиловъ послѣ нѣкотораго размышленія и согласился, за что я ему очень благодаренъ».
Изъ этихъ приведенныхъ мною выписокъ видно, что сначала я одинъ собирался уходить съ судна и только 22 января мнѣ было объявлено Брусиловымъ, что со мною вмѣстѣ онъ отпускаетъ и часть команды. Я уходилъ съ судна вслѣдствіе возникшаго между мною и Брусиловымъ несогласія, команда же, какъ это видно изъ выписки, уходила вслѣдствіе понятной боязни остаться на третью зимовку, на которую у насъ провизіи уже не хватало.
Что за причина была моей размолвки съ Брусиловымъ? Сейчасъ, когда прошло уже много времени съ тѣхъ поръ, когда я спокойно могу оглянуться назадъ и безпристрастно анализировать наши отношенія, мнѣ представляется, что въ то время мы оба были нервно-больные люди. Неудачи съ самаго начала экспедиціи, повальныя болѣзни зимы 1912—13 года, тяжелое настоящее положеніе и грозное неизвѣстное будущее съ неизбѣжнымъ голодомъ впереди, все это, конечно, создавало благопріятную почву для нервнаго заболѣванія. Изъ разныхъ мелочей, неизбѣжныхъ при долгомъ, совмѣстномъ житьѣ въ тяжелыхъ условіяхъ, создалась мало по малу уже крупная преграда между нами. Терпѣливо разобрать эту преграду, путемъ объясненій, выяснить и устранить [36] недочеты нашей жизни, у насъ не хватало ни рѣшимости, ни хладнокровія, и недовольство все накоплялось и накоплялось.
Съ болѣзненной раздражительностью мы не могли бороться никакими силами, внезапно у обоихъ появлялась сильная одышка, голосъ прерывался, спазмы подступали къ горлу, и мы должны были прекращать наше объясненіе, ничего не выяснивъ, а часто даже позабывъ о самой причинѣ, вызвавшей ихъ. Я не могу припомнить ни одного случая, чтобы послѣ сентября 1913 года мы хоть разъ поговорили съ Георгіемъ Львовичемъ какъ слѣдуетъ, хладнокровно, не торопясь скомкать объясненіе и разойтись по своимъ угламъ. А между тѣмъ, я увѣренъ теперь, объяснись мы хоть разъ до конца, пусть это объясненіе сначала было бы нѣсколько шумнымъ, пусть для этого намъ пришлось бы закрыть двери, но въ концѣ концовъ для насъ обоихъ стало бы ясно, что нѣтъ у насъ причинъ для ссоры, а если и были, то легко устранимыя, и устраненіе этихъ причинъ должно было только служить ко всеобщему благополучію. Но, къ сожалѣнію, у насъ такого рѣшительнаго объясненія ни разу не состоялось и мы разставались, хотя и по добровольному соглашенію, но не друзьями.
Когда отправлялись мы въ экспедицію, желая пройти вдоль береговъ Сибири до Владивостока, такъ называемымъ Сѣверо-Восточнымъ проходомъ, которымъ до того времени прошелъ только одинъ Норденшильдъ на «Вегѣ», то взяли провизіи по расчету на полтора года. Правда, что на этотъ срокъ у насъ провизіи было съ избыткомъ, т. к. разсчитывали при сборахъ на экипажъ въ 30 человѣкъ, а отправилось насъ только 24 человѣка; къ тому же, удачная охота на медвѣдей въ первый годъ нашего плаванія сильно съэкономила намъ провизію. Такимъ образомъ, мы могли разсчитывать, что у насъ хватитъ провизіи еще на годъ, т. е. по декабрь наступившаго 1914 года, конечно, при экономномъ расходованіи ея. Хорошая охота могла бы нѣсколько улучшить наше положеніе, но ея во второй годъ не было и особенно разсчитывать на нее мы не имѣли права.
Между тѣмъ, въ январѣ 1914 года становилось почти очевиднымъ, что намъ нечего разсчитывать на освобожденіе судна отъ ледяныхъ оковъ въ этомъ году: дрейфъ нашъ обѣщалъ затянуться въ самомъ лучшемъ случаѣ до осени 1915 года, т. е. мѣсяцевъ на двадцать, на двадцать два. И это при самыхъ благопріятныхъ условіяхъ. Такимъ образомъ, если бы мы оставались всѣ на суднѣ, то въ январѣ 1915 года у насъ долженъ быть уже голодъ въ [37] буквальномъ смыслѣ слова. Голодъ среди полярной ночи, т. е. въ такое время, когда не можетъ быть даже и надежды на охоту, когда замираетъ всякая жизнь въ безбрежной дрейфующей ледяной пустынѣ.
Съ другой стороны, если бы въ апрѣлѣ мѣсяцѣ наступившаго 1914 года половина всего экипажа «Св. Анны» рѣшилась уйти съ судна, чтобы въ самое благопріятное для путешествія и охоты время достигнуть земли, и даже взяла бы съ собой при этомъ на два мѣсяца самой необходимой провизіи, главнымъ образомъ сухарей, то для другой половины экипажа, оставшейся на суднѣ, провизіи должно было хватить уже до октября мѣсяца 1915 года. А въ это время мы тогда считали уже возможнымъ освобожденіе судна отъ ледяныхъ оковъ, гдѣ нибудь между Гренландіей и Шпицбергеномъ.
Необходимо ли было для спасенія судна присутствіе на немъ полнаго экипажа, т. е. 23 человѣкъ? На этотъ вопросъ отвѣчаетъ самъ Брусиловъ въ своей выпискѣ изъ судового журнала. Онъ считаетъ, что если судно вынесетъ въ открытое море, то для управленія имъ достаточно девяти человѣкъ. Съ уходомъ половины экипажа, кромѣ экономіи провизіи, являлось возможнымъ вдвое экономить и расходъ топлива, что было очень важно теперь, когда на суднѣ не оставалось ни одного куска угля, ни одного полѣна дровъ. Топливомъ въ это время служило сало медвѣдей и тюленей, которыхъ удавалось убивать и къ этому салу прибавляли машинное масло. На растопку и на согрѣваніе самовара шло дерево, которое получали, ломая безчисленныя переборки, каютки и другія несущественныя части судна. Такого дерева можно было получить еще довольно, не принося ущерба крѣпости судна. Въ теченіе зимы 1913—14 года весь экипажъ помѣщался въ кормовой части судна, въ двухъ помѣщеніяхъ: въ верхнемъ, устроенномъ въ кожухахъ, наиболѣе легкомъ и холодномъ и въ нижнемъ, гдѣ была устроена и кухня. Это нижнее помѣщеніе было теплое и отапливалось одной кухонной плитой. Съ уходомъ половины экипажа являлось возможнымъ всѣмъ остающимся помѣститься внизу, а верхнее помѣщеніе не отапливать. Это, конечно, было и экономнѣе и безопаснѣе для здоровья, т. к. въ верхнемъ помѣщеніи зимой рѣдко удавалось держать температуру выше —2° R. ночью и +4° R. днемъ.
Теперь, кажется, ясны причины, побудившія меня съ частью команды покинуть судно, а лейтенанта Брусилова отпустить насъ.