VIII. Мыс Флора
[150]
Пятница, 11 июля. Только теперь начинаю приходить в себя после всех наших злоключений. Сижу сейчас в маленьком тёплом домике на острове Нордбрук, на мысе Флора. Всё время у нас топится чугунная печь, в домике жарко, но тем
не менее я дрожу от озноба. У Кондрата отморожены пальцы на ногах и только сейчас я окончил делать ему перевязку.
Пищи у нас теперь довольно всякой, и даже на столе на тарелке лежат галеты, сухари двух сортов. Из этих галет, [151] если их умеючи распарить, получается хлеб, настоящий белый хлеб! Полмесяца как мы не ели даже ржаных сухарей, а белых не видали гораздо больше времени, так как и на «Св. Анне» они уже вышли. Но запишу всё по порядку.
9 июля утром, часов в 5, мы отправились опять к мысу Флора, от которого нас так неожиданно отбросило в прошлый раз. Погода и теперь была прекрасная, тихая, солнечная, но мы уже больше не доверяли ей, наученные горьким опытом, чего стоит это обманчивое спокойствие и тишина. Обогнув лёд, окружающий остров Белл, мы поднялись по проливу вдоль льда до оконечности острова Мэбл и только тогда начали пересекать пролив Мирса. Течение из пролива и теперь было сильное, и нам всё время приходилось держать левее. Из канала местами несло крупные айсберги самой причудливой формы, но эти льдины были редки. Каяк с Луняевым и Шпаковским пропал. У нас ещё была слабая надежда, что ему удалось уже достигнуть мыса Флора тогда, когда мы спали или плыли между льдинами после купанья к острову Белл. На том каяке была наша единственная винтовка, все патроны и некоторые документы. У нас же осталась двустволка и 40 штук патронов, из которых 30 штук дробовых и 10 пульных. Этих запасов нам, конечно, хватило бы ненадолго и потому по прибытии на мыс Флора нам предстояло позаботиться об устройстве лука, стрел и различных капканов и силков.
Мне приходилось читать в одном официальном специальном издании, что много лет тому назад партия русских промышленников, потерпевших крушение, высадилась на один из многочисленных островов архипелага Шпицберген, не имея никакого оружия. Эти Робинзоны сравнительно благополучно прожили на острове в течение семи лет, добывая себе пропитание и одежду только охотой, для чего пользовались исключительно луками, стрелами и капканами. Впоследствии они были взяты с этого острова случайно попавшим сюда судном. Этот случай заслуживает внимания.
Но теперь, переплывая пролив на каяке, мы с опасением поглядывали по сторонам, не покажется ли где-нибудь морж. С двустволкой, хотя бы и заряженной пулей, плохо воевать с этими чудовищами, во всяком случае мы предпочли бы с ними не встречаться. Насколько мы искали всегда встречи с медведями, настолько же избегали её с моржами, по крайней мере, на воде. [152]
Как старательно мы ни гребли, но подвигались медленно; на наше счастье на этот раз погода была очень хорошая и плавание было даже приятным. Часов в 9 утра мы были от острова уже недалеко и с напряжённым любопытством стали всматриваться в берега, стараясь найти хотя какой-нибудь признак жилья. Мы так старательно рассматривали берег, как тогда на льду горизонт, желая найти остров. Немудрено, что и теперь от напряжённого рассматривания нам иногда казалось, что видим на берегу дом, но, подойдя ближе, мы убеждались, что это большой камень. Дойдя до западной оконечности острова, мы повернули правей и пошли вдоль берега, восточнее, где нам казалось место для высадки лучше. На плывущих мимо острова льдинах мы видели много моржей, но они спокойно грелись на солнце, да и нам теперь было не до них. Но вот место подходящее: можно подойти почти вплотную к берегу, и мы пристали. Я думаю, что Колумб при высадке на открытую им землю меньше волновался, чем мы! Шутка ли сказать, сегодня без одного дня три месяца, как мы идём к этой земле, а разговоры, приготовления к походу, начались много раньше — уже шесть месяцев тому назад. И вот этот долгожданный, желанный мыс Флора наконец-то под нашими ногами! Но вот беда: эти ноги подогнулись под нами, и мы должны были лечь. Никогда ещё не чувствовали мы такой слабости в ногах, как сейчас, когда мы достигли почти цели своей. Ноги положительно отказывались служить, подгибались, и мы не могли сделать ни одного шага. Неужели теперь-то именно нас и подкараулила непонятная болезнь, и нас ждёт судьба Архиреева и Нильсена?
Но и помимо ног мы чувствовали себя скверно, и только любопытство, что мы найдём здесь, ещё поддерживало нас. Мы легли на спины и начали усиленно дрыгать ногами, растирать их, потом прыгать, держась за вытащенный каяк и, минут через 10—15 этой гимнастики ногам стало лучше. Взяли двустволку и бинокль и пошли на поиски следов жилища Джексона.
Мы уже потеряли надежду найти что-нибудь, кроме именно следов или развалин.
Местность представляла из себя громадную площадь, тянущуюся с запада на восток и постепенно, террасами, поднимающуюся от берега к северу, где она была ограничена сплошной стеной идущих параллельно берегу высоких утёсов, таких же, как мы видели раньше на других мысах. Но здесь всё было [153] в более крупном масштабе: и стена утёсов, совершенно почти ровных, без отдельных вершин, и ширина самой площади, и высота берега. Берег и прилегающая к нему часть площади были каменистые, но далее была земля и глина. Площадь была волнистая и поворачивала немного влево, так что всю её не было видно. За стеной утёсов, на север, спускался ледник, должно быть, во всю длину острова и этот ледник был виден, когда мы подходили на каяке к острову, но с юго-запада его не было видно, так что весь остров производил очень приятное впечатление обилием земли.
Со скал с шумом сбегала вода, образуя во многих местах водопады, а по террасам она сбегала в море многочисленными ручьями. Снег с открытых мест почти весь стаял, была масса мха, между которым был и цветущий, а местами на холмах много жёлтеньких цветочков, какие мы видели на мысе Мэри Хармсворт. Но здесь растительности значительно было больше, чем на других виденных нами мысах; да так и должно было быть: почему-нибудь да называется же он Флора.
Почва ещё не просохла, было много грязи и воды. Местами эту площадь пересекали широкие и глубокие овраги, своим происхождением обязанные сбегающей с ледника воде, а на дне этих оврагов бежали шумные потоки. На скалах птиц было видимо-невидимо, и непрерывный их шум положительно оглушал нас после тихого плавания на каяке. Между камнями бегали маленькие серые птички, похожие на куличков. Около берега льда почти совершенно не было; только кое-где виднелся припай в виде отдельных узких почерневших льдин.
Мы торопливо, поминутно спотыкаясь на камнях, а иногда ещё «запинаясь» больными ногами, шли вдоль берега на восток, жадно всматриваясь вперёд.
За поворотом нам показалось, что мы видим что-то вроде постройки, но скоро она опять скрылась за холмом.
Пройдя ещё сажен полтораста, мы увидели, что за этим холмом как будто возвышается шест. Он всё больше высовывался из-за холма и был уже ясно виден. Не могло быть сомнения, что мы подходим к самому интересному месту. Мы знали, что ожидать деревьев на мысе Флора не могли, значит этот шест кто-нибудь да ставил. Левее рассмотрели и второй шест; к вершинам их что-то было прикреплено. [154]
Но вот показался и дом — настоящий бревенчатый дом с почти плоской крышей на один скат и с трубой. Да это уж не развалины, а целый дом. Увидали ещё дом и ещё постройку и уже были уверены, что здесь если не город, то порядочный посёлок, так как мы за дома впопыхах принимали и все большие камни. Мы так были заняты рассматриванием этого посёлка, что не обращали внимания на ближайшие предметы. Вдруг совершенно неожиданно, саженях в тридцати от нас, около глубокого оврага мы увидели большой промысловый бот норвежского типа. Он был совершенно в порядке и лежал килем кверху. Около были сложены различные принадлежности: вёсла, решётки и пр. Почему-то нам показалось, что этим ботом пользовались очень недавно, может быть, в этом году. Бежим далее к посёлку, к самому большому дому, ожидая увидеть людей. Если бы мы их сейчас увидели, то право не удивились бы, так как мы серьёзно вообразили себя в каком-нибудь промысловом посёлке, о существовании которого раньше не знали. Мы не обращали внимания, в каком состоянии эти уже близкие теперь дома. Они казались нам новыми, может быть, обитаемыми. Возможно, что сейчас откроется какая-нибудь дверь, услышим мы незнакомый голос и увидим какого-нибудь норвежца или англичанина с трубкой в зубах.
Но, подойдя к дому, мы убедились, что он необитаем: все окна были заколочены, хотя и неплотно, досками, но в некоторых стёкла были разбиты. Дверь в дом была полуоткрыта и занесена снегом, который уже превратился в грязный лёд. Нижние брёвна дома были занесены тоже снегом, но верхняя часть постройки была свежа и производила впечатление недавно поставленной. Но теперь мы не обращали ещё внимания на детали; нас заинтересовали какие-то большие ящики, полузанесённые снегом, которые лежали у самого дома. Оторвав доску у одного из них, мы внутри увидели второй ящик, но уже жестяной. Разрезали ножом жесть, и, о счастье! внутри ящик оказался полон белыми сухарями и галетами. Сейчас же у нас и в карманах и во рту очутились эти чудесные галеты, о которых мы столько времени только мечтали. Вскрыли второй ящик, и он оказался тоже с галетами, но уже лучшего сорта. Таких ящиков было пять, и не было сомнения, что все они с галетами. Для того чтобы понять нашу радость при этом открытии, надо несколько месяцев получать ржаные сухари ограниченными порциями, а в [155] течение полмесяца не видеть ни крошки хлеба или сухаря и питаться одной мясной пищей, без всякой абсолютно приправы, кроме морской воды. Когда вы садитесь за стол и вам подают обед, в котором встречается и зелень, и крупа, и картофель, то вы обращаете внимание на эти горячие или холодные блюда, совершенно игнорируя те несколько кусочков тонко нарезанного хлеба, которые не составляют собственно обеда, а служат как бы приложением к нему. Вы даже не обратите, может быть, внимания, какой вам дали хлеб, сколько дали и сколько вы съели. Я тоже раньше был в таком положении, что не придавал особенного значения хлебу и никак не предполагал, что по хлебу или даже сухарю можно тосковать, буквально тосковать, даже тогда, когда вы сыты от одного мяса. Читая ещё давно описание зимовки Нансена и Иогансена в мрачной хижине на острове Джексона, когда они питались в течение всей зимы только мясом, мне казались несколько преувеличенными их мечты о сухарях, которые они должны найти на какой-то промысловой шхуне у Шпицбергена, мне казался преувеличенным их восторг, когда они нашли этот хлеб у Джексона на этом же мысе Флора.
Но потом я понял, как я ошибался; без мяса легче прожить, чем без хлеба или без сухаря; я убедился в этом после того, как не видал его только полмесяца. Понял тогда я действительную цену хлеба! И теперь, когда мы нашли целых пять ящиков сухарей, мы были счастливы, как никогда!
Только теперь мы обратили внимание, что к стене дома со стороны входа была прибита вертикально доска, возвышающаяся над крышей аршина на два с половиной. К этой доске наверху была прибита другая доска, поперечная, покороче, на которой была чёткая надпись латинским шрифтом: «Экспедиция старшего лейтенанта Седова, 1913 год». Вот тебе раз! Так мы, значит, находимся в гостях в становище Седова? Но почему здесь написано 1913 год, когда Седов отправился в том же 1912 году, как и мы? Странно!‥ Под поперечной доской были привязаны проволокой две запаянные жестяные банки из-под какао. Это почта, — догадался я; должно быть, ждут прихода судна. Подойдя к двери, мы увидели надпись синим карандашом: «Первая русская полярная экспедиция старшего лейтенанта Седова прибыла на кап-Флора 30 августа 1913 года и 2 сентября отправилась в Теплиц-бай». [156]
Теплиц-бай… Залив Теплица — это мне знакомое название. Это на земле Кронпринца Рудольфа. Пришли 30 августа, а 2 сентября ушли… По-видимому, на собаках ушли далее, иначе не выгружали бы этих ящиков и другого имущества, виднеющегося вдали. Но как они успели за четыре дня сложить этот дом; а ещё удивительнее, как они успели в нём пожить и так его запустить? По-видимому, они приходили сюда второй раз зимой или ранней весной, пожили здесь, взяли, что могли и что им было надо, оставили эту почту в жестяных банках и опять ушли в Теплиц-бай. Заглянули мы в дом, но там было темно и такой беспорядок, такая грязь, что трудно и вообразить себе: грязный лёд лежал слоем на треть вышины всего помещения и в этот лёд вмёрзли обломки мебели, разные лохмотья, банки из-под провизии, грязная посуда и пр. Отложили осмотр до другого раза и решили идти далее к амбару, стоящему саженях в тридцати от дома. Амбар этот представлял из себя большую постройку, сложенную из толстых двухвершковых досок на сруб, разделённую внутренней переборкой на две половины, каждая с отдельной дверью, но этих дверей не было: они были сорваны. Большей части крыши и потолка у этой постройки тоже не было. Внутри амбар наполовину был наполнен льдом, из-под которого высовывались ящики, ряды банок, бочки, большие железные бидоны, непромокаемая одежда, парусина и масса каких-то обломков. В другой половине, кроме перечисленного, наполовину высовывался из-под льда зелёный каяк хорошей работы. Сбоку около амбара была полуразрушенная пристройка, сарайчик, в котором лежали мелко напиленные дрова.
Вокруг амбара была масса навоза, непролазная грязь и лужи воды. В этой грязи и в воде, на большом расстоянии вокруг, были разбросаны ящики с какими-то банками, банки без ящиков, бочки, вёсла, ломаные нарты, обрывки збруи, посуда и много ещё разных предметов. Многие банки были проржавевшие, пробитые и содержимые в них консервы совершенно негодные, но много банок было ещё целых и невредимых.
Впечатление получилось в общем такое: стоял амбар, в котором был когда-то устроен хороший склад, и в этом складе одного только птичьего молока не было; но вот случился пожар: прибыли пожарные, разобрали крышу и потолок, выбили окна и двери, разбросали кругом, как попало, на большом расстоянии весь товар, поломали, побили, залили всё потоками воды, [157] которая сейчас же замёрзла, а потом ушли… Но пожара не было, это ясно. Стены и остаток потолка даже не очень почернели от времени, дерево было почти свежее.
Вскрыли мы несколько банок с консервами и нашли там свинину, селёдки копчёные и консервированные и мясо кролика. Попробовали на вкус: как будто только сейчас из магазина!‥
Банки эти мы взяли с собой и пошли далее.
На другой линии с домом и амбаром, саженях в тридцати от последнего, стояла какая-то странная постройка лёгкого типа. Она была восьмигранная, причём каждая грань, немного наклонная внутрь, состояла из отдельного щита, и эти щиты, по-видимому, можно было разобрать. Крыша у этой постройки была шатром, коническая, вход через отдельные сенцы, или прихожую, и вся постройка была очень похожа на маленький цирк. Внутри стены обтянуты крашеной парусиной, а вдоль стен были устроены койки. Когда-то эта постройка, должно быть, была очень хороша: работа аккуратная, красивая и лёгкая, но время наложило на неё свою руку. Сделана она, конечно, не для здешнего сурового климата, а, по всей вероятности, когда-нибудь служила для кратковременного житья в более тёплом месте. На полу был такой же слой льда, такая же грязь и разрушение, как и в первых двух постройках. В середине из-под льда высовывался верх чугунной печи, валялись лохмотья и обломки мебели, ящиков и прочего хлама. На койках мы нашли нечто существенное и важное для нас: там лежали в ящике и прямо рассыпанные патроны для винтовки и для дробовки, причём дробовые для ружья 12-го калибра, как и наша двустволка. Между этими последними было несколько патронов, заряженных пулями. Находка патронов была очень кстати нам, а это совпадение калибров прямо поразило нас. Право, недурно!
На койке же стоял большой аптечный сундук, полный всевозможных лекарств и перевязочных средств. Сундук этот, кажется, из всех предметов наиболее сохранился, но пока он нас заинтересовал только своими беленькими круглыми мятными леденцами (пеперментки) и стеклянную банку их с притёртой пробкой мы взяли с собой «к чаю».
Между постройками и берегом была целая свалка: тут были порожние банки из-под разных консервов, кастрюли, тарелки, сковороды, чайники, ложки и пр. Всё это было старое, грязное и поломанное; не хватало ручек, крышек, носков, но между [158] этими вещами попадались и хорошие, годные к употреблению. Здесь же валялись обломки нарт, больших и малых, обрывки собачьей и конской упряжи, какие-то непонятные предметы и приспособления, и вся эта куча похожа была на развал на «толкучке»: богатство такое, что у нас голова закружилась. Ясно было, что мы обеспечены надолго всем необходимым и даже «предметами роскоши».
Теперь нам надо было подыскать себе приличную «квартиру».
Ни в главном доме, ни в амбаре, ни в «цирке» — жить было нельзя в настоящем их виде. Напротив главного дома, в сторону к утёсам, стояла четвёртая постройка, не менее странная, чем «цирк». Как потом мы рассмотрели, это была судовая рубка — или целиком перенесённая с судна, или на берегу собранная по судовому образцу. Вдоль её стен, на расстоянии около фута от них, был воткнут в землю ряд бамбуковых палок, образуя нечто вроде частой решётки, переплетённой проволокой и скреплённой планками. Между этой решёткой и стенками рубки был положен торф или мох, который раньше, должно быть, был во всю вышину постройки, но от времени он осел до половины вышины. Такая же бамбуковая решётка ограждала небольшую площадку перед входом, образуя что-то вроде крытого палисадника или клетки с отдельною дверью. Бамбуки эти когда-то, может быть, служили для целей съёмки и на многих из них ещё сохранились флажки. Эта маленькая усадебка показалась нам очень оригинальной и симпатичной; около неё не было грязи, так как она стояла на возвышенном месте, и не видно было следов разрушения, как у других построек. В неё мы и вошли.
В палисаднике было устроен кузнечный горн, причём мех был какой-то особенной конструкции, не виданной мною ещё нигде. Дверь в постройку была прикрыта плотно и к ней прибита лошадиная подкова, кажется, у всех считающаяся эмблемой счастья. Войдя в помещение, мы увидели, что жить здесь вполне можно. Налево стояла чугунная печка, около которой стоял ящик с мелко напиленными дровами, направо был столик, а прямо против двери широкие нары.
Была здесь и некоторая утварь, лампа и посуда. На полу, правда, и здесь был слой льда, но не толстый, который нетрудно было убрать. Здесь мы и устроились, сложив на столе свои «покупки», консервы и сухари. Скоро весело запылал огонь в [159] печке, стало жарко, и мы могли, наконец, снять с себя мокрую ещё после нашего купанья одежду. Принялись готовить обед, сварили суп из хорошего жирного консервированного мяса, запустили его найденным сушёным картофелем и с аппетитом принялись обедать с долгожданными сухарями. Как приятно было раздеться в жарком домике после трёх месяцев пребывания на холоде! Мы были дома, были сыты, и у нас было всё, что только мы могли пожелать, и о чём, конечно, не мечтали, когда шли к мысу Флора! Флора превзошла все наши самые смелые мечты. Утомлённые и дорогой, и массой новых впечатлений, мы легли спать в обстановке, от которой отвыкли. Сколько раз мы мечтали об этой минуте, об этом тепле, когда в метель, мокрые, голодные и холодные, тащились по тяжёлой дороге по льду, безнадёжно поглядывая на горизонт и ломая голову над тем, как достать топлива, чтобы хотя бы натаять воды из льда для питья перед сном.
Да, теперь мы были спасены. Теперь мы не опасались за будущее. Только бы собрать нам наших раскиданных спутников! Где-то они теперь?