Липовый цвет
Никогда я ещё не видел таких старых лип. Ночью их вершины терялись в небе. Если начинался ветер, то звёзды перелетали среди веток, как светляки. Днём под липами было темно, а наверху, в свежей зелени, шумел, дрался, пересвистывался и перепархивал пёстрый птичий народ.
— Вот погодите, — говорил дядя Коля, — скоро все эти липы зацветут, тогда…
Он никогда не договаривал, что будет, когда зацветут липы. Но мы и сами знали, что тогда старый парк в Рёвнах превратится в место таких чудес, какие бывают только в сказках.
Уже второй год после конца занятий в гимназии мы всей семьёй приезжали на лето в Брянские леса, в Рёвны. Туда же приезжал на время отпуска и отец.
Разорившийся хозяин поместья сдавал на лето две-три деревянные дачи в парке. Поместье было удалено от городов и железной дороги. Никто почти не приезжал туда на лето, кроме дяди Коли и нас.
Чтобы представить себе прелесть этих мест, надо описать их с топографической точностью.
Запущенный липовый парк с непролазной гущей орешника и крушины. Мшистые скамейки среди кустов сирени. Заглохшие аллеи. У них были названия: «Храм Дианы», «Аллея вздохов», «Соловьиный овраг».
Солнечные поляны с одинокими соснами и полевыми цветами, и снова сень могучих и, как нам казалось, тысячелетних лип.
Парк спускался к реке Рёвне. За ней поднимались по взгорью дремучие леса. Туда вела единственная песчаная дорога. По этой дороге можно было дойти до ветхой часовни с иконой Тихона Задонского. За часовней дорога терялась в сухой траве.
Ходить дальше часовни в одиночку никто не решался, даже самый смелый из обитателей поместья — студент Петербургского лесного института Володя Румянцев.
Лесная чаща вплотную подступала к бревенчатой часовне. Из чащи тянуло прелью и папоротником. В сумерки оттуда прилетали совы.
Как-то ночью мы слышали далёкий крик, долетевший из леса. Это заблудился ярмарочный торговец — офеня. Он шёл пешком из Свенского монастыря на ярмарку в Трубчевск. Лесной объездчик нашёл его и привёл в Рёвны. Торговец, худой мужичок с синими глазами, плакал и крестился.
Однажды мы, мальчишки, вместе с Володей Румянцевым отправились в лес и взяли с собой компас.
Мы видели бездонные овраги, заросшие до краёв ежевикой и хмелем. В глубине оврагов бормотала вода, но до неё нельзя было добраться. Мы открыли в лесах неизвестную речку с такой прозрачной водой, что она казалась стеклянной. С крутого берега были видны тучи мальков, шнырявших по дну этой речки.
Наконец мы видели сгнивший крест около родника. На перекладине креста висела жестяная кружка. Вокруг кружки обвился вьюнок и крепко держал её. Мы оторвали вьюнок и зачерпнули кружкой воды из родника. Вода отдавала ржавчиной.
Курлыкали журавли, свистели иволги, пари́ли ястребы. Облака с синими днищами проходили над нами. Мы поглядывали на них — оттуда, сверху, хорошо был виден весь этот загадочный лесной край. Дятлы деловито долбили сухие стволы, и то тут, то там падали нам на голову шишки.
Володя Румянцев уверял, что в лесах есть заброшенный раскольничий скит. В скиту водились дикие пчёлы, и можно было набрать мёду.
Но скит мы не нашли. Мы влезали на сосны, чтобы осмотреться и увидеть среди разлива зелени тесовую крышу с кривым восьмиконечным крестом. Вверху на соснах продувал тёплый ветерок, руки прилипали к смолистым веткам. Прыгали черноглазые белки. Пахло скипидаром от молодых зелёных шишек. Но сколько мы ни смотрели с сосен, как с маяков, прикрыв глаза рукой от солнца, мы ничего не видели, кроме леса да плывущих облаков. От них кружилась голова.
С высоких сосен облака казались гораздо ближе, чем с земли. Хотелось дотронуться до их белоснежных громад.
Выше этих облаков пересекала небо светлая рябь. От неё расходились прозрачные перья. Володя Румянцев говорил, что это тоже облака, но такие высокие, что они уже состоят не из водяных паров, а из кристаллов льда. Перья неподвижно висели в холодной и недостижимой вышине.
Кроме лесов, в Рёвнах было ещё одно таинственное место — река. Она струилась под нависшими ивами, разбивалась на два рукава, обтекала остров и во многих местах от берега до берега заросла кувшинкой и плавающими цветами водокраса.
У острова реку перегораживали деревянные плотины. На острове стоял заброшенный стружечный завод. Горы опилок были навалены около пустых амбаров. В жаркие дни на заводе до одури пахло древесной трухой.
Завод когда-то работал от мельничного колеса. Сейчас всё это обрушилось, затянулось косматой паутиной — и колесо, и деревянные зубчатые передачи. На них уже выросли жёлтые, как сера, грибы.
За плотинами были водяные ямы — жилища огромных щук. Ямы назывались спадами. В спадах вода была чёрная и медленно вращалась.
В этих ямах мы с дядей Колей засадили десятки крючков и блёсен. Кроме щук, там жили большие, почти синие окуни. Мы удили их с мокрых брёвен плотины. Бывало, окуни вырывали у нас из рук удочки и утаскивали под воду. Бамбуковое удилище, как золотая стрела, быстро скользило в глубину. Потом обычно оно всплывало ниже спада, и мы доставали его с лодки вместе с окунем.
Что было ещё в Рёвнах? Старинный дом с колоннами, построенный, по преданию, Растрелли. На его фронтоне вили гнёзда ласточки. Пустые залы, лестницы и переходы заливал радужный свет. Он проникал сквозь выпуклые стёкла. Когда кто-нибудь проходил по залам, трещала мебель. Жидко звенели люстры.
В доме никто не жил. Только по семейным праздникам, на именины Марии (Марий в семье было две — моя мама и тётя Маруся, жена дяди Коли), открывали зал с хорами для музыкантов, проветривали его и устраивали бал.
Мы развешивали на балконе круглые фонарики, а поздним вечером пускали в парке ракеты. Они прорывались сквозь гущу деревьев и выбрасывали разноцветные огненные шары. Шары медленно слетали сверху и освещали красноватым пламенем старый дом. Когда ракеты гасли, в парк возвращалась летняя ночь с её отдалённым криком лягушек, блеском звёзд и запахом цветущих лип.
На именины приезжали из Брянска товарищи дяди Коли — артиллерийские офицеры. Однажды приехал даже московский певец — тенор Аскоченский. Он устроил концерт в старинном зале.
«О, если б ты ко мне вернулась снова, — пел Аскоченский, — где были мы так счастливы с тобой! В густых ветвях услышала б ты шёпот, — знай, это стон души больной».
Мне казалось, что слова этого романса относятся к нашему парку. Он слышал много признаний, видел бледные лица влюблённых, слёзы расставания.
«Когда твой сон тревожит звук печальный, — пел Аскоченский, опираясь на рояль, а тётя Маруся, быстро поправляя волосы, аккомпанировала ему, — иль в непогоду слышен бури вой, — знай, это я рыдаю безутешно…»
После бала на даче у дяди Коли устраивался ужин. Свечи в круглых абажурах трещали от сгоравших ночных мотыльков.
Нам, гимназистам, наравне со взрослыми наливали вина. Мы начинали храбриться.
Однажды, выпив вина, мы решили, что каждый из нас поодиночке обежит ночью парк. Чтобы не было обмана, каждый должен был положить что-нибудь на скамейку в Соловьином овраге. Утром дядя Коля обещал проверить, честно ли мы выполним это условие.
Первым бежал брат тёти Маруси, студент Медико-хирургической академии Павел Теннов. Все его звали Павлей. Он был долговяз, курнос, носил курчавую бородку и смахивал на Чехова. Павля отличался доверчивостью и добротой. Поэтому с ним всегда разыгрывали разные штуки.
Павля должен был оставить на скамейке в Соловьином овраге пустую бутылку от вина.
После Павли была моя очередь. Я помчался в глубину аллей. Росистые ветки колотили меня по лицу. Мне чудилось, что кто-то догоняет меня скачками.
Я остановился и прислушался. Кто-то крался в кустах. Я помчался дальше и выбежал на поляну. В глубине её всходила луна. Впереди был Соловьиный овраг. Непроглядная темнота лежала там, и я с размаху бросился в неё, как в чёрную воду. Блеснула река. За рекой заунывно кричала выпь.
Около скамейки я остановился. Пахло липовым цветом. Вся ночь до звёзд была наполнена этим запахом. Было тихо, и не верилось, что недалеко отсюда, на ярко освещённой веранде, шумят весёлые гости.
Мы заранее сговорились разыграть Павлю. Я схватил бутылку, оставленную Павлей на скамейке, и швырнул её в реку. Бутылка перевернулась и блеснула под луной. Лунные круги разошлись к берегам.
Я побежал дальше, над обрывом. Оттуда сильно тянуло сыростью и дягилем. Задыхаясь, я выбежал на большую липовую аллею. Впереди заблестели огни.
— Костик! — услышал я встревоженный голос тётя Маруси. — Ты?
— Да! — ответил я, подбегая.
— Какие глупости приходят вам всем в голову! — сказала тётя Маруся. Она стояла в аллее и куталась в лёгкий шерстяной платок. — Мама очень волнуется. Кто это выдумал? Глеб, наверное?
— Нет, не Глеб, — соврал я. — Это мы вместе.
Тётя Маруся угадала. Ночной бег по парку придумал воспитанник дяди Коли, гимназист брянской гимназия Глеб Афанасьев, вихрастый мальчик, неистощимый на выдумки. В его серых глазах постоянно поблёскивали лукавые огоньки. Не проходило дня, чтобы Глеб чего-нибудь не придумал. Поэтому, что бы ни случилось, во всём обвиняли Глеба.
Наутро дядя Коля проверил вещи на скамейке. Там не оказалось бутылки, оставленной Павлей. Все начали издеваться над Павлей и говорить, что он струсил, не добежал до оврага, вернулся, а бутылку выбросил по дороге. Но Павля сразу догадался, в чём дело, и пригрозил:
— Ну, погоди, Глеб, ты у меня поплачешь!
Глеб промолчал, но меня не выдал.
В тот же день Павля поймал Глеба в купальне, несколько раз окунул с головой, потом связал в тугой узел глебовские брюки и намочил их в воде. Глеб долго развязывал брюки зубами. В жёваных брюках Глеб выглядел жалко. Это было обидно, потому что на даче в Рёвнах жили с матерью две сестры-гимназистки Карелины из Орла. Старшая сестра, Люба, всё время читала, прячась в глухих углах парка. Щёки у неё горели. Светлые волосы всегда были растрёпаны. Около скамеек, где она сидела, мы постоянно находили чёрные ленты, которые Люба теряла из своих кос.
Младшая сестра Саша, капризная и насмешливая, нравилась Глебу. Сейчас ему немыслимо было появиться перед ней в измятых брюках. Я чувствовал себя виноватым перед Глебом и упросил маму разгладить глебовские брюки. В разглаженных брюках Глеб тотчас приобрёл прежний легкомысленный вид.
Не было ничего особенного в ночной беготне по парку, но я долго помнил об этом. Я вспоминал волны липового цвета, хлынувшие в лицо, крик выпи, всю эту ночь, роящуюся звёздами и полную отзвуков веселья.
Мне иногда казалось в то лето, что на земле почти не осталось места для человеческого горя.
Но вскоре после именин я поколебался в этом.
Около нашей дачи я увидел босого мальчика в рваном армячке. Мальчик принёс продавать землянику. От него пахло ягодами и дымом. Он попросил за кувшин земляники гривенник, но мама дала ему двадцать копеек и кусок пирога.
Мальчик стоял потупясь и чесал одной босой ногой другую. Он сунул пирог за пазуху и молчал. — Ты чей? — спросила его мама.
— Аниськин, — ответил он неуверенно.
— Чего же ты не ешь пирог?
— Это мамке, — сказал он сипло, не подымая глаз. — Она недужная. Возила лес, брюхо надорвала.
— А отец где?
— Помер.
Мальчик шмыгнул носом, отступил и бросился бежать. Он испуганно оглядывался и зажимал рукой пазуху, чтобы не потерять пирог.
Я долго не мог забыть этого белоголового мальчика и втайне осуждал маму. Она откупилась от укоров совести пирогом и двугривенным. Я хорошо понимал это. Понимал, что горькая несправедливость требует иных поступков, чем жалкие подачки. Но как её уничтожить, эту несправедливость, — а она всё чаще и чаще встречалась мне в жизни, — я ещё не знал.
Мы часто слышали споры за чайным столом между отцом и дядей Колей. Они спорили о будущем русского народа. Дядя Коля доказывал, что счастье народа зависит от просвещения. Отец считал, что счастье принесёт революция. В споры вмешался Павля. Он называл себя народником. Однажды его даже чуть не исключили из академии за речь на студенческой сходке. Володя Румянцев помалкивал, но потом говорил нам, мальчикам, что ни отец, ни дядя Коля, ни Павля совершенно ничего не понимают.
— А вы понимаете? — спрашивали мы его.
— Ни черта! — с удовольствием отвечал Володя. — И не желаю понимать. Люблю Россию — и баста!
Володя Румянцев был братом любимого товарища дяди Коли по брянскому арсеналу, капитана Румянцева.
Володя был глуховат. В рыжей его бороде торчало сено — он ночевал на сеновале. Он презирал всякие жизненные удобства. Под голову вместо подушки Володя подкладывал свёрнутую студенческую тужурку. Ходил он, загребая ногами, говорил невнятно. Под тужуркой носил линялую синюю косоворотку и подпоясывал её чёрным шёлковым шнурком с кистями.
Руки у Володи всегда были сожжены проявителями и фиксажами — Володя занимался фотографией. Человек он был предприимчивый. Он заключил соглашение с московской литографией Шерера и Набгольца — ездил летом по разным глухим городкам, снимал достопримечательности, а литография издавала открытки с видами городов по этим Володиным снимкам. Открытки эти продавались в книжных киосках на вокзалах.
Нам нравилось это Володино занятие. Он часто исчезал из Рёвен на несколько дней, а потом возвращался и рассказывал, что был то в Ефремове, то в Ельце, то в Липецке.
— Вот это житуха, господа гимназисты! — говорил он, сидя в купальне и намыливая рыжую голову. — Третьего дня я переплывал Оку, вчера — Мокшу, а сегодня — Рёвну.
Он заразил нас любовью к провинциальной России. Он превосходно знал её — знал ярмарки, монастыри, исторические усадьбы, обычаи. Он ездил в Тарханы, на родину Лермонтова, в усадьбу Фета около Курска, в Лебедянь на конскую ярмарку, на остров Валаам и на поле Куликовской битвы.
Всюду у него были какие-то приятельницы-старушки, бывшие учительницы и чиновницы. Он останавливался у них. Они кормили его щами и пирогами с рыбой, а Володя в благодарность учил старушечьих канареек насвистывать польку или дарил старушкам суперфосфат — подсыпать в вазоны с геранью, чтобы вырастить на диво соседям огромные шарлаховые цветы.
Он не участвовал в спорах о судьбах России, но вмешивался в тех случаях, когда разговор заходил о тамбовской ветчине, рязанских мороженых яблоках или волжской стерляди. В знании этих вещей никто не мог тягаться с Володей. Дядя Коля насмешливо говорил, что один только Володя Румянцев знает, почём лапти в Кинешме и сколько стоит фунт куриного пуха в Калязине.
Однажды Володя Румянцев ездил в Орёл и привёз нам печальное известие.
Мы играли в крокет около дачи. Увлечение крокетом было всеобщее. Часто игра затягивалась до темноты. Тогда на крокетную площадку выносили лампы.
Нигде так не ссорились, как на крокете. Особенно со старшим моим братом Борей. Он играл хорошо и быстро становился «разбойником». Тогда он крокировал наши шары и загонял их так далеко, что подчас мы их вовсе не находили. Мы злились и, когда Боря целился, бормотали: «Чёрт под руку, жаба в рот!» Это заклинание иногда помогало, и Боря промахивался.
Ссорились мы и с Глебом. Когда Глеб играл против Саши, он всегда мазал и нарочно проигрывал, чтобы доставить удовольствие этой девчонке. А играя с Сашей против нас, показывал чудеса ловкости и нахальства и всегда выигрывал. Обычно на крокете собиралось всё дачное общество. Даже обе собаки дяди Коли, Мордан и Четвертак, прибегали посмотреть на крокет, но предусмотрительно ложились за соснами, чтобы не подвёртываться под шары.
В это утро на крокетной площадке было, как всегда, очень шумно. Потом послышался стук колёс. К даче дяди Коли подкатил тарантас. Кто-то крикнул: «Володя Румянцев приехал!» Никто не обратил на это внимания: все привыкли к частым отъездам и возвращениям Володи.
Через минуту появился Володя. Он шёл к нам в пыльном балахоне, в сапогах. Лицо у него было сморщено, будто он собирался заплакать. В руке он держал газету.
— Что такое? — испуганно спросил его дядя Коля.
— Чехов умер.
Володя повернулся и пошёл обратно на дачу.
Мы побежали за ним. Дядя Коля отобрал у Володи газету, прочёл её, бросил на стол и ушёл к себе в комнату. Встревоженная тётя Маруся ушла вслед за ним. Павля снял пенсне и долго протирал его носовым платком.
— Костик, — сказала мне мама, — пойди на реку, позови папу. Пусть хоть сейчас он бросит эту свою рыбную ловлю.
Она сказала это так, будто отец уже мог знать о смерти Чехова, но по легкомыслию своему не придавал этому значения и не огорчался.
Я обиделся за отца, но всё же пошёл на реку. Со мной пошёл и Глеб Афанасьев. Он неожиданно стал очень серьёзным.
— Да, Костик!.. — сказал он мне по дороге и тяжело вздохнул.
Я сказал отцу, что умер Чехов. Отец сразу осунулся и сгорбился.
— Ну вот, — сказал он растерянно, — как же это так… Не думал я, что переживу Чехова…
Мы возвращались мимо крокетной площадки. На ней валялись брошенные молотки и шары. В липах шумели птицы, сквозило солнце, падало зелёными пятнами на траву.
Я уже читал Чехова и очень его любил. Я шёл и думал, что такие люди, как Чехов, никогда не должны умирать.
Через два дня Володя Румянцев уехал в Москву на похороны Чехова. Мы: провожали его до станции Синезёрки. Володя вёз корзину с цветами, чтобы положить их на чеховскую могилу. Это были обыкновенные полевые цветы. Мы собрали их в лугах и в лесу. Мама упаковала их, переложила сырым мхом и прикрыла мокрой холстиной. Мы старались нарвать побольше деревенских цветов, потому что были уверены, что их любил Чехов. Мы собрали много купены, гвоздики, золототысячника и ромашки. Только тётя Маруся нарезала в парке немного жасмина.
Поезд отошёл вечером. Из Синезёрок мы возвращались в Рёвны пешком и пришли домой только на рассвете. Молодой месяц низко висел над лесом, и нежный его свет блестел в дождевых лужах. Недавно прошёл дождь. Пахло мокрой травой. В парке куковала запоздалая кукушка. Потом луна зашла, загорелись звёзды, но их скоро закрыл рассветный туман. Он долго шуршал, стекая с кустов, пока не взошло и не пригрело землю спокойное солнце.