[397]
Копія доношенія, посланнаго въ государственную иностранныхъ дѣлъ коллегію отъ резидента Константинова октября 18-го дня 1779 года.
Послѣ нижайшаго моего доношенія, отъ 9-го числа сего мѣсяца препровожденнаго, его свѣтлость чрезъ пристава Гамидъ-агу и другихъ своихъ чиновниковъ продолжалъ напоминать присланному отъ Порты въ рангѣ оберъ-шталмейстера Сулейманъ-агѣ о несходствѣ калифской грамоты, имъ привезенной, съ уставленнымъ при конвенціи формуляромъ, который ему въ копіи и показанъ былъ. Сначала отговаривался означенный Сулейманъ-ага невѣдѣніемъ ничего, при конвенціи происходившаго, что при отправленіи его въ Крымъ никакого наставленія не получилъ, кромѣ того церемоніала, что прежде подалъ его свѣтлости; что не можетъ онъ преступить изъ того и одной черты безъ потерянія жизни. Потомъ толковалъ слогъ грамоты, сравнивая оный съ формуляромъ; оговаривалъ, что смыслъ и той и другой одинаковый, кромѣ что оригиналъ написанъ сократительнѣе, претясь съ клятвою, что ему дана оная грамота та одна только и [398] знаки тешрифата. Напослѣдокъ разными убѣжденіями приставъ вынудилъ у него соглашеніе на отдачу знаковъ тешрифата просто, не надѣвая ихъ церемоніально, съ тѣмъ однако условіемъ, чтобъ его свѣтлость обѣщалъ и увѣрилъ его, что всѣ знаки оные, т. е. саблю, колчанъ, шапку, перья и шубу его свѣтлость при церемоніальномъ въѣздѣ своемъ въ Бахчисарай надѣнетъ на себя въ присутствіи его, Сулейманъ-аги.
Ханъ совѣтовалъ со мною о семъ и избѣгая дальнѣйшаго пребыванія онаго аги въ Крыму и изъ того въ народѣ разсѣвающихся разновидныхъ поговорокъ, согласился принять грамоту и тешрифатъ вышеупомянутымъ образомъ и дать Сулейманъ-агѣ слово, что требованіе его исполнитъ конечно, когда только здоровье позволитъ его свѣтлости ѣхать въ Бахчисарай, предположа при томъ не ѣхать въ оный сего года, а о несходствѣ грамоты, ежели де, — разсуждалъ ханъ, — благоугодно будетъ ея императорскому величеству, то есть время впредь исподоволь поправить.
Основавшись на семъ, происходили еще сношеніе о порядкѣ церемоніи, который наконецъ поставя на мѣрѣ, 14-го сего мѣсяца отправленъ оный обрядъ въ лагерѣ ханскомъ, изъясненнымъ въ подносимомъ при семъ описаніи подъ буквою А и переводѣ онаго подъ буквою Б.
Удивленія достойно, что ага оный въ церемоніи подалъ грамоту не ту, съ которой списана донесенная отъ меня копія, но безъ всякаго предваренія другую по формуляру, на конвенціи постановленномъ отъ слова до слова написанную, только на конвертѣ надписано «баратъ», т. е. указъ. Съ оной грамоты копію на турецкомъ діалектѣ подношу подъ буквою В[1].
Теперь осталось только дождаться хану изъ Москвы выписанныхъ вещей для угожденія Сулейманъ-аги, чтобъ съ большимъ и полнѣйшимъ удовольствіемъ отпустить его и всю его свиту; здѣсь же ханъ, являя къ нему какую только можно [399] ласковость и щедрость, старается наилучшимъ образомъ угощать и дарить не убого. Уповать можно, что дней чрезъ 15, съ помощію Божіею, Сулейманъ-ага отсель возвратится съ полнымъ удовольствіемъ.
Примѣчанія
- ↑ Приложеній не оказалось.