№ 39. Письмо посланника А. Стахіева — графу Н. Панину.
Слѣдующую при семъ подъ № 1 мою рабскую реляцію, повергая милостивому вашего высокопревосходительства призрѣнію, здѣсь нижайше донести честь имѣю, коимъ образомъ я истощилъ уже всѣ не токмо предписанные во всевысочайшемъ рескриптѣ отъ 10-го ноября, но и удобь возможные способы, служащіе къ преклоненію Порты Оттоманской, отступить отъ своихъ сколь несправедливыхъ, столько же и нелѣпыхъ завязокъ и напротивъ того воспользоваться ея императорскаго величества великодушнымъ и миролюбивымъ снисхожденіемъ, начертаннымъ въ отвѣтномъ меморіалѣ. Но къ крайнему моему сокрушенію, ни обѣщанія весьма знатной суммы денегъ, до 200,000 рублей простирающейся, для раздѣленія между миролюбивыми патріотами муфтіемъ и селиктаръ-агою, а тѣмъ менѣе неусыпное изливаніе убѣдительныхъ резоновъ и доказательствъ, опровергающихъ злостные и лживые злонамѣренной партіи навѣты, не могутъ еще преодолѣть вражескихъ ея подысковъ. Она, предуспѣвъ съ одной стороны своими клеветами возбудить народное озлобленіе и ненависть противу его свѣтлости Шагинъ-Гирей-хана, а съ другой втолкнуть въ Крымъ Селимъ-Гирей-хана, [100] заглушаетъ и въ безмолвіе приводитъ не точію благонамѣренныхъ патріотовъ, но и самого государя повседневнымъ преподаяніемъ новыхъ ослѣпительныхъ изъ Крыма извѣстій, какъ то между прочимъ на сихъ дняхъ рейсъ-эфендіевъ сынъ не устыдился моему переводчику Крутѣ разсказывать, якобы Шагинъ-Гирей-ханъ, поймавъ одного изъ противныхъ себѣ татарскихъ улемовъ, велѣлъ сперва отрубить ему обѣ руки, а потомъ въ три пріема по частямъ рубилъ и ноги. Подобнымъ клеветамъ нѣтъ конца. Сколь онѣ не сумасбродны, да народъ по своей природной грубости и суевѣрному воспитанію таковыя свирѣпости не только безъ разбору и охотнѣе слушаетъ, но и внятнѣе и вѣроятнѣе всякой благонравной истины и свои заключенія на томъ утверждаетъ. Въ настоящемъ же случаѣ, будучи ослѣпленъ министерскимъ лукавымъ толкованіемъ, что Порта принуждена свои войска собрать и въ движеніе привести, съ одной стороны для загражденія своихъ границъ отъ всякаго незапнаго нападенія и для пособленія своимъ крымскимъ единовѣрцамъ, по ихъ неотступнымъ докукамъ избавить ихъ отъ безчеловѣчныхъ Шагинъ-Гиреевыхъ насильствъ единожды, а съ другой для преподанія способа и всевысочайшему двору безъ предосужденія своего достоинства загладить свою ошибку чрезъ навязаніе татарскому народу такого безчеловѣчнаго хана, не точію вопреки своихъ съ Портою торжественныхъ обязательствъ, но и противу желанія всей татарской націи, которая единодушно желаетъ имѣть своимъ ханомъ Селимъ-Гирея, коего призвавъ къ себѣ безъ всякаго съ стороны Порты соучаствованія, покинула Шагинъ-Гирея одного въ россійскихъ рукахъ и прислала сюда депутатовъ съ магзарами, въ которыхъ признавая его за непримиримаго своего злодѣя, проситъ отъ Порты тешрифата для Селимъ-Гирея. А вышереченный рейсъ-эфендіевъ сынъ и то еще при своемъ съ Крутою разговорѣ прибавилъ, коимъ образомъ Порта удостовѣрена, что всевысочайшій дворъ, ощущая неудобность Шагинъ-Гиреева ханства, готовъ отъ него отступиться, да мнѣ еще не открываетъ, поруча первое [101] основаніе и распоряженіе того посредству одной посторонней державы.
Въ такомъ положеніи мнѣ хотя иного не остается къ обнаруженію и опроверженію таковыхъ здѣшняго министерства хитростныхъ обмановъ, какъ приступить ко всеподданнѣйшему исполненію послѣдняго всевысочайшаго ея императорскаго величества соизволенія, врученіемъ Портѣ другого меморіала, предписаннаго во всемилостивѣйшемъ рескриптѣ отъ 11-го ноября, для изъявленія, что ввѣренное мнѣ служеніе въ качествѣ публичнаго здѣсь министра не можетъ болѣе имѣть своего мѣста и своей дѣйствительности, слѣдовательно и не остается болѣе ни о чемъ помышлять, какъ единственно со всѣми ея въ здѣшнихъ областяхъ находящимися подданными и ихъ имуществомъ выѣхать; однакоже по полученіи означеннаго въ рабской реляціи вѣнскаго двора меморіала, вознамѣрился отъ того воздержаться еще до усмотрѣнія, не воспослѣдуетъ ли отъ того полезнаго оборота къ низверженію злоковарныхъ министерскихъ происковъ, стремящихся свои военныя дѣйствія начавъ, подъ предлогомъ вспоможенія татарамъ, превратить потомъ въ оборонительныя, если всевысочайшій дворъ сдѣлаетъ приступъ къ собственнымъ турецкимъ границамъ; инако же продолжая вспоможеніе татарамъ, свои притязанія размѣрять по успѣхамъ предпріятій и, въ случаѣ неудачи, предавъ татаръ своему жребію, предъ своимъ народомъ выправляться исполненіемъ своего долга по закону и жертвованіемъ своихъ военачальниковъ. Меня же между тѣмъ, по предъявленію надежнаго канала, оное министерство намѣрено держать здѣсь въ моемъ домѣ подъ карауломъ одной янычарской орты. Сей каналъ еще увѣрялъ меня, что военные люди войны не желаютъ и потому неохотно въ походъ собираются.
По увѣренію вѣнскаго повѣреннаго въ дѣлахъ, г. Тассары, его врученный меморіалъ такъ сильно рейсъ-эфендія поразилъ, что онъ, прочитавъ оный три раза, тотчасъ позвалъ къ себѣ бейликчи-эфендія, а вѣнскому переводчику поручилъ только [102] засвидѣтельствовать свой поклонъ повѣренному въ дѣлахъ и что не преминетъ меморіалъ визирю предложить; да и драгоманъ Порты, при предварительномъ показаніи онаго ему, такожде ничего не вызываясь, гладилъ только свою бороду. Два дня спустя вѣнскій переводчикъ, подъ предлогомъ другихъ постороннихъ дѣлъ, былъ у рейсъ-эфендія, но оный министръ и тутъ ни словомъ не касался до того меморіала, равно какъ и драгоманъ Порты съ бейликчіемъ, у коихъ тотъ переводчикъ также былъ и примѣтилъ, что всѣ трое не токмо молчаливѣе, но и холоднѣе прежняго предъ нимъ были; а г. Тассара съ своей стороны намѣренъ нѣсколько дней спустя неотступно требовать отвѣта для должнаго двору своему донесенія и, сколько примѣчаю, его подвиги гораздо искреннѣе и усерднѣе французскаго повѣреннаго въ дѣлахъ. Я же съ своей стороны для ободренія не оставилъ въ откровенности чрезъ обыкновеннаго посредственника о поданіи онаго меморіала предупредить миролюбиваго Муратъ-пашу, съ прошеніемъ не пренебречь сего случая къ опроверженію министерскихъ неспокойныхъ каверзъ. Оный посредственникъ увѣрялъ меня, что его кади-аскеръ непоколебимо пребываетъ въ своихъ миролюбивыхъ сентиментахъ, да не смѣетъ явно за хана Шагинъ-Гирея вступаться, лишаясь въ томъ муфтіевой подпоры, котораго злонамѣренная партія предуспѣла въ той части на свою сторону преклонить.
Слѣдующіе при рабской реляціи подъ лит. H два экземпляра циркулярныхъ отъ Порты отправленныхъ фирмановъ, во всемъ пространствѣ изъявляя ея намѣренія и распоряженія, не требуютъ дальнѣйшаго изъясненія. Первый изъ оныхъ сообщилъ мнѣ прусскій повѣренный въ дѣлахъ г. Гафронъ, а другой — польскій посланникъ г. Боскампъ, который, по моему прошенію, посредствомъ своего переводчика, досталъ прямо изъ канцеляріи Порты. Гафронъ же, по предъявленію его переводчика, получилъ свой отъ драгомана Порты; самъ же я, сколько не стараюсь, не могу еще достать, потому что канцелярскіе служители въ настоящихъ смутныхъ обстоятельствахъ опасаются [103] безпосредственно дѣло имѣть съ моими переводчиками, а надежный мой каналъ со дня на день тѣмъ манится отъ своихъ пріятелей. Гафроновъ экземпляръ кажется мнѣ изъ отправленныхъ къ военачальникамъ, а Баскамповъ адресованъ къ бендерскому губернатору, какъ то переводчикъ Пизани примѣтилъ изъ передранной на оригиналѣ надписи. Вышерѣченный польскаго посланника переводчикъ также открылъ у Порты, что въ запискѣ дошедшихъ до меня извѣстій упоминаемый персидскій изъ Хоросана присланный посланникъ ложно выдуманъ, для ослѣпленія народа, а что въ существѣ оный есть только турецкій курьеръ отъ эрзерумскаго губернатора, да и Абдулъ-Резакъ, при моемъ о томъ у него навѣдываніи, признался, что оный привезъ къ Портѣ не весьма вѣроятныя письма отъ одного персидскаго хана.
Въ заключеніе всего вышереченнаго, за долгъ себѣ поставляю повергнуть на милостивое усмотрѣніе два билета татарскихъ посланцевъ ко мнѣ присланные, первый отъ 25-го, а другой отъ 30-го числа прошлаго декабря. Теперь оные посланцы не смѣютъ уже своихъ служителей на здѣшнюю сторону посылать; но я принужденъ сотника Маргоса въ Скутари отправить съ немалою опасностію, наипаче послѣ того, какъ на прошлой недѣлѣ изъ возвратившихся изъ Кафы турокъ, встрѣтя его на улицѣ, покушался своимъ кинжаломъ его заколоть. Послѣ прибытія сюда послѣднихъ Селимъ-Гиреевыхъ депутатовъ отъ крымскихъ посланцевъ шестеро служителей къ нимъ перебѣжали. 8-го числа сего января я воспользовался отъѣздомъ отсюда въ Ениколь нашего торговаго судна «Принца Вяземскаго», для увѣдомленія его сіятельства князя А. А. Прозоровскаго о здѣшнихъ по ту пору происшествіяхъ, а именно: объ отправленіи въ Крымъ Селимъ-Гирея и фрегатовъ, такъ какъ и о собраніи войскъ къ будущему марту мѣсяцу съ прочими, его свѣдѣнію нужными, извѣстіями, и, судя по погодѣ, мое письмо теперь уже въ его рукахъ находится. Извѣстнаго корабля «Святаго Николая», такъ какъ и другого, означеннаго въ рабской реляціи подъ № 3, [104] Порта еще не отпускаетъ, хотя почти повседневно о томъ рейсъ-эфендію напоминаю. Англійскій посолъ вчера сказывалъ мнѣ, коимъ образомъ Порта хвалится, что она за пять дней до прибытія сюда послѣдней вѣнской почты, получила отъ волошскаго господаря съ нарочнымъ извѣстіе не токмо о кончинѣ баварскаго курфирста, но и о томъ, что по оному происшествію вѣнскій дворъ дѣйствительно уже послалъ въ Баварію 25,000 своего войска, что повидимому здѣшнее министерство выдумало для отвращенія въ своей публикѣ непріятныхъ воображеній по случаю вышереченнаго отъ Тассары поданнаго ей меморіала относительно нашихъ дѣлъ. Французскій повѣренный въ дѣлахъ, будучи вчера у меня на посѣщеніи, при случайномъ разговорѣ, заглаживая всѣ грубыя замашки здѣшняго министерства, не просвѣщеннаго воспитаніемъ, сильно старался увѣрить меня о его миролюбивыхъ сентиментахъ, избѣгая съ своей стороны всякаго повода къ разрыву, воздерживаться отъ важнаго и существительнаго ополченія.
Повергая все вышеписанное цѣломудрому усмотрѣнію, а себя высокой милости и покровительству, съ наиглубочайшимъ респектомъ и нелицемѣрною преданностью пребываю и проч.