ГЛАВА IV
Пребывание в порте Св. Петра и Павла
1805 год. Июнь. По прибытии нашем в Петропавловск нашли мы там два судна: «Феодосию» — казённый транспорт, коим командовал штурман Астафьев, и «Марию», судно [119] принадлежащее Американской Компании. Астафьев пришёл из Охотска в октябре прошедшего года с провиантом для камчатского батальона, и живущих там казаков. Его судно было новое и первое российское, оснащенное, как бриг, в здешнем море. Прежде плавали на одних галиотах. «Мария» также новое судно, спущенное со стапеля прошедшего лета. И оно оснащено было по образу брига, однако ни построением, ни вооружением не могло равняться с «Феодосиею». Вскоре по выходе из Охотска оказалась в нём столь сильная течь, что командовавший оным лейтенант Машин почитал опасным продолжать к Кадьяку, по назначению, своё плавание, и принуждённым нашёлся зайти в Петропавловск, куда и прибыл он в сентябре прошедшего года несколькими днями после нашего отплытия в Японию. Лейтенант Машин принят Компаниею недавно вместе с тремя другими флотскими офицерами Сукиным, Карпинским и Борисовым. Последние отправились из Охотска в Кадьяк на компанейском судне «Елизавете» не многими неделями прежде Машина, но не могли, так же как и сей, достигнуть назначенного места. Они принуждены были зайти в Уналашку и провести там всю зиму. Не имев ни спокойного жилища, ни здоровой пищи и ничего другого, чтобы хотя несколько облегчило их неприятное положение во время продолжительной зимы на сём острове, не можно было им предохранить людей своих от цынготной болезни, от которой померло лучших восемь матросов. Сия болезнь столько обыкновенна на кораблях Американской [120] Компании, что во всякое плавание многие бывают жертвою оный. Если сравнить число отправляющихся из Охотска промышленников на Кадьяк с числом возвращающихся обратно, то легко удостовериться можно в сей истинне.
Баснословные расказы о удобоприобретении богатства привлекают промышленников на суда Компании, и они охотно пускаются в Америку, где ожидает их бедственная жизнь. Большая часть там умирает; весьма немногие достигают сего счастья, чтобы возвратиться к пределам России, и из тех не всем удаётся достигнуть цели желания то есть возвратиться на свою родину. Одни искусные ремесленники или те из промышленников, которым приказчики Компании уделяют часть своей беспредельной власти, ведут жизнь несколько сносную, но сие самое размножение корыстолюбивых властителей вящще усугубляет иго рабства природных жителей островов Алеутских и Кадьяка.
На Кадьяке, Уналашке и Ситке я не был, но судя по всему виденному мною на судне «Марии», и слышанному от людей, бывавших там и достойных всякой доверенности, об учреждениях Компании в их американских селениях, ясно представить себе можно бедственное состояние живущих в её владениях[1]. Самой [121] прекраснейшей ущедрённой всеми дарами природы земли будет убегать каждый, если господствует в ней незаконная власть единого и грубого человека, и где нельзя ожидать никакого правосудия. Захочет ли какой-нибудь порядочной человек избрать для себя местом жилища Никагиву или Тонга-табу, хотя на сих островах климат отменно здоров и все жизненные потребности в изобилии. Но что в сравнении с сими островами Ситка, Кадьяк и Уналишка? Тюлений [122] жир и мясо сивучей составляют там самую вкусную пищу. Ничто не ограничивает здесь власти приказчиков, а потому собственность и личная безопасность существовать там не могут. Главный приказчик Компании в Америке есть самовластный повелитель над всеми жителями земель, лежащих между 57° и 61° широты, и 130° и 190° долготы западной, с присовокуплением к тому гряды Алеутских островов. Год от году уменьшающееся число островитян и бедное состояние всех там живущих доказывают неоспоримо, что со времени овладения россиянами сими землями управляли оными люди, ревновавшие единственно к выгоде Компании, или лучше сказать своей собственной.
Лейтенант Давыдов в бытность свою на Алеутских островах, на Кадьяке и на северо-западных берегах Америки, собрал весьма важные известия о тамошних владениях Компании. Он сообщил мне из оных выписку об отношениях островитян к их покорителям. Г-н Давыдов имеет намерение издать в свет сии примечания по прибытии своём в С.-Петербург; и так сия любопытства достойная книга обнаружит обращение приказчиков Компании с бедными островитянами, которое должно возбудить в каждом сострадание[2]. Здесь намерен я упомянуть кратко об участи 70 человек, находившихся матросами [123] на судне «Марии», дабы показать, с каким равнодушным беспечием небрегут даже о жизни и своих соотечественников.
Судно в 150 тонн, каково было судно «Мария», хотя и не имело бы великого груза, крайне тесно для 70 человек, не причисляя к тому начальника, офицеров, приказчиков и других пассажиров, но сие было с полным грузом. Больные, коих на судне было 20 человек, с трудностью уместились, следовательно, для 50 здоровых не оставалось уже места под палубою. Они должны были или спать на палубе, что по тамошнему суровому климату крайне вредно для здоровья, или ложиться внизу вместе с больными один на другого. Коек совсем не имели и по недостатку места иметь не могли. Каждый ложился, где попалось, во всём своём платье, которое показывало величайшую бедность. Все они покрыты были рубищами и жили в великой нечистоте. На некоторых только видел я рубахи, а прочие одеты были, невзирая на теплоту июня, в замаранных разорванных шубах. Почти все имели небритые бороды, лицо и руки немытые.
Мы осмотрели больных сего судна. В каком гибельном и жалком состоянии нашли мы сих несчастных! Цынготные и застарелые венерические раны казались у большей части неизлеченными, хотя и находились они на берегу уже 10 месяцов и пользуемы были петропавловским лекарем. Теперь следовало перевести их с великими трудностями в другие места, где ожидает их не лучший жребий.
[124] Я любопытствовал узнать, какою пищею кормят больных на судне. Мне показали две бочки солонины для них назначенной, но едва открыли одну из них, вдруг распространилось такое зловоние, что я принуждён был тотчас от них удалиться. Сии две бочки солонины и несколько мешков чёрных сухарей, покрытых плесенью, долженствовали служить единственным подкреплением 20 больных, которых было столько на судне «Марии» ещё до отхода оного из Петропавловского порта. Осведомясь о пище больных, нельзя было не полюбопытствовать, чем кормятся здоровые. Главную сих последних пищу составляют тюлений жир и сушёное сивучье мясо; юколы или сушёной рыбы берут с собою малое количество. Вместо сухарей употребляют ржаную муку, разведённую водою[3], да и то не каждый день. Горячего вина, сего целительного напитка в туманном и холодном море, не дают промышленникам вовсе.
Если бы вступающие в службу Компании промышленники были одни негодяи, нимало о себе не думающие, то и в таком случае человечество, общая и частная польза требовали бы пещися о сохранении их здоровья и жизни. Сии люди нанимаются из прибыли, но, конечно, не для того, чтобы быть неминуемою жертвою голода и жестоких болезней. Промышленники не суть преступники, но если бы они и были таковыми, то, верно, уже прежде сего наказаны. Никакой закон не налагает на преступника вторичного наказания, кольми же паче жесточайшего [125] нежели первое. Положим, что каждой промышленник есть злодей, и что благосостояние Сибири требует, чтобы она была освобождена от сих вредных людей, как то утверждают некоторые, в таком случае да позволено будет спросить: не бесчеловечно ли допускать, чтоб сии злодеи угнетали и мучили невинных американцев и островитян, и без того уже всего лишившихся? Всякий промышленник, хотя сам совершенный раб приказчика Компании, может тиранить природного американца и островитанина, без малейшего за то взыскания. Итак, ежели справедливо, что из Сибири одни только преступники в промышленники Компании вступают, то при настоящем малолюдстве сего края, не спасительно ли для островитян и американцев, да и не полезно ли для самой Компании было бы, если бы запретить ей отправлять промышленников на острова и в Америку из Охотска? Если установится судоходство между портами Балтийского моря и Камчаткою, и нашею Америкою, польза чего, кажется, первым опытом уже довольно доказана, тогда выгоднее бы было посылать промышленников на Кадьяк из Балтийских портов. Сии люди могли бы в продолжение мореплавания сделаться искусными матросами; они должны быть избраны из людей лучшего поведения, в случае ж примеченных во время кампании в некоторых из них худых свойств, начальник судна мог бы таковых привозить обратно, дабы там не оставались люди развратных нравов. Выслужившим урочные годы промышленникам должно быть позволено возвращаться на сих судах в Россию, с приобретённым ими имуществом. Ныне встречают [126] они различные в том препятствия; ежели они и возвратятся в Охотск, то нередко лишаются там всего ими приобретённого; ибо не могши выехать оттуда, не окончив счетов своих с приказчиками Компании, они от праздности начинают там мотать, находя к тому тем более удобности, что купцы им верят в долг насчёт денег, которые они должны получить, и таким образом случается, что некоторые из них при конце расчётов не только ничего не получают, но ещё остаются должными. От сего происходит, что сии бедные люди, если и помышляли по многолетнем своём странствовании возвратиться на родину с малым имуществом, с трудом и горем приобретённым, чтобы провести остаток жизни в покое со своими родственниками, должны по сделании новых долгов, опять вступить в службу Компании. Но если бы они могли возвращаться прямо в Петербург, тогда не только скорее совершили бы свой путь, но и требования их были бы удовлетворены немедленно, и чрез то приохотили бы и других вступать в службу Компании.
Матрос, или так называемый промышленник, находящийся в услужении Компании, ведёт, как уже сказано, жизнь крайне бедственную. Он терпит нужду в платье, белье, во всех потребностях и в необходимых средствах к сохранению здоровья. Трудно и самому здоровому человеку перенести таковые во всём недостатки в толь суровом и туманном климате. Весьма часто даже и воды недостаёт. Водяные бочки [127] скрепляются вообще деревянными обручами, а потому недолго держатся и нередко вытекают; сверх сего и количество оных бывает так мало, что если случится плавание хотя несколько продолжительнее, нежели предполагали, тогда претерпевают наконец крайнюю в воде нужду. При нас пришло в Петропавловский порт малое компанейское судно из Уналашки. Оно было в пути пять недель, и в последние дни не имело воды почти вовсе; в одной только бочке осталось на два дюйма, как там говорят, что составляло не более 10 или 12 кружек.
Промышленики ведут такую бедную жизнь не на судах только; на берегу положение их не менее жалостно. По недостатку строений, они по большей части живут в юртах то есть в подземельных, весьма вредных жилищах и терпят такой же недостаток в здоровой пище, как и на море. Даже соли, сей необходимейшей приправы яств наших, часто у них не бывает. Хлеб хотя им и даётся, но, по трудному доставлению оного, в весьма малом количестве; в одном только горячем вине не имеют они недостатка, от чего и происходит, что люди сии во всё время бытности своей на берегу предаются вообще пьянству. Сколь вредна им сия неумеренность на берегу, столь же пагубно для их здоровья то, что на море не дают им вовсе вина. На берегу им позволяют пить в долг сколько хотят, а тем для промышленников труднее освободиться от тягостных своих обязанностей. Я не понимаю, для чего не позволяют продовать вина промышленникам в море. Начальник судна мог бы только [128] определить количество ежедневное для каждого, и тогда очевидно была бы обоюдная польза. Неумеренное употребление крепкого напитка на берегу в продолжение девятимесачной зимы, праздной образ жизни, чрезмерно худое житьё в юртах, и нездоровая пища, рождают цынготную болезнь, которая разрушает здоровье и в самом крепком теле. По возвращении нашем из Японии нашли мы из числа пятерых промышленников, привезённых нами в Камчатку из Кронштата, одного только здорового; прочие же четыре страдали цынгою в высочайшей степени. Во время трудного десятимесячного нашего плавания здоровье их сохранилось совершенно, но в Петропавловске, невзирая на трезвость их жизни, не могли они спастися от сей жестокой болезни, и видя матросов «Надежды» в лучшем здоровье, раскаивались в своём предприятии. Каждой из них желал сердечно возвратиться опять в Россию. Если зима столь тягостна и жестока в Камчатке, то чего же ожидать можно на Уналашке, Кадьяке и Ситке, где климат, жилища и жизненные потребности ещё хуже.
Лейтенанты Хвостов и Давыдов готовились к отходу в Кадьяк на компанейском судне «Марии» для принятия там начальства над двумя новопостроенными судами. Сии искусные офицеры нашего флота суть первые, которых приняла Компания в 1802 году. Начальное их плавание было на Кадьяк из Охотска. Они, вышед в последних днях августа и не заходив никуда, пришли в назначенное им место ноября 14-го. Столь поспешное окончание сего плавания было там нечто [129] неслыханное, ибо до того употребляли на оное всегда два или три года. В следующее потом лето возвратились они в Охотск обратно, равномерно нигде не останавливаясь, и привезли груз, которой ценили в два миллиона рублей. После сего отправились они немедленно в С.-Петербург, где пробыв два месяца, возвратились опять в Охотск, а оттуда вторично в Кадьяк, но принуждены были зайти в Камчатку и препроводить там зиму. Теперь приготовились они к отплытию в назначенное своё место.
Г-н камергер Резанов, оставя «Надежду», перешёл на судно «Марию» с намерением побывать на Кадьяке. Естествоиспытатель Лангсдорф, согласившийся сопровождать его, также оставил «Надежду».
Июня 16-го пошли мы в губу Авачинскую, чтобы запастись там водою и дровами с лучшею удобностью, нежели в Петропавловском порте.
Июня 21-го были совсем готовы к выходу в море, но при осмотре оказалось, что камбуз или корабельной котёл требовал починки, для которой следовало послать оный на берег. О непредвиденной таковой потере времени сожалел я однако мало, потому что многие обстоятельства заставляли обождать губернатора, поспешавшего к нам из Нижнекамчатска.
Июня 23-го возвратился посланный к нему курьер обратно с известием, что губернатор прибудет в Петропавловск в следующий день непременно; итак, я решился его дождаться.
Июня 24-го ночью пошло судно «Мария» с камергером [130] Резановым в море; ветер ему благоприятствовал, и 25-го дня поутру в 6 часов оно уже вышло из залива.
Июня 30-го в 3 часа по полуночи сделался ветер благополучный; я приказал сняться с якоря, ибо мне казалось прибытие губернатора, промедлившего пять дней уже сверх назначенного им к приезду сроку, сомнительным; сверх сего я не хотел упустить лучшего времени года к дальнейшему описанию берегов Сахалина; но в 5 часов ветер переменился и принудил нас бросить якорь против залива Раковин.
Июля 1-го в 10 часов по полудни отошёл ветер, дувший чрез все сии дни от S. Мы тотчас начали сниматься с якоря, но едва отдали марсели, то ветер опять сделался южный. Сколь ни досадно было для нас сие обстоятельство, однакож оно случилось к нашему удовольствию, ибо в 3 часа по полудни получили мы известие о прибытии губернатора. Я поспешил немедленно в город и по свидании с ним услышал, что весеннее полноводие и быстрота рек задержали его сверх чаяния, и что он не надеялся уже застать нас. Путь его от Нижнекамчатска сопряжён был с чрезвычайными трудностями и очевидною опасностью. Нижнекамчатск отстоит от Петропавловска почти на 700 вёрст. Большую часть сего расстояния то есть до Верхнекамчатска должно переехать по реке Камчатке в самой худой лодке, в которой надобно плыть вверх по крайней мере десятеро суток. Проезжий лежит во всё сие время протянувшись в лодке, а камчадалы, сменяющиеся в каждом остроге, толкают её шестами [131] день и ночь близ берега. Если бы езда сия совершалась в удобном покрытом судне, в коем, кроме просторной каюты, было бы место для запасу всякого рода и кухня, как то делают в Японии, Китае, Суринаме и во многих землях европейских, тогда бы проезжие, в вознаграждение за претерпеваемую ими десятидневную скуку, имели, по крайней мере, некоторый покой, но в плавание по Камчатке, сверх неприятного долговременного положения в лодке проезжего, каждое мгновение, а особливо ночью, угрожается он опасностью, ибо лодка весьма легко может быть опрокинута или сильным порывом ветра, или несоблюдением равновесия, или ударением оной о плавающие в реке во многом количестве пни и колоды. Такое несчастие приключилось действительно с г-ном губернатором на обратном пути его. Одна только любовь к нему бывшего с ним человека, жертвовавшего явно своею жизнью, спасла его от смерти.
Надобно иметь рвение к общему благу и деятельность г-на Кошелева, чтоб часто предпринимать таковое путешествие. Он возвратился недавно из Ижигинска, которой отстоит от Нижнекамчатска на 1500 вёрст. Сей путь совершил он на собаках, хотя и поспешно, однако с таковыми же великими трудностями и опасностями, как и водою. Он посещал сию отдалённую страну своей области для прекращения раздора между россиянами и чукчами, из коих первые подали к тому причину. Чукчи одни из всех населяющих [132] северо-восточный край Сибири народов, которые хотя и признают над совою верховную власть России, но поныне ещё не вовсе покоряются. Они просили губернатора посетить их для принесения ему жалоб своих лично. Он обещался исполнить их прозьбу зимою, для чего и собрались благовременно многие из их старшин в Каменном, местечке, лежащем в 400 верстах от Ижигинска, чрез которое губернатору проезжать надлежало и где бывает мена или торговля между чукчами, коряками и россиянами. Он нам расказывал со всяким чистосердечием, и не имея ни малейшего намерения себя выхвалить, о свидании своём с старшинами сего воинственного народа.
Чечро-Тума, верховный глава всего чукотского народа, с двадцатью подчинёнными ему старшинами и со знатным числом чукчей ожидал и встретил губернатора в Каменном. Он переговаривал с ним лично. В краткой речи, говоренной им с великою благопристойностью и важностью, представил он губернатору о всех претерпенных чукчами угнетениях, которые принудили их прибегнуть к жалобе. Он просил весьма убедительно губернатора не отказать им в своём покровительстве, которое может питать их единственною надеждою к продолжению дружеского сношения между россиянами и чукчами, присовокупив к тому; «Что всё, что побудило нас собраться в Каменном, состоит единственно в том, чтоб испросить у Тебя быть нашим защитником. Мы слышали, — говорил он, — о твоей строгости, но слышали и о любви твоей в справедливости. Твоя добрая слава привлекла [133] нас пред лице твое. Два года ожидали мы тебя с нетерпением. Наконец ты пред нами. Мы видим тебя и предчувствуем, что не откажешь нам в справедливости». Чукчи жаловались более всего на некоторых промышленников Американской Компании, которые всеми образами раздражали их, а больше обманами в мене товаров, и на некоторых чиновников Ижигинской округи.
«Нам нетрудно было, — продолжал старец Тума, — отмстить обиду свою убиением оскорбивших нас россиян, но мы не хотим расторгнуть дружеской связи с Россиею, и желали лучше терпеть и ожидать твоего правосудия, о коем столь много нам расказывали». Губернатор, по точном исследовании дела, нашёл жалобы чукчей основательными и сделал им совершенное удовлетворение. Тогда пришёл Чечро-Тума с подчинёнными ему старшинами опять к губернатору и по изъявлении глубочайшей благодарности просил его принять несколько дорогих мехов в подарок. Губернатор выслушал их с великим удовольствием, но подарков не принял, кроме бездельицы, которую он наконец взял, чтоб не огорчить достойного Туму. Он одарил, напротив того, сам чукчей горячим вином, холстиною, сукном и другими вещами, которые частью привёз для того с собою, а частью купил на месте. Такой поступок, свойственный г-ну Кошелеву, удивил чукчей несказанно. «Каждый россиянин, — сказал достойный Тума, исполненный удивлением, — наипаче же имеющий хотя малое начальство, думает быть вправе [134] требовать от нас подарки, и при малейшем в том сопротивлении нас обижает и нередко даже грабит, но ты, верховный повелитель во всей обширной сей стране, не только не приемлешь из приносимого тебе с желанием от всего сердца благодарными чукчами ни малейшего дара, но и одаряешь их ещё драгоценнейшими вещами. Мы сего никогда не видывали, никогда даже и не слыхивали». Потом вынул Тума из ножен кинжал с концом преломлённым: «Смотри, великий генерал, — продолжал он, — вот сей самый кинжал обещался я покойному своему дяде, (коему следовал Тума преемником в верховной власти над чукчами) не изощрять никогда против россиян. Здесь торжественно повторяю моё обещание и говорю, что конец кинжала сего не будет во всю жизнь Тумы изощрён против твоих соотечественников. Объяви о сём своему императору».
Губернатор, во время пребывания своего в Каменном пригласил однажды Чечро-Туму к своему обеду. Тума отговаривался сначала от сего приглашения и отвечал, что сия честь для него слишком велика. Генерал, сказал он, есть человек знатный, как могу я обедать с ним вместе, а особливо будучи не христианином? Его единоверцы соотечественники презирают того, кто не носит креста, как знака христианина. Генерал отвечал на то, что рад будет сердечно обедать за одним столом с верховным главою храброго народа чукчей.
При прощании с губернатором все чукчи [135] просили его, усердно посетить их ещё будущею зимою, но когда он представил им невозможность исполнить их просьбу, тогда начали они просить его прислать к ним вместо себя своего брата, который, говорили они, должен быть верно такой же, как и ты, добрый. Чукчи не обманывались в том нимало. Сей любви достойный офицер, бывший с нами в Японии, как уже прежде упомянуто, одарен всеми теми качествами, которые к брату его привлекли всеобщую любовь и почтение в сей обширной области им управляемой[4].
Благосклонный губернатор препроводил с нами то короткое время, которое мы ещё оставались на якоре. 3 июля. Он на другой день поутру по прибытии своём приехал к нам на корабль и оставался у нас до после обеда следующего дня. 4 июля. Потом поехали мы с ним на берег на небольшое пиршество, им приуготовленное по обычаю камчадалов. Все офицеры, кроме тех, кои не могли отлучиться, участвовали в оном, быв привлечены не самым балом, но желанием провесть последние минуты с почтенным губернатором и его братом. Я позволил при сём также и третей части [136] служителей быть зрителями сего камчатского празднества. В час пополуночи возвратились мы на корабль. Ветер в то самое время сделался северный. Мы подняли гребные суда, снялись с якоря, и в 4 часа утра 5-го июля находились уже вне залива.
Примечания
- ↑ Может быть, описываемые мною поступки приказчиков Американской Компании, некоторым покажутся увеличенными, однако всяк, кто был сам тому очевидцем, признает употреблённые мною для того краски приличнейшими, даже и тогда, когда бы примечания мои были изданы точно так, как оные были писаны в Камчатке при первых моих, сим придметом возбуждённых чувствованиях. Таковые известия должны сообщены быть публике. Сим одним средством можно возродить в ней сожаление о страждущем человечестве. Вот главная причина, побудившая меня решиться лучше подпасть негодованию некоторых особ, много мною впрочем уважаемых, нежели прейти всё молчанием. Кто захочет быть беспристрастным, тот легко удостоверится, что хула моя касается единственно тамошних приказчиков, а не правления Американской Компании. Мои примечания напоминают только, что Компания, как для собственной своей выгоды и доброй славы, так и для пользы человечества, должна с великою осторожностью избирать в приказчики свои людей честных и бескорыстных, которые бы не употребляли во зло вверяемой им власти. Чрезмерное отдаление их от местопребывания своих начальников подаёт им удобное средство к сокрытию своих жестоких поступков, или, по крайней мере, к представлению оных в виде, не навлекающем никакого за то наказания. Сие столь глубоко вкоренившееея зло не может, думаю, истреблено быть иначе, как посредством близкого надзора, строго и немедленно взыскующего. Принятие в недавное время правлением Компании разных мер к положению преград бесчиниям своих приказчиков подтверждает неоспоримо истинну всего мною описанного.
- ↑ Известно, что достойный сей офицер вместе с лейтенантом Хвостовым несчастным образом лишились жизни в 1809 году. Но путешествие его, оставленное в рукописи, издаётся при Госуд. Адмиралт. Департаменте г-ном вице-адмиралом Шишковым.
- ↑ Сию смесь называют промышленники бурдуком.
- ↑ Брат губернатора Кошелева предпринимал действительно путь к чукчам следующею потом зимою. Он известил меня о том по возвращении своём письмом из Нижнекамчатска, писанным в июне 1806 года. При сём письме получил я от него собрание чукотских редкостей и довольно немалый словарь языка чукчей, первый доныне известный сего языка. Он помещён в третей части сего творения. С прискорбием должен я прибавить, что сей любезный офицер кончил в Камчатке жизнь свою в 1807 году.