XIX
Через неделю после того, как Кашнев отказался от защиты Адриана Красовицкого, Савчук с видом человека, наперёд знавшего, как может окончиться это дело для старика отца, сказал своему помощнику:
— Есть слух, что повесился этой ночью!
И Кашнев сразу понял, о ком говорит Иван Демидыч.
— Пил, наверно? — спросил Кашнев.
— Запьёшь с таким сыночком! — сказал Савчук, блеснув карими с желтизной глазами, и перешёл к делу, какое готовился вести вскоре в суде.
Но, придя домой и услышав теперь уж от жены, что в эту ночь повесился старик Красовицкий, Кашнев разволновался. Он сказал жене:
— Не виноват ли, нечаянно, конечно, и я отчасти в его смерти? Ведь мог бы я не так сразу и не так резко отказаться от дела его сына, но кто-то меня ожесточил как раз перед этим… А кто ещё, как не пристав третьей части Дерябин. Это он мне наговорил всего и о сыне и об отце тоже… Не зазови меня тогда к себе Дерябин, я бы не был так откровенен со стариком, и, может быть, у него обошлось бы, а? Острый период его переживаний прошёл бы, для этого времени было бы довольно: ведь когда-то ещё начался бы судебный процесс?.. Старик искал у меня хоть какой-нибудь поддержки, а я, выходит, его безжалостно оттолкнул! Скверно вышло с моей стороны.
Неонила Лаврентьевна своими доводами не могла его успокоить даже и после похорон старика Красовицкого: он был возмущён тем, что следователь опечатал его квартиру, чтобы в ней произвести обыск.
А дней через десять после этих похорон Кашнев узнал, что в городе сделала остановку в своём путешествии в Петербург греческая королева с большою свитою.
О том, что она пожелала остановиться здесь с тем, чтобы подкрепиться обедом, заранее, конечно, был извещён губернатор, но всего только за четыре часа; обед же должен был быть сооружён не где-нибудь в ресторане, что особа царствующего в Греции дома могла бы счесть для себя унизительным, а только в губернаторском доме. И вот тут-то, когда и полицмейстер и сам губернатор оказались в большом затруднении, выручил их не кто иной, как новый пристав третьей части Дерябин.
Он, самый представительный из всех чинов полиции, — оказался и самым распорядительным. Хотя и недавно попал в Симферополь, всё-таки нашёл способы в вечерние часы достать провизию и поваров, чтобы приготовить обед вовремя и на славу. А главное, обед обошёлся не так дорого, как думали все, считая глазами огромную свиту королевы. За проявление таких хозяйственных талантов губернатор потом, усадив в вагон королеву, при всех благодарил Дерябина.
Как-то в середине ноября Кашнев, проходя по скверу, ведущему к вокзалу, увидел кавалькаду из трёх парных извозчиков, причём в фаэтонах разместились одни только чины полиции. В первом фаэтоне сидел сияющий, как именинник, Дерябин.
Охваченный радостной догадкой, Кашнев, хотя шёл от вокзала к себе домой, повернул обратно.
Стараясь быть как можно незаметнее, затеряться от зорких глаз Дерябина в толпе, Кашнев вскоре убедился в том, что догадка его оказалась верна: сослуживцы провожали пристава третьей части, получившего перевод в столичную полицию: об этом говорили с рюмками в руках за столом, об этом говорила и публика на вокзале.
Это событие решил отпраздновать и Кашнев. По дороге домой он купил бутылку вина и, садясь обедать, поставил её, к удивлению жены и тёщи, на стол весьма торжественно и, непривычно для них, радостно улыбаясь.
— Что такое случилось с тобою, Митя? — спросила Неонила Лаврентьевна.
— Оправдали кого-то в суде после вашей речи? — спросила Алевтина Петровна.
— Нет, сегодня я не был в суде и не выступал с речью, — весь лучась, сказал Кашнев. — Я был на вокзале и видел там, что моя судьба, мой злой рок, пристав Дерябин уезжает в Петербург, откуда, надеюсь, никаких злостных бумажек обо мне писать не будет!
<1910, 1956>