III. Юридический казус
Кабинет буэнос-айресского прокурора посетил редкий гость — настоятель местного кафедрального собора, епископ Хуан де-Гарсилассо.
Прокурор, толстый маленький живой человек с заплывшими глазками, коротко остриженной головой и подкрашенными усами, поднялся со своего кресла, шаром подкатился к епископу и, приветствуя его в самых изысканных выражениях, бережно усадил дорогого гостя в тяжёлое кожаное кресло против письменного стола.
Епископ по своей внешности представлял полную противоположность прокурору. Как будто «плоть» и «дух» одного существа разделились и смотрели теперь друг на друга.
Лицо прокурора было мясисто и красно, с толстыми, чувственными губами и широким, грушеобразным носом, пальцы рук напоминали толстые короткие сосиски, а пуговицы на круглом животе ежеминутно готовы были оторваться, не будучи в силах сдержать колыхавшуюся стихию жира.
Лицо епископа поражало своей худобой и бледностью. Сухой нос с горбинкой, острый подбородок и тонкие, почти синие губы придавали ему типичный облик иезуита. Обтянутые материей пуговицы на шёлковой тёмно-красной рясе, облегавшей сухое тело, были не более как обязательным украшением. Глаза епископа, никогда не смотревшие в глаза собеседника, но, тем не менее, зорко наблюдавшие за ним, таили в себе скрытый огонь. Епископ пользовался огромным влиянием, и эти тонкие, нервные, сухие пальцы умели ловко управлять нитями сложной политической игры. Выдвинув голову несколько вперёд, епископ спросил тихим певучим голосом:
— Я хотел бы узнать, в каком положении находится дело профессора Сальватора?
— А, и вы, ваше высокопреосвященство, заинтересованы этим делом! — воскликнул прокурор, собирая складки своего дряблого лица в любезную улыбку. — Да, этот процесс представляет исключительный интерес. — Прокурор взял со стола толстую папку и, переворачивая листы «дела», продолжал: — По доносу гражданина Педро Зурита мы произвели обыск у профессора Сальватора. Заявление Зурита о том, что Сальватор производит необычайные операции и калечит детей, подтвердилось вполне. В «заколдованных» садах виллы Сальватора была настоящая фабрика уродов. Это что-то изумительное! Сальватор, например…
— О результатах обыска я знаю из газет, — мягко прервал его епископ. — Какие меры вы приняли в отношении Сальватора? Он арестован?
— Да, он арестован вместе с молодым человеком, называемым Ихтиандром, — он же «морской дьявол». Поимка «дьявола» для нас была совершенной неожиданностью. «Морской дьявол» — опасный преступник; «водолаз-революционер», который доставил правительству в последнее время столько хлопот, оказался одним из чудовищ зверинца Сальватора. В настоящее время эксперты — профессора университета занимаются изучением всех этих монстров[1]… Мы не могли, конечно, весь зверинец этих живых вещественных доказательств перевезти в город. Их пришлось оставить под охраной в садах Сальватора. Но Ихтиандр привезён и содержится в тюрьме. Представьте себе, ему пришлось соорудить большой бак, так как он заявил, что не может жить без воды. И он, действительно, чувствовал себя очень плохо. Очевидно, в его организме Сальватор произвёл какие-то необычайные изменения, которые и сделали из этого юноши человека-амфибию. Наши учёные разрешат этот вопрос.
Выждав паузу, епископ тем же тихим голосом сказал:
— Меня больше интересует судьба Сальватора. По какой статье он подлежит ответственности? И, — каково ваше мнение, — будет ли он осуждён?
Прокурор развёл руками:
— Дело Сальватора — редкий юридический казус. Признаюсь, я ещё не квалифицировал преступление. Проще всего, конечно, было бы обвинить Сальватора в производстве незаконных операций и причинении увечий. Но дело в том, что Сальватор представил разрешения родителей на производство операций над их детьми. Что же касается увечий, то… гм… Как бы это сказать? Эти увечья, по мнению экспертов, представляют известную целесообразность… (епископ насторожился) …и дают оперированным даже некоторые преимущества. Все эти карманы, сделанные Сальватором в коже детей, необычайная подвижность их суставов… Если дикари сами протыкают дыры в ушных мочках, чтобы носить трубки, то почему бы им не обзавестись и карманами в боку для табачка? Ха-ха-ха! Я, конечно, не согласился бы иметь портфель на собственном теле и засовывать себе дела под кожу, но дикари…
Лицо епископа всё более хмурилось:
— И вы полагаете, что во всём этом нет состава преступления?
Прокурор поднял брови:
— Есть, или будет, но какой? Чёрт!.. гм… Простите, сорвалось… Мне было подано ещё одно заявление от какого-то индейца Бальтазара. Он утверждает, что Ихтиандр — его сын. Доказательства слабоваты, но мы, пожалуй, сумеем использовать этого индейца как свидетеля обвинения, если эксперты установят, что Ихтиандр, действительно, его сын. Только один Бальтазар не давал разрешения на производство операции.
— Значит, в лучшем Случае Сальватор будет обвинён только в нарушении медицинского устава за производство операции над ребёнком без разрешения родителя?
— И, может быть, за причинение увечья. Это уже посерьёзнее… Но в этом деле есть ещё одно осложняющее обстоятельство. Эксперты, — правда, это не окончательное их суждение, — полагают, что нормальному человеку не могла даже явиться мысль совершать такие необычайные операции. Сальватор может быть признан экспертами невменяемым как душевно больной, и тогда…
Епископ сидел молча, сжав свои тонкие губы и глядя на угол стола. Потом он сказал совсем тихо:
— Я не ожидал от вас этого…
— Чего? — спросил озадаченный прокурор.
— Даже вы, блюститель правосудия, как бы оправдываете действия Сальватора, находя его операции не лишёнными целесообразности…
— Но что же здесь плохого? Сами родители-индейцы в восторге от своих «усовершенствованных» детей…
— …и затрудняетесь квалифицировать преступление. Суд церкви — небесный суд — смотрит на действия Сальватора иначе! Позвольте же прийти вам на помощь и подать вам совет…
— Прошу вас, — смущённо произнёс прокурор.
В прищуренных глазах епископа начали вспыхивать искорки возбуждения. Всё более и более повышая голос, он заговорил как проповедник, как обличитель:
— Вы говорите, что операции Сальватора не лишены целесообразности, что оперируемые им дети даже получают некоторые преимущества по с сравнению с нормальными детьми. Что это значит? Что творец создал людей не вполне целесообразно? Что потребовались ещё кое-какие доделки со стороны профессора Сальватора, чтобы придать человеческому телу вполне совершенный вид?
Прокурор сидел, откинувшись на спинку стула, с широко раскрытыми от удивления глазами. Пред лицом церкви он сам оказался в положении обвиняемого. Он никак не ожидал этого.
— Разве в наших священных книгах не сказано, — продолжал епископ, — что бог сотворил человека по образу и подобию своему? А Сальватор дерзает исказить этот образ и подобие, и вы, — даже вы! — находите это целесообразным.
Голос епископа уже звенел, как колокол, вылитый из бронзы.
— Не нашёл ли бог своё творение прекрасным и совершенным? А Сальватор полагает, что составам человеческого тела не хватает подвижности, что людей надо было сотворить с какими-то карманами, что люди должны быть земноводными существами, — и вы находите всё это остроумным и целесообразным! Разве это не хула на бога? Не святотатство? Не кощунство? Или гражданские законы уже не карают у нас за религиозные преступления? Что будет, если вслед за вами все станут повторять; «Да, человек плохо сотворён богом. Надо отдать человека в переделку доктору Сальватору»? Разве это не чудовищный подрыв религии?..
Епископ продолжал низвергать молнии на прокурора, который сидел с посиневшим лицом, подавленный, втянув голову в плечи, как бы обороняясь от хлеставших его бичей.
Когда, наконец, епископ окончил, прокурор поднялся, подошёл к епископу и сказал глухим голосом:
— Как христианин — грех мой я принесу в исповедальню, чтобы вы отпустили его. А как должностное лицо — я приношу вам благодарность за ту помощь, которую вы оказали мне. Теперь мне ясно, в чём преступление Сальватора. Сальватор будет обвинён и понесёт наказание.
Примечания
- ↑ Монстры — чудовища.