XVIII
Однако, когда через день после того встретил его на улице Красовицкий и заговорил о возможностях защиты сына, Кашнев отозвался на это сухо:
— Мне кажется, слишком забегаете вы вперёд, так как дело вашего сына только что передано судебному следователю, у которого много подобных дел, — значит, вестись они будут долго. И в окружном суде много дел ждут ещё своей очереди… Так что дело вашего сына могут назначить к разбору когда же? К весне только, может быть, а может, и позже.
— Неужели всё это время должен сидеть мой мальчик? — испуганно спросил Красовицкий.
— А как же иначе?.. Наивный вопрос!
— Да, наивный… Согласен с вами… Мне кажется даже, что я помешался, — пробормотал Красовицкий. — Сам не понимаю, что говорю.
— Вы бы полечились, — участливо посоветовал Кашнев. — Не со мною о сыне вам надо бы говорить, а с врачом о себе… Я однажды был в подобном состоянии, и меня лечили… в военном госпитале. Так что ваше состояние я понимаю, но я ведь не врач и не могу прописать вам бром и тому подобное, чтобы вы спали, сколько следует, чтобы вы пришли в себя… Что пропало, того бессонницей вы не вернёте…
— Бром, вы говорите? Это я иногда пью, только он, бром этот, мне уж не помогает, — проговорил Красовицкий, длинный нос которого заметно для Кашнева заострился.
«Птица-мымра», — по-дерябински подумал, глядя на этот нос, Кашнев и, вспомнив про то, что Красовицкого не один Дерябин называл картёжником, заметил сухо:
— Игра в карты ещё меньше может вам помочь, чем бром.
— Я разве хожу теперь играть в карты? — так и вскинулся Красовицкий.
— Не знаю, как теперь, но раньше-то, говорят, часто играли! И даже не так давно в проигрыше были сильном, — безжалостно на этот раз, но из желания знать, верен ли этот слух, сказал Кашнев.
— От кого вы слышали, что в проигрыше большом? — воззрился на него воспалёнными глазами Красовицкий.
— Да там уж от кого бы ни слышал, — но, значит, правда?
— Я покрыл этот проигрыш! Пусть не сразу, но всё равно, — весь покрыл! — запальчиво и с достоинством, как и не ожидал Кашнев, выкрикнул старик.
Кашневу всё не верилось прежде, что этот убитый горем отец будто бы был картёжник. Картёжников он возненавидел ещё со времён войны. Поэтому теперь, когда сам Красовицкий подтвердил ходившие о нём слухи, Кашневу сделался он неприятен, и он совершенно непроизвольно проговорил:
— Прокурор на суде в своей обвинительной речи не упустит случая задеть и вас!
— То есть как именно меня?.. Я верой-правдой тридцать почти лет служил…
— Речь будет идти не о вашей службе, конечно: раз вы прослужили столько времени в здешнем казначействе, то и для прокурора будет ясно, что вы были исправный чиновник, но служба ваша службой, а сын сыном: почему сын стал преступником? Ведь прокурор может даже съязвить на ваш счёт, что сын, мол, имел желание помочь отцу погасить его карточный долг, поэтому…
Кашнев не договорил, так как старик вдруг схватил его костлявой своей рукою за лацкан пиджака и крикнул:
— Я слышал эту гадость! Не повторяйте!
Он тут же отдёрнул руку, но Кашнев не удержался, чтобы не сказать:
— Вот видите, вы уже начинаете прибегать к сильным жестам!.. Лечиться надо, — это я вполне серьёзно вам говорю. Врач вам лично может ещё помочь, но никакой адвокат, поверьте мне, не в состоянии помочь вашему сыну… Грабёж с покушением на убийство, — это ли не серьёзное преступление? Ведь в руке у вашего сына, как выяснено, большая гайка была зажата. Потерпевшая и сейчас ещё лежит в постели: что, если будет у неё сотрясение мозга?
— Так, значит, вы отказываетесь защищать моего сына? — глядя совершенно безумными глазами, но теперь уже тихо проговорил старик.
— Не могу придумать облегчающих вину обстоятельств, — уклончиво ответил Кашнев.
— Что же, буду искать другого!
— Желаю удачи!.. Хотя повторяю, что очень преждевременно это. Следователь только что получил это дело, но следствия, как мне известно, пока ещё не начинал.
— Зря, значит, обращался я к вам, — резким тоном сказал старик, отходя, и не только не протянул ему руки на прощанье, но даже не прикоснулся ею и к своей форменной фуражке с кокардой на тулье и с зелёным бархатным околышем.