Две тысячи томов
В Тересполе я отыскал Романина в доме сельского ксёндза.
Деревянный тёмный костёльный дом стоял в саду, в гуще чистотела и крапивы. Кое-где сквозь бурьян выглядывали пунцовые мальвы.
Ксёндз не ушёл из Тересполя с беженцами. Он вместе с Романиным встретил меня на крыльце.
Это был высокий худой человек с живыми глазами. Из-под потёртой сутаны виднелись порыжелые сапоги.
Ксёндз, по тогдашнему обыкновению, благословил меня и сказал по-русски:
– Мой дом открыт для всех. Как дом Божий. Входите, сын мой. Устраивайтесь, как вам будет удобно.
Голос у ксёндза был высокий, как у мальчика.
Мы вошли в дом. От наших шагов звякали стёкла. Ксёндз распахнул дверь в низкую сумрачную комнату. Вдоль её стен стояли на деревянных полках сотни книг.
– Я не хочу видеть немцев! – неожиданно сказал ксёндз, остановившись на пороге. Он поднял над головой большие ладони, как бы отгоняя привидение. – Да избавит меня от них Дева Мария! Я не хочу видеть ни одного пруссака. Пусть будет проклята та мерзкая ночь, когда он был зачат на грязном ложе под портретом канцлера Бисмарка.
Романин толкнул меня, но я не понял, о чём он хотел меня предупредить.
– Канцлер смотрел своими выпученными глазами на каждое зачатие, – сказал с отвращением ксёндз, – и думал: «Ах, майн готт! Ещё один бравый солдатик для фатерланда. Ах, майн готт, как хорошо, что ты посылаешь Германии так много этих рыжих парней».
Ксёндз медленно пошёл вдоль полок, проводя рукой по переплётам книг. Он как будто пересчитывал их. Потом быстро обернулся.
– Весь свой век, – сказал он по-польски, – я собирал эти книги. Две тысячи томов по истории. Я хотел их спасти, но где взять столько фурманок! И вот, видите, я с ними остался. Можете брать каждую книгу и смотреть её. Но я вижу, вы очень устали. Отдыхайте.
Ксёндз потрепал меня по плечу сухощавой рукой и вышел, шурша сутаной.
– Хорош? – спросил Романин. – Мы с ним сдружились. Тут у него чего только нет! Вот эта полка – сплошь о Суворове. А эта – о Наполеоне. А сверху – Средние века и творения отцов церкви.
Я взял наугад толстую книгу в потрескавшемся чёрном переплёте. Это была «История французской революции» Карлейля.
– Завтра на рассвете двинем на Брест, – сказал Романин. – Всё пойдёт к чёртовой матери! Все эти книги вместе с их чудаковатым хозяином. Идите умойтесь, вы, негр Бамбула! В саду есть маленькая баня. Её недавно протопили.
Я пошёл в баню. Её покосившийся сруб зарос крапивой по самую крышу.
Котёл был полон тёплой мутноватой воды. Я подкинул под него куски трухлявых досок от забора и разжёг их. В разбитое окно тянуло сыростью – приближался вечер.
Я разделся и удивился тяжести своей пропылённой одежды и сапог. Потом я долго сидел на скамье, ждал, пока согреется вода, курил и ни о чём не думал. Мне просто было хорошо в этом коротком одиночестве, хорошо от свежего воздуха, лившегося из сада.
В бледных лучах солнца толклась мошкара. За окнами выше подоконника стояли белые зонтичные цветы.
Было так тихо, что я слышал, как фыркают наши лошади, привязанные к деревьям в саду. Потом издалека дошёл, прокатился над банькой и затих где-то на западе медленный гул.
Серый кот вскочил на подоконник, посмотрел на меня и удивлённо мяукнул. После этого он обошёл вдоль стен всю баньку и заглянул в мои сапоги. Там было пусто и темно. Кот снова мяукнул, но теперь уже вопросительно, и начал тереться о мои ноги. Пушистая его шкурка чуть слышно потрескивала.
Я погладил его. Кот заурчал от наслаждения.
– Ты, окопавшийся в тылу! – сказал я коту. – Тебя никто не тронет. За тобой не будут охотиться люди в стальных касках, чтобы неизвестно зачем непременно убить. Давай поменяемся?
Кот сделал вид, что не слышит моих слов. Он неторопливо вышел из баньки и даже не оглянулся.
– Свинья! – сказал я ему вслед. – Свинья и эгоист.
Мне очень хотелось, чтобы он вернулся. Мне нужно было хоть какое-нибудь живое существо, которое не понимает, что такое война, и думает, будто мир так же хорош, каким был месяц или год назад. Всё так же летают в саду крапивницы, всё так же закатывается прозрачное сельское солнце, всё так же можно дремать в потёртом кресле и поводить ушами, когда что-то загадочно потрескивает в рассохшихся переплётах.
От усталости путались мысли. Мне хотелось остановить их, чтобы подумать наконец о том, что давно уже саднило на сердце. О ласке, о тёплом плече. К нему можно было бы крепко прижаться.
– Мама! – сказал я вполголоса, но тут же вспомнил сухие сжатые мамины губы и её растерянное лицо. Нет, не она может мне помочь. Но кто же? Никого не было. Может быть, только в будущем, если оно действительно будет, встретится человек с большой нежной душой… И Лёлю я тоже потерял и уже не увижу.
Снова над банькой прокатился тягучий гром. С костёльных вязов взлетели с беспорядочным криком галки. К окну подошёл Романин.
– Вы что, уснули? – спросил он. – У пана ксёндза нашлось вишнёвое варенье.
– Как будто уснул, – сознался я.
– Молодой человек, – сказал Романин, – вы мне не нравитесь. О чём вы тут размышляете? Мойтесь скорей, и пойдёмте пить чай.
Старик в грубой свитке – костёльный причетник – накрыл чай в комнате с книгами. Он постелил на круглый стол серую скатерть и поставил на неё стаканы и сахарницу из тусклого серого стекла. Только вишнёвое варенье выделялось гранатовым ярким сиропом.
Мы достали свои запасы: мясные консервы, галеты и клюквенный сок. Больше у нас ничего не было.
Пришёл серый кот. Звали его Вельзевул.
Мы пригласили к столу ксёндза. Перед тем как сесть, он пробормотал коротенькую молитву. Мы стоя выслушали её.
– Вежливые молодые люди, – заметил ксёндз, усмехнулся и помолчал. – Да будет благословенье божье над вами, – сказал он, садясь. – Пусть каждый ваш шаг охраняет святая дева. В неё вы, конечно, не верите. Но вшистко едно! Пусть она следит своим взором за вами и отводит руку врага.
Ксёндз отодвинул чашку и повернулся к причетнику, пившему чай на краешке стола.
– Янош, – сказал он, – ты откроешь костёл, и мы будем служить всю ночь и весь завтрашний день.
– Так, пане ксёндз, – вполголоса согласился причетник и привстал. – Всю ночь и весь завтрашний день.
– Мы отслужим великую литанию по убитым.
– Так, пане ксёндз, – снова вполголоса ответил причетник. – Литанию по всем убитым.
– А потом мы отслужим мессу пану богу, чтобы он помог Польше воскреснуть, как феникс из пепла.
– Так, пане ксёндз, – глухо согласился причетник. – Як феникс с попёлу.
– Амен! – сказал ксёндз.
– Амен! – пробормотал причетник и опустил седую косматую голову.
Нам с Романиным стало не по себе от этих заклинаний ксёндза и бормотаний причетника. Ксёндз как будто догадался об этом. Он молча встал и вышел. За ним вышел, прихрамывая, причетник.
Я лёг на клеёнчатый чёрный диван, укрылся шинелью и провалился в гудящую темноту.
Проснулся я внезапно, без причины. Очевидно, была уже поздняя ночь.
За открытым окном то начинал тихонько шуметь, то затихал в кромешном мраке сад. Я посмотрел за окно: не было ни луны, ни звёзд – должно быть, небо заволокло облаками.
Глубокая тишина стояла вокруг. Но мне показалось, что я проснулся от какого-то звука. Я лежал и ждал. Я был уверен, что звук повторится. Мне хотелось курить, но я медлил зажечь спичку, чтобы не спугнуть безопасную темноту ночи.
Я ждал. Мне стало страшно от ожидания неизвестного звука.
Так я пролежал несколько минут, но вдруг стремительно рванулся и сел на диване. Шинель с тяжёлым шорохом свалилась на пол.
Звук пришёл – страшный, протяжный, дребезжащий, томительный, как старческий плач.
Что это было? Звук долго затихал, но тотчас же повторился, и я узнал медленный звон костёльного колокола. Это ксёндз служил среди ночи свою великую литанию по убитым.
Я протянул руку к коробке папирос на стуле, но в это время нарастающий свист промчался над крышей дома, блеснуло багровое пламя, грохнул взрыв, и потом долго был слышен странный гул, будто сыпались на булыжную мостовую мелкие камни.
Романин вскочил, зажёг свечу. Снова свист пронёсся над нами. Снова взрыв блеснул за окном и осветил сад.
– Обстреливают! – крикнул Романин. – Одевайтесь. Седлайте лошадей. А я прикажу запрягать фурманки.
Я был одет. Я вышел в сад с электрическим фонариком. Лошади стояли, прижав уши, натянув поводья, – ими они были привязаны к деревьям. Перекрикивались разбуженные санитары. На краю местечка занялось зарево. Оно помогло нам быстро собраться.
Мы торопились. Через местечко уже вразброд отходила пехота.
Когда мы проезжали мимо костёла, двери его были отворены настежь. Внутри жарко пылали свечи. Очевидно, причетник зажёг все запасы костёльных свечей. Я увидел над алтарём большое распятие, окружённое вышитыми полотенцами.
Ксёндз стоял на паперти в кружевной пелерине, высоко подняв над головой чёрный крест. Из-под одеяния в свете зарева были видны порыжелые сапоги. Позади ксёндза стоял причетник.
Когда мы поравнялись с костёльной папертью, ксёндз издали перекрестил нас в воздухе чёрным крестом и громко сказал:
– Да хранит вас святая дева над девами, лилия небес, мать страждущих!
Зарево падало на кружевное одеяние ксёндза и на его лицо. Огонь мигал, и от этого казалось, что ксёндз улыбается.
Мы выехали за околицу. Обстрел стих. Пахло пылью, поднятой копытами лошадей, и болотной водой. Позади мы снова услышали надтреснутый звон костёльного колокола.
– Похоже, что он немножко свихнулся, – сказал Романин.
Я ничего не ответил, поднял воротник шинели и закурил. Меня тряс озноб. Я думал только о том, чтобы согреться.