Вода звенела, как бы падая в медный таз с головокружительной высоты.
Этот звук будил Гарта. Он вызывал представление о солнечных зайчиках и безоблачном небе.
Гарт поворачивал голову к окну, и предчувствие сбывалось: безветрие и бледная осень стояли над городом.
Город был похож на театральный макет, где с домов осы́палась позолота и только редкие её пятна остались на розовой штукатурке оград.
Город был полон осеннего сверкания. По утрам оно качалось над бухтами голубым серебрящимся дымом. В полдень оно подымалось к зениту жёлтым огнём, а вечером, окрашенное золотом облаков, оно долго боролось с блеском сигнальных фонарей, зажжённых на рейде.
Гарт бежал в Севастополь от промозглой московской осени. Он с содроганием вспоминал чёрные тучи, волокущие по крышам своё мокрое тряпьё, и сумрачные залы библиотек.
Всё это осталось позади.
Гарт был писателем. У своей фамилии Гартернберг он отбросил окончание, чтобы целиком слить себя со своими героями — бродягами и моряками, жившими в необыкновенных странах.
Герои Гарта носили короткие и загадочные фамилии. Все они, казалось, появились из тех легендарных времён, когда над морями стояла вечная жара, вражеские линейные корабли, сходясь к бою, приветствовали друг друга криками «ура» и пираты, шатаясь по океанам, веселились как черти.
Если принять во внимание, что Гарт жил в Советском Союзе, то не только содержание его рассказов, но и внешность этого писателя не могла не вызвать недоумения.
Гарт ходил в чёрном просторном костюме, строгом и скучном, как у английского священника. Только порыжевшие швы и заплаты говорили о тягостных днях одиночества и нищеты.
Жизнь Гарта была бесконечно печальной и горестной жизнью бродяги и отщепенца.
Как ребёнок зажимает в кармане единственную драгоценность — лодку, вырезанную из коры, или серебряную бумажку от конфеты, так Гарт прятал в себе весёлый мир выдумок о несуществующей жизни. Ему казалось, что всё вокруг враждебно этому миру. Чем насмешливее смотрели окружающие на выдумки Гарта, тем с большей, почти болезненной, любовью он охранял их от любопытства людей.
Гарт был тем, что принято называть «живым анахронизмом». Он выпал из своего времени. Внятный внутренний голос говорил, что пора просыпаться от пёстрых снов, что пересоздание мира требует жертв и борьбы, но Гарт отмахивался от этого голоса, как спящий от настойчивого зова.
Гарт не понимал, что революция даст жизни весёлое цветение и мудрость, о которых он так тосковал.
Гарт устал от прошлого, плохо сознавал настоящее, и, наконец, он не хотел ждать. Поэтому такая простая мысль никогда не приходила ему в голову.
Много времени спустя люди, близко наблюдавшие Гарта, начинали понимать доброту и талантливость этого заброшенного человека.
Первыми это поняли городские мальчишки. Сначала они преследовали Гарта свистом и кличкой «Недоверчивый». Но однажды Гарт остановился на улице около мальчишки со сломанным луком. С высоты своего роста Гарт нерешительно смотрел на слёзы, размазанные по худым детским щекам.
Потом он взял мальчишку за плечо и повёл в магазин «Динамо». Там он купил ему индейский лук из красного дерева с резиновой тетивой.
Весь тот день стрелы с куриными перьями на хвостах жужжали в жёлтом от известняка переулке. Ходить по переулку становилось опасно. Гарт нажил жестоких врагов — пронзительных хозяек с узлами бесцветных волос на затылке, проклинавших стрелы, мальчишку и писателя.
Ничто не распространяется так быстро среди детей, как слух о взрослом покровителе детских игр. Тогда дерзкие мысли о скучном характере родителей охватывают племя ребят.
Гарт был признан мальчишками своим негласным советником от Хрустальной бухты до Корабельной стороны и от Чёрной речки до Аполлоновой балки. Пожалуй, это событие было его первым столкновением с настоящей жизнью.
Несколько дней после этого он сидел в сухом саду и мастерил индейские луки для жадных и неспокойных ребят. Худые осы садились на тетиву и дрожали вместе с ней, разглядывая сутулую спину Гарта.
Гарт улыбался одними морщинами, сбегавшимися около воспалённых от чтения глаз.
В первые дни севастопольской жизни Гарт изучал топографию города.
Его радовала изорванность утёсистых берегов, путаница глубоких бухт и повороты выветренных лестниц. Он подолгу рассматривал каменистые дворы, полные кошек, сухой листвы, платанов и голубоватых рыбачьих сетей. Его поражал причудливый план города, спрятанного в синий шар неба и моря.
Потом у себя в комнате Гарт рисовал карты выдуманных им приморских городов — Саванны и Кастля — и отмечал места, где должны были произойти события из ещё не написанных рассказов.
Вода звенела, как бы падая в таз с головокружительной высоты, и разбудила Гарта. Это мылся за стеной его квартирный хозяин — весёлый и вспыльчивый старик Юнге.
В каждом городе есть свои чудаки и сумасшедшие. Юнге считался севастопольским чудаком. Он заведовал службой погоды в порту. Старик гордился своей профессией. Он любил повторять, что дело метеоролога заключается в том, чтобы растолковывать дуракам простой язык природы.
Гарт был рад, что поселился у этого шумного человека, дружившего с облаками и циклонами. Знание этих вещей было необходимо Гарту как писателю. А от старика можно было много узнать.
У Юнге была дочь Зоя — комсомолка и планеристка. Гарт ни разу её не видел. Зоя почти всё время жила в Коктебеле, где в тот год в сентябре шли, как обычно, планерные состязания.
Старик, уходя из дому, оставлял Гарту ключ от своей библиотеки.
Сегодня, как уже несколько дней подряд, Гарт погрузился в рваное кожаное кресло времён Севастопольской обороны. Он читал, засыпал, просыпался и снова перечитывал книги. Пыль роилась в солнечном луче.
Гарт много курил. Сухой дым подымался к потолку, завиваясь медленными кольцами. Так движется над материками антициклон.
Перелистывая метеорологические справочники, Гарт узнал о существовании грозового экватора и путях ураганов, о белых радугах и запахе юго-восточных ветров.
Сегодня Гарту повезло. В одной из книг он нашёл пожелтевшее английское письмо, помеченное 1854 годом и неизвестно как попавшее к Юнге. Гарт с трудом перевёл его. Язык письма был изыскан, но вместе с тем сдобрен хорошей дозой морского жаргона — того крепкого, как плевки, и безошибочного «сленга», каким изъясняются английские матросы и бродяги.
С упорством исследователя Гарт восстановил не только содержание письма, но и его историю. Письмо принадлежало офицеру английского флота Джона Эллиоту. Оно было написано в Балаклаве, где стояла в 1854 году, во время Севастопольской кампании, английская эскадра.
Я приведу здесь перевод письма в переработке Гарта. Гарт считал, что им найдено точное описание морского урагана.
«В августе 1831 года, как, вам известно, великий ураган, разразившийся в Вест-Индии, захватил своим крылом и Европу. Горячий воздух вторгся в наши широты. На берегах Средиземного и Чёрного морей наступила резкая жара, закончившаяся ливнями и тяжёлыми штормами.
Мне посчастливилось, если можно так выразиться, быть в то время на острове Барбадосе, где стоял наш фрегат «Стирлинг Кастль».
Этот цветущий остров лежит в начале пути вест-индийских ураганов и потому испытывает их наиболее сокрушительную ярость.
В связи с пережитым ураганом я имею сделать вам несколько замечаний. Быть может, они рассеют покров ужаса и таинственности, который окружает в представлении людей гремящие и стремительные перемещения обширных воздушных масс.
Одиннадцатого августа, в полночь, ветер в Барбадосе усилился до степени шторма. Молнии блистали непрерывно со всех румбов горизонта. Гром сотрясал океан до самого дна.
Мы стали на мёртвые якоря и приготовились встретить ураган. Он зарождался вблизи, в пучине неописуемо страшной и душной ночи.
Мы помнили печальную судьбу эскадры достославного адмирала Роднея. Она погибла от урагана у берегов Ямайки. Лучшие корабли — «Скарборо», «Барбадос» и «Феникс» разбились о скалы, а фрегат «Генри» был выброшен на берег в бухте Монтегю. До сих пор он служит дырявым жилищем для негров и приморского люда.
В два часа ночи шторм перешёл в ураган. К тому времени мне с большим трудом удалось съехать на берег, где я получил приют в доме престарелого полковника Нокса.
Гул ветра так изнурял наши нервы, что мы вынуждены были укрыться в каменном погребе, где полковник хранил вино и провиант. Едва мы сели за деревянный стол и зажгли свечи, как прибежал испуганный слуга и доложил, что верхняя часть дома обрушилась от ветра. Мы не слышали грохота обвала.
Из этого вы можете сделать заключение о чудовищном рёве бури в эту ночь.
Я выбежал на улицу, но вынужден был лечь и крепко держаться за каменную тумбу.
Я видел в те минуты, когда мне удавалось открыть глаза, величественное зрелище падения многих метеоров. Я не забуду этого во всю жизнь, или я буду проклят до самой могилы.
Метеоры летели не наискось, как это бывает всегда, а низвергались отвесно, пылая тёмно-красным мутным огнём. Вблизи земли они загорались белым светом, похожим на горение магния. Метеоры имели цилиндрическую форму. Они были похожи на круглое стекло, каким жители Антильских островов прикрывают от ветра пламя свечей.
Временами рёв ветра стихал и переходил в глухое мычание. Я пользовался этим, чтобы осмотреться. Мне это вполне удавалось, так как блистание молний продолжалось иногда по полминуты и дольше.
Мои попытки осмотреться вызывали в душе леденящий ужас. То, что открывалось моему взору в свете молний, было почти непостижимо.
Я видел, как качались от ветра стены домов, как летели, подобно осенним листьям, кровли и падали каменные ограды.
Но самым ужасным было зрелище садов. Ураган сорвал с них листву, и деревья яростно свистели голыми ветвями, как у нас, в Шотландии, в студёную зиму.
Океан бил в берега с такой силой, что земля дрожала на большом расстоянии от полосы прибоя.
Волны перелетали через утёс в семьдесят футов высотой. Ветер уносил ливень солёных брызг на много миль внутрь страны.
Это, между прочим, причинило большие неприятности майору Лекоку. У него в Брайхт-холле, в его поместье, были славные пресные пруды с прекрасными подводными растениями и королевскими сазанами. Ветер принёс в эти пруды столько воды из океана, что пруды засолились и рыба в них уснула.
Воздух во время урагана так густо насытился электричеством, что я был свидетелем, как у негра, привратника Кодрингтонской коллегии, искры сыпались из волос, будто из трубы паровой машины.
«Стирлинг Кастль» погиб. Его сорвало с якорей и разбило о мыс, носящий название «Каменная шкатулка».
Многие из жителей города, боясь оставаться в разрушающихся домах, добежали до крепостных фортов и спрятались под тяжёлыми пушками, укреплёнными на колёсных станках. Ветер сдвинул пушки с места и проволочил их на большое расстояние. Было искалечено много людей.
Страдали не только люди. После урагана берега острова покрылись множеством убитых и полумёртвых морских птиц и рыб.
Тем, кто находился вдали от этой мучительной картины, невозможно составить себе представление о жестоких страданиях жителей Барбадоса.
Я хочу обратить ваше внимание на то обстоятельство, что при первом ударе урагана в домах с треском полетели внутрь все оконные рамы.
Объяснить это явление нетрудно. Всякий ветер, а тем более ураган, бывает вызван неравномерным нагреванием воздуха в разных областях земли.
Разогревшийся воздух жидок. Он образует пустоту. В неё яростно устремляются со всех сторон потоки более холодного, плотного воздуха.
Равновесие воздушных масс нарушается. Происходит великое возмущение атмосферы и стремительные её перемещения.
Очевидно, обрушившийся на Барбадос ураган нёс плотный воздух, тогда как в домах сохранился ещё разрежённый воздух, стоявший над островом перед ураганом.
Воздух урагана молниеносно всосался в дома и выдавил рамы и двери, как газ выдавливает пробки из бутылок французского шипучего вина.
Нет надобности объяснять даже школьникам, что ветры не могут дуть одновременно на пространстве всего земного шара.
Всегда существует граница между областью, охваченной ветром, и областью, где ветер отсутствует или дует ветер противоположного направления. Сходясь, эти бурные воздушные реки вызывают взаимное трение, и в этом месте образуются вихри или воздушные водовороты.
Быстро усиливаясь и подчиняясь законам, впервые указанным учёным Довэ и нашим соотечественником, господином Ридом, эти вихри превращаются в ураганы и тифоны. Они мчатся с ужасающей силой над океанами и материками, сметая всё на своём пути.
Чрезвычайно любопытно, что ураганы под влиянием вращения Земли примерно на половине своего пути, как бы споткнувшись о невидимую преграду, поворачивают под прямым углом и медленно затихают на огромном расстоянии от места своего зарождения».
Многие факты из этого письма показались Гарту настолько интересными, что он решил прочесть перевод Юнге.
Гарт преодолел обычное смущение и постучал вечером в комнату метеоролога.
Юнге пил чай за столом, покрытым чёрной бархатной скатертью. На ней было множество рыжих пятен, говоривших о старости. Корки чёрствого хлеба валялись рядом с сухими лепестками жёлтых георгин. Цветы в вазах менялись только во время возвращений Зои. В остальное время они осыпались и наполняли комнату запахом гниющей воды и тления.
Гарт сдержанно осмотрелся. Комната очень подходила для любого из его рассказов.
Синие карты погоды на стенах были покрыты множеством стрелок, как бы пущенных армией весёлых мальчишек. Стрелки показывали движение ветров над Европой.
Рядом с картами при свете лампы Гарт увидел несколько картин. Они изображали различные виды облаков.
Облака всегда привлекали Гарта. Он любил эти плавучие материки, пропитанные влагой. Он мог часами рассматривать средневековые города кучевых туч, воздвигнутые на границах стратосферы, и стаи перистых облаков — летучих рыб, заснувших в зеленоватом небе.
Но больше всего он любил грозовые тучи, затмевающие солнце. Трещины молний взрывались в дыму и темноте урагана. Гарт прислушивался. Ливни приближались в молчании. Вода не плескала у прибрежных утёсов. Сухие травы стояли неподвижно, запутавшись в паутине. Только чайки метались с испуганным писком и искали в скалах забытые гнёзда.
Юнге налил Гарту стакан крепкого чая. Гарт неохотно оторвался от картин и сел к столу.
Рядом с ним на полках поблёскивали медью и стеклом метеорологические приборы.
Тогда как всё было покрыто пылью и носило следы холостяцкой жизни, приборы были начищены до солнечного блеска.
Гарт мельком взглянул на барограф. Кривая шла вниз. Барометр падал. Гарт, вздохнув, подумал, что наступает конец сухим и солнечным дням.
Не решаясь заговорить, он потянул к себе картушку старинного компаса. Чёрная многогранная звезда была окаймлена знакомыми и любимыми с детства словами: Nord, Ost, Süd и West.
Сколько раз Гарт представлял себе такую картушку, освещённую масляными лампами и светом Млечного Пути где-то там, по ту сторону экватора, где рыбы бьются о форштевни кораблей.
— Любуетесь? — спросил Юнге. В голосе его Гарт уловил лёгкую насмешку.
Гарт мельком взглянул на Юнге. Его синий морской китель был расстёгнут, под ним виднелась белоснежная сорочка. Голубоглазый старик добродушно смотрел на Гарта и постукивал пальцами по столу.
Гарт ничего не ответил. Он развернул рукопись и прочёл перевод о барбадосском урагане. Юнге слушал внимательно, прихлёбывая чай. Иногда он усмехался.
— Хорошее описание урагана, — сказал он спокойно. — Я понимаю, почему вы им заинтересовались; парусные корабли, поэтические названия, гул бури — всё это, конечно, прекрасно. На днях я перечитал ваши рассказы, достал их в Морской библиотеке. Но дело не в этом!
— А в чём же? — спросил оторопевший Гарт.
— Погодите. — Юнге прислушался.
В одном из приборов что-то жалобно зазвенело. Далеко на рейде тяжело стонал и взывал о помощи бакен-ревун. Значит, с моря подходила волна.
— Если бы я обладал вашим талантом, — сказал наконец Юнге, — я бы перевернул землю вверх дном. Вот, взгляните, — старик показал на барограф. — Идёт норд-ост, самый проклятый ветер на Чёрном море. Он называется «бора». Почему бы вам не заняться его изучением?
— Зачем? — спросил Гарт.
— Тут двумя словами не отделаешься. — Юнге встал и заходил по комнате. — Ураган в Барбадосе! Блестяще! Я не верю, что описал его сухопарый английский моряк. Описали его вы.
Юнге прищурил глаз и хитро посмотрел на Гарта. Тот отрицательно покачал головой.
— Ну, ладно. Поверим на слово. У вас дар необыкновенной выдумки. Почему вы не хотите выдумать что-нибудь такое, что поселит величайшее и радостное смятение среди моряков, если не среди всего человечества?
— Что я должен, по-вашему, выдумать для человечества? — спросил, раздражаясь, Гарт.
— Ну, хотя бы найдите способ уничтожать эти ураганы.
Гарт встал. Разговор начинал походить на издевательство.
Шутка привела Гарта в состояние холодного негодования.
— Я говорю серьёзно, — сказал Юнге. — Сначала выслушайте меня, а потом обижайтесь.
Он заставил Гарта сесть.
— Я бывший моряк. — Юнге придвинул Гарту коробку толстых папирос. — Курите и приготовьтесь слушать. Во время плаваний меня больше всего занимала погода. У вас, сухопутных, разговоры о погоде считаются признаком пошлости и дурного тона. Когда в так называемом обществе совершенно не о чем говорить, вы краснеете и бормочете несколько слов, что «вот, мол, идёт дождь» или «удивительно, какая стоит в этом году холодная весна». Окружающие смотрят на вас с сожалением, как на отпетого идиота. И они правы. Это действительно глупо. Такие разговоры я считаю насмешкой над сложными явлениями, происходящими в земной атмосфере. Если бы от погоды зависела ваша работа, жизнь и судьба ваших товарищей, как это бывает у моряков, вы бы не вели разговоры о ней так банально и невежественно. Поучитесь у рыбаков беседам на эту тему. Каждый рыбак расскажет вам о ветре или цвете неба такое, что вы закачаетесь!
— Я с большим уважением отношусь к явлениям природы, — заметил Гарт. — Поэтому я и перевёл письмо о барбадосском урагане.
— Вы долго рассматривали рисунки облаков. — Юнге осветил лампой пыльные картины. — Облака! — воскликнул он. — Вы знаете, что облака — это совершенно точные сигналы о погоде! Это небесная азбука Морзе. Всё дело в том, чтобы уметь её разбирать. Меня научили этому турки — опытные и смелые шкиперы.
Каждый год восьмого ноября по всем прибрежным городам Анатолии собираются в кофейнях старые моряки. Они пьют кофе, поглядывают на небо и совещаются, а к вечеру объявляют фелюжникам и контрабандистам предсказание погоды почти на всю зиму.
Так повторяется из года в год. Это прекрасная традиция. Ни одна метеорологическая станция не даёт таких верных прогнозов. Турки предсказывают по облакам.
В конце концов, это просто. Погода создаётся воздушными вихрями — циклонами и антициклонами. Каждый воздушный вихрь рождает свои облака. Ничто в мире не имеет такого великого разнообразия форм, как облака. Надо знать все оттенки их цвета, быстроту полёта над землёй, их высоту и плотность. Это сложное искусство. Почему бы вам не написать рассказ об этих турках, мастерах пагоды? Они заслуживают рассказа не меньше, чем расщепление атома.
Гарт сидел не двигаясь. Он не заметил наступившей тишины, потому что видел со всей остротой подлинного зрения грязную набережную турецкого городка, вымощенную вперемежку то булыжником, то старыми плитами из красного мрамора, зелёное море, дождь, грубые паруса и стариков, читающих, как раскрытую древнюю книгу, свиток туч, несущихся над Чёрным морем, над этим неспокойным Кара-Денизом.
— Подумайте, — сказал Юнге. — А теперь вернёмся к барбадосскому урагану. Меня считают чудаком. Эта слава ходит за мною по пятам тридцать лет.
Тридцать лет назад я осмелился высказать мысль, что все ураганы одинаковы, где бы они ни случались. Разнятся они только в силе. Причины их возникновения — циклоны и антициклоны — всюду те же: ив Вест-Индии, и в Жёлтом море, и у нас. Такой вот барбадосский ураган вы можете увидеть на Чёрном море. Конечно, он не будет так жесток и поэтичен, как в тропиках. Нет надобности плавать с тропики, чтобы познакомиться с ураганами. Вы можете их изучить, стоя у мола в Одесском порту. За эти дерзкие мысли старые хрипуны-капитаны объявили меня сумасшедшим.
— Вы, кажется, обещали, — напомнил Гарт, — рассказать о способе уничтожения ураганов.
— Я к этому и подбираюсь. У нас на Чёрном море есть несколько местных ветров. Они не подчиняются общим законам, и это дало повод капитанам смеяться над моими мыслями. Самый ужасный из местных ветров — новороссийская бора.
Гарт кивнул головой. Всё, что рассказал Юнге о новороссийской боре, представилось Гарту в виде обрывков ещё не написанного рассказа. До Гарта голос Юнге доносился издалека, будто из-за запертой двери.
Привёл в себя Гарта телефонный звонок и сердитый голос Юнге.
— Какая телеграмма? — спросил Юнге. — Относительно штормовых сигналов? Не поднимайте тарарам. Я сейчас приеду.
Состояние глубокой задумчивости, которое пережил Гарт во время рассказа Юнге, случалось с ним часто. Может быть, ему он в значительной мере был обязан своими рассказами. Он записывал всё, что узнавал и думал в таком состоянии, не полагаясь на память.
Я видел некоторые записи Гарта, не предназначенные для печати. Иногда они были интереснее его напечатанных рассказов. Правда, в них отсутствовала выдумка. Но её заменял необыкновенный, присущий Гарту, подбор реальных, даже на первый взгляд скучных фактов.
Запись Гарта о новороссийской боре была коротка.
Впервые наши моряки узнали, что такое черноморская бора, в 1848 году. Это было через десять лет после основания на берегу Цемесской бухты, у подножия тёмных и безлесных гор, Новороссийского укрепления.
В августе этого года бора разметала в Новороссийске эскадру адмирала Юрьева и потопила несколько кораблей. Особенно трагичной была гибель «Струи».
Окрестности Новороссийска отличаются жалкой растительностью. Бора калечит и убивает всё. Выживает только сухая трава и кусты колючего держидерева.
Как начинается бора? Над голым хребтом Варада показываются белые клочья облаков. Они похожи на рваную вату. Облака переваливают через хребет и падают к морю, но никогда до него не доходят. На половине горного склона они растворяются в воздухе.
Первые порывы ветра бьют по палубам кораблей. В море взвиваются смерчи. Ветер быстро набирает полную силу, и через два-три часа жестокий ураган уже хлещет с гор на бухту и город.
Он подымает воду в заливе и несёт её ливнями на дома. Море клокочет, как бы пытаясь взорваться. Ветер швыряет увесистые камни, сбрасывает под откосы товарные поезда, свёртывает в тонкие трубки железные крыши, качает стены домов.
Бора дует при ясном небе. Зимой она всегда сопровождается крепким морозом.
Корабли превращаются в глыбы льда. Лёд, срываясь со снастей, калечит и убивает матросов. Он закупоривает наглухо двери домов. Он забивает печные трубы. Во время боры жители города страдают от жестокого холода. Человек, застигнутый борой на улице, катится по ветру, пока не задержится у какого-нибудь препятствия.
Один из моряков эскадры Юрьева писал о боре:
«Матросы, обрубая лёд, сменялись беспрерывно, язвимые в лицо морозной водяной пылью. Платье на них леденело. Тело ныло от боли. На корабле из-за оглушительного свиста ветра и треска снастей не было никакой возможности отдавать приказания. Мы не слышали даже пушечных выстрелов с соседних судов, моливших о помощи.
Залив покрылся мрачною мглою. Сквозь неё никакое зрение не могло разобрать предметов даже в нескольких саженях. Иногда только в зените был виден клок чистого неба.
Ночью от густоты воздуха и невыразимой быстроты его течения звёзды как бы дёргались в небе.
Двое суток мы находились в авральной работе. Мы сбивали лёд ломами, раскалённым железом, обливали его кипятком. Тонкие снасти превращались в ледяные брёвна.
Когда ураган достиг наивысшего напряжения, мы обрубили реи, утлегарь и весь такелаж на мачтах, но это нисколько не помогло. Хотели выбросить за борт пушки, но и это сделать было невозможно, — пушки вместе со станками приросли к палубам, образуя глыбы льда.
Волны свободно ходили через корабль».
Эскадра Юрьева погибла оттого, что лопнули все железные якорные цепи. Корабли были разбиты о подводные камни.
С тех пор некоторые капитаны, застигнутые борой, начали отдавать якоря не на цепях, а на пеньковых канатах. Железные цепи делались слишком хрупкими от жестокого мороза — неизменного спутника боры — и легко ломались на перегибах около клюзов.
Эскадра погибла, разбившись о берега. Только один корабль «Струя» потонул среди залива, не выдержав тяжести наросшего льда.
Он стоял, закрепив якорную цепь за бочку. Он не успел вовремя расклепать её, чтобы ветром его могло выбросить на берег. Тогда часть людей могла бы спастись.
В газетах того времени много писали о судьбе этого корабля:
«Когда мрак бывшей бури прочистился, на месте, где стоял несчастный корабль, виднелась только верхушка мачты с реей, как крест над влажной и холодной могилой пятидесяти человек».
«В конце августа на Севастопольский рейд был приведён кузов корабля „Струя“, поднятый со дна в заливе Новороссийском. Нельзя высказать того, что мы чувствовали, остановясь на шканцах корабля, растерзанного борой.
О, сколько дум и сколько чувств прекрасных
Не имут слов, глагола не найдут!»
«На этом корабле погибли отличные матросы. Они были обстреляны пулями черкесскими и ядрами арабскими, закопчены солнцем Африки, закалены в водах Нила и Иордана. Судьба их — одно из самых печальных происшествий на Чёрном море».
После 1848 года во время боры в Новороссийске погибло много рыбачьих шхун, пароходов и даже военных кораблей.
Несколько слов о цвете этой бури. Все бури имеют свой цвет горизонта, воды и неба.
При боре небо блистает холодной синевой. Горизонт покрыт мглой свинцового цвета. Небольшие клочья белых облаков пролетают над самыми мачтами. Воздух режет кожу как бы осколками льда. Все краски кажутся совершенно свежими, ещё не просохшими. Маяки светят ярче, чем всегда».
Это всё, что Гарт записал после разговора с Юнге. Очевидно, старик читал ему выдержки из книги и газет и вообще говорил очень много. Запись Гарта напоминает короткий конспект обширного исследования о боре.
Гарт проводил Юнге до пристани. Старик на моторном катере уехал на метеорологическую станцию подымать свои штормовые сигналы.
По дороге на пристань, на улицах, освещённых только из окон и потому немного таинственных, Юнге рассказал наконец Гарту свою, на первый взгляд сумасшедшую, идею об уничтожении новороссийской боры.
Чтобы понять мысль Юнге, Гарт должен был точно представить себе карту Новороссийской бухты.
За хребтом Варада, замыкающим бухту, лежит высокая долина, похожая на громадную чашу. Она открыта к северу и защищена горами с юга. Поэтому в ней всегда собирается холодный и плотный северный воздух.
Он медленно накапливается, ползёт вверх, доходит до гребня Варада и начинает переливаться вниз, в сторону Новороссийска. В Новороссийске воздух тёплый и разрежённый. Холодный воздух из долины обрушивается всей тяжестью на Новороссийскую бухту, как в пустой сосуд.
Начинает действовать гигантский воздушный водопад — бора. Он прекращается не раньше, чем воздух по обе стороны хребта приобретёт одинаковую плотность.
— Ну как? — спросил Юнге. — Вы не догадываетесь, какую пустяковую вещь надо проделать, чтобы уничтожить бору?
Гарт пожал плечами.
— Очень просто, — сказал Юнге. — Надо прорыть у подошвы хребта два-три туннеля. Они дадут постоянный и незаметный сток холодного воздуха из долины в бухту, и бора кончится на вечные времена. Напишите о боре так, как вы умеете писать о всяческих невероятных происшествиях. Нанесите удар по нелепостям природы. Мы добьёмся, что туннели пророют. На одном из них будет высечено ваше имя и надпись над ним: «От благодарных моряков всего мира».
Юнге засмеялся. Гарт молчал.
— Ну как же? — спросил, ещё не отсмеявшись, Юнге.
— Я подумаю, — ответил Гарт.
Они попрощались. Гарт пошёл домой. Он не мог собрать разбежавшихся мыслей. Разговор с Юнге вызвал смятение.
«Почему?» — спрашивал себя Гарт, злился и не мог найти ответа. О чём они говорили? О самых обыденных вещах — циклонах, боре, облаках и турках. В этом не был ничего особенного, а самый разговор был даже беспорядочен и длинен.
Только у себя в саду Гарт понял причину волнения. Ветер шумел в сухих айлантах и акациях. За открытым окном соседнего дома, в закоулке, обнесённом ветхой балюстрадой, слышались голоса.
Впервые Гарту захотелось подслушать чужой разговор. После беседы с Юнге он ждал от каждой встречи с людьми неожиданных открытий.
Гарт посмотрел на небо. Звёзды бились и сверкали серебряной чешуёй, как бьётся в сетях пойманная камса.
С моря неслись облака, лёгкие, как туман. Около облаков звёзды сверкали сильнее, чем на чистом небе. Они переливались белым, синим и желтоватым огнём. Гарт не знал, что это предвещает бурю.
Гарт устал и крепко уснул этой ночью. Он не слышал, как ветер прошумел над городом, и не видел лёгких теней, посетивших его комнату на одно мгновение. Это пролетели за окном в свете поздней луны ломкие листья платанов. Тень листьев пробежала по книгам, забытым на столе, по начатому рассказу и по усталому лицу спящего Гарта.