Весь следующий день Гарт ждал бури, но она не пришла. Вопреки обыкновению, Гарта радовало, что не он один ждёт ветра, а ждёт вместе с ним весь город.
На сигнальной мачте Павловского мыса с рассвета висел штормовой сигнал — чёрный конус и чёрный квадрат. Сигнал означал приближение бури с норд-оста.
Каждый ждал шторм по-своему. Рыбаки торопились поставить на якоря смолёные байды. Перевозчики угоняли шлюпки в тихие затоны, где качались на воде щепки и мандариновые корки. Голубые военные корабли крепче швартовались к красным плавучим бочкам. С Северной стороны шныряли катера, спеша перебросить домой из города хлеб и бензин, сахар и картошку.
Серебряные гидропланы прятались в ангары, как пчёлы заползают в улей. Маячные сторожа протирали суконками толстые линзы фонарей. Школьники клеили змеев. Хозяйки законопачивали бумагой щели в окнах. Одни только дворники ничего не делали, хотя и ждали ветра с гораздо большим нетерпением, чем остальные обитатели города. У дворников были свои соображения: ветер должен был вымести и продуть город насквозь с силой гигантского вентилятора.
Днём Гарт, устав от работы и бесплодного ожидания бури, поехал на Северную сторону.
Это место он любил больше всего в Севастополе. В пещерах, выбитых в жёлтых сухих утёсах у берега бухты, жили рыбаки — загорелые оборванцы — с жёнами и полуголыми детьми. Пещеры были забиты фанерой. На ней то синими, то оранжевыми заплатами пылали рассохшиеся двери. Прозрачная вода набегала к порогам пещер, позванивая пустыми консервными жестянками. Серые сети и развешанная на канатах рваная роба дополняли пейзаж.
На заднем плане, за тонким лесом жёлтых мачт и свёрнутых парусов, похожих на полотняные листья бананов, за путаницей турецких балконов, разбитых черепичных крыш, колючей проволоки и высохших акаций, желтела степь, поросшая пыльной травой. По ней бродили равнодушные псы — старожилы и владетели этих рыбачьих и крепостных берегов.
Гарт сошёл с ялика на ветхую пристань. Седоусые перевозчики стояли около облупившихся шлюпок и угрюмо покрикивали в пространство:
— Кому в город? Зыба нет! Нет зыба! Да разве это зыб, товарищи?
Гарт любил смотреть на разнообразных пассажиров, садившихся в шлюпки. Но сегодня пассажиров почти не было. Сел унылый грек с миртовой веткой в руке, — должно быть, он принёс её с Братского кладбища. Грек с недоумением повертел ветку в руке и выбросил в воду. Села белобрысая девочка с чёрной мяукающей кошкой. Потом в шлюпку спрыгнул, насвистывая, молодой краснофлотец. Он споткнулся, густо покраснел и отвернулся ото всех с обиженным видом.
Пёстрые куры рылись в гнилых водорослях, выброшенных прибоем. На Северном рейде синели крейсера и миноносцы.
Шлюпка отчалила. Гарт пошёл в посёлок. Он заглядывал во все дворы. Почти в каждом он замечал интересные вещи. Дворы напоминали склады декораций. Казалось, лет сорок назад здесь под открытым небом ставилась весёлая пьеса из жизни пиратов. Театр уехал, а декорации — поломанные и живописные — остались на вечные времена. Они заросли татаркой, покрылись шершавой пылью и выгорели под черноморским солнцем.
Бельё на каменных оградах висело, как изорванные театральные костюмы. Их вывесил проветривать подслеповатый старик с чадящей трубкой.
Дети гоняли по крутым спускам железные обручи. Громкая эта игра свойственна всем широтам земного шара. Она осталась в наследство, вероятно, от доисторических времён, существовала с первых дней изобретения колеса.
Воздушные змеи косо дрожали в синеве и уходили, с жужжанием, в тень облаков.
На пустырях тоже валялись остатки театрального реквизита — разбитые кувшины, высохшие букеты и поломанные вёсла.
Стены старинных круглых фортов были наискось разрезаны тенью и солнцем. Сухая трава шелестела в бойницах.
Чайки с красными лапами сидели на чугунных шарах — пустых минах, изъеденных ржавчиной. Цвет ржавчины ничем не отличался от цвета птичьих лапок.
Гарт прислушивался к писку чаек и пытался подобрать для него созвучия в человеческой речи. Казалось, чайки тревожатся и спрашивают себя: «Чьи мы? Чьи мы?»
На крышах фортов были укреплены сигнальные мачты. Тонкие тросы поддерживали их и весь день ныли от ветра.
На мачтах шумели флаги. Гарт был уверен, что эти куски цветной материи пахнут, как выстиранное бельё. Недаром их неделями обдувал солёный ветер.
Вечером на мачтах загорались зелёные фонари, и казалось, что форты, как мониторы, неся сигнальные огни, тяжело шли в ночь навстречу невидимым вражеским эскадрам.
Эти давным-давно разоружённые форты остались на Северной стороне со времён Севастопольской обороны. Они придавали всему пейзажу облик старинного крепостного района, засыпанного вросшими в землю ядрами.
Крепостная жизнь привлекала Гарта. Он бы с наслаждением поселился в пустынных цитаделях. Бронзовые орудия и казематы мирно уживались здесь с играми детей, умыванием весёлых котят и геранью, доцветавшей в старых снарядных гильзах, набитых землёй.
Гарт пошёл вверх по шоссе, пока шум человеческих голосов не остановил его. Шум долетал из-за калитки, выкрашенной в синий цвет.
Гарт открыл калитку и смело вошёл во двор. Он поймал себя на мысли, что месяц назад он не сделал бы этого — не из робости, а попросту из отсутствия любопытства к людям.
Неловкость своего появления Гарт решил объяснить очень просто, — хотя бы узнать у хозяина, как пройти на Братское кладбище.
Во дворе около белой стены валялась килем вверх тяжёлая оранжевая лодка. Рядом стояло ведро со смолой. Часть днища была замазана липким дёгтем.
Человек, только что смоливший лодку, — тщедушный старик с косматыми бровями, — стоял, окружённый мальчишками, и держал в руке что-то беспомощно бившееся и издававшее болезненный писк.
Гарт с остротой зрения, никогда не изменявшей ему, заметил около стены ящик с масляными красками и сохнущий на стуле этюд. Он изображал происходившую здесь, видно, совсем недавно и чем-то прерванную сцену — старика, красящего оранжевую лодку.
Появление Гарта не произвело ни на мальчишек, ни на старика никакого впечатления.
Гарт подошёл и заглянул через головы мальчишек. Старик держал в руках воробья, залитого смолой. Смола капала с крыльев на брезентовые штаны старика, но он не замечал этого.
Старик поднял глаза на Гарта и крикнул, — Гарт понял, что старик глухой.
— Га! Видали? Как оно залетело в ведро с дёгтем, никак не пойму. Чи оно больное, чи слепое, — как вы думаете?
Глаза у старика были голубые, как у сибирского кота.
— Надо его обмыть керосином, — посоветовал Гарт.
— И тёплой водой! — крикнул мальчишка с суетливыми глазами. — Обязательно тёплой водой!
— Га? — снова крикнул старик и вопросительно посмотрел на Гарта. — Говорите крепче, потому я глухой ещё с революции пятого года. Адмиралу Чухнину надо сказать спасибо, барабанной шкуре, — через него я оглох.
Гарт насколько мог громко повторил совет о керосине.
— Так как же! — ответил старик. — Обязательно обмоем. Женщина пошла за керосином. Сейчас принесёт. Пусть живёт птичья душа.
Появление молодой женщины было стремительным. Она распахнула калитку, бурей ворвалась во двор и бросилась к старику. Из-за порывистости движений Гарт не успел её рассмотреть.
Первое, что он увидел, — это руки женщины, сильные и быстрые. Она взяла у старика воробья и решительно вытерла ему ватой, смоченной в керосине, крылья и лапы.
Воробей поднял веко, взглянул на женщину жёлтым глазом и забился у неё в руках.
— Какой дурак! — сказала женщина.
Глядя на руки женщины, Гарт догадался, что набросок маслом принадлежит ей. Голос почему-то окончательно убедил его в том, что перед ним художница.
Гарт посмотрел на женщину и вспомнил: когда он подымался сюда, то встретил её на шоссе.
Эта мимолётная встреча вызвала ощущение, будто он присутствует при завязке нового рассказа. Такое ощущение уже не раз бывало у Гарта. Оно всегда сопровождалось глухим волнением. Казалось, вот-вот в жизнь войдёт то, что Гарт называл счастьем: неожиданность, сила человеческих чувств, полоса заманчивых событий, внятный и мимолётный стук чужого и потому особенно прекрасного женского сердца. Но это только казалось.
Гарт считал, что способность к счастью — такой же редкий талант, как способность к музыке, живописи или революционной борьбе. Себя он считал обойдённым этим талантом.
У него не было ни сил, ни желания сживаться с чужой жизнью, а без этого, по мнению Гарта, счастье было немыслимо.
Гарт хорошо чувствовал себя только с мальчишками. Их восприятие мира ничем не отличалось от гартовского. Фантазия поддерживала существование большинства этих восторженных и худеньких людей.
Гарт посмотрел на женщину и отвернулся. Если бы его спросили, что он увидел, он бы ответил: свет.
Свет моря и воздуха, свет солнца и блеск, присущий человеческой радости и уму, — именно это Гарт увидел в глазах женщины. Она улыбнулась. Ничто так не передаёт чистоты человеческих помыслов, как улыбка.
Гарт решил уйти. Он боялся, что эта встреча, если её продлить, окончится тоской и тем сумбурным состоянием, когда человек перестаёт писать, думать и читать книги. А этого Гарт боялся больше всего.
Гарт взялся за ручку калитки.
— Вы куда? — спросила женщина.
Гарт остановился. Он досадливо посмотрел на женщину и не открыл калитки. Потом, вспоминая об этом, Гарт думал, что жизнь порой складывается совсем по-необыкновенному из-за сущих пустяков. Стоило ему пренебречь окликом, открыть калитку и выйти на пыльную дорогу — и ничего бы не случилось. Но, собственно говоря, и сейчас ничего не случилось.
— Вы в город? — спросила женщина.
— Да, — ответил Гарт. — Вы тоже будете переправляться в город?
— Конечно. Если вы не очень торопитесь, подождите меня. Я только соберу краски и кисти.
Гарт подождал. Он не представлял себе, о чём будет говорить с ней по дороге.
— Прощай, дед! — прокричала она старику, захлопывая ящик с красками. — Окончу тебя завтра. Сейчас я тороплюсь.
— Да как хотите! — крикнул старик. — Всё одно я инвалид, какая с меня людям польза! Малюйте себе на здоровье! А у меня есть забота — выхаживать того пацана!
Старик разжал ладонь и показал воробья.
По пути к пристани Гарт заметил, что женщина совсем не торопилась. Она шла медленно, часто останавливалась и смотрела на Севастополь, вздымавшийся над бухтами.
— Я знаю, кто вы такой, — сказала женщина, когда они спускались к бухте. — Зоя Юнге рассказывала мне о вас. Но ещё до этого я читала — не помню где, в каком-то журнале — ваши рассказы. Вы — Гарт, правда?
— Правда, — согласился Гарт.
Женщина назвала себя. Её звали Сметаниной.
Говорили о приближавшемся шторме. Сметанина взяла Гарта за рукав и показала на море. От молочной воды до зенита небесный свод был окрашен в сизый цвет. На нём гудел гидроплан, похожий на оловянную игрушку. Закатное солнце осветило рыжие овраги и жёлтые дома.
Вся Северная сторона предстала перед Гартом с резкой до боли в глазах стереоскопичностью. Угрюмое освещение отчётливо показало неизмеримость воздуха, лежавшего между домами и далёким планом предштормового неба.
Над берегами и морем властвовала тишина. Только гидроплан нарушал своим рокотом всеобщее оцепенение перед бурей.
— Вот так всегда перед норд-остами, — сказала Сметанина. — Нет никакой возможности передать это оцепенение красками. Очень, очень трудно.
Она вздохнула, подняла с земли осколок синей простой тарелки и спрятала его в карман пушистого жакета.
— Очень трудно, — повторила она после долгого молчания. — Я всегда работаю на открытом воздухе и устаю, как каменотёс. С этим стариком, с Дымченко, я бьюсь уже третий день. Очень добрый старик, очаковец.
— Очаковский рыбак? — спросил Гарт.
— Нет. Он участвовал в восстании на крейсере «Очаков». Помните Шмидта?
— Ах да, да, конечно, — спохватился Гарт.
Сметанина внимательно посмотрела на него.
— Вот Шмидт! — сказала она. — Почему вы все так мало пишете о человеческом мужестве? Шмидт — фантазёр, неудачник, но он человек громадного личного мужества. Дед Дымченко хорошо его знал. Он может рассказать вам о Шмидте много интересных вещей.
— К сожалению, я не умею разговаривать с людьми, — ответил смущённо Гарт.
— А вы пробовали?
Гарт промолчал. Он подумал, что за последние сутки ему навязали три темы для размышлений — о предсказателях погоды, боре и лейтенанте Шмидте.
«Ну что ж, — сказал про себя Гарт и вздохнул. — Посмотрим».
В шлюпке Гарт молчал. Перевозчик грёб стоя. Он лениво окунал вёсла в тихую воду.
Вечер медленно переходил в ночь. Она подымалась с востока сизым туманом.
Огни над водой горели по-разному. На востоке они сверкали напряжённо и остро. На западе они переливались в оранжевой воде серыми столбами, почти не давали света и казались зажжёнными только для украшения этих замедленных сумерек.
Прощаясь с Гартом на пристани, Сметанина пригласила его к себе. Ей было жаль Гарта. Безошибочным женским чутьём она поняла одиночество этого человека.
Юнге не было дома. Гарт долго ходил по комнате. За открытым окном окуналась в море Большая Медведица.
Прожитый день был громаден, утомителен. Гарт долго сидел за столом, но написал всего две-три строчки. Он начал рассказ о человеческом мужестве. Тема эта была для него ещё очень туманна.
В полночь над городом прокатился тяжёлый гул. Раскатистые удары, похожие на пушечный гром, с размаху били по железным крышам. Свистели ветки акаций. Начинался норд-ост.