XVI
— Собери на стол! — коротко приказал Дерябин белобрысому, быстроглазому молодому городовому, вошедшему на его звонок.
Городовой притворил в комнате ставню, щёлкнул штепселем, и комната озарилась матовым мягким светом.
— Хотите ужинать? — спросил Кашнев, поднимаясь. — Ну, а я пойду уж, и без того засиделся.
— Что вы, побойтесь бога! — умоляюще сложил перед собой руки Дерябин. Пойдёте к жене своей, которую видели ведь сегодня, как и каждый день, а меня сколько лет не видали!.. И разве же подобает вам это, адвокату, защитнику человеков, взять вот так и уйти…
— От своей судьбы! — закончил за него Кашнев. — Д-да, говорится не так почему-то: «От судьбы не уйдёшь».
— Правильно говорится! Не уйдёшь! — одушевясь, подхватил Дерябин, беря его за плечи и сильно давя на них, чтобы он опустился на стул.
— Остаюсь, буду вновь вашим гостем, — как бы про себя и глядя на затейливую раковину, говорил Кашнев, — но это не потому, что… проголодался, а потому…
— Что я вам открыл глаза на вашего подзащитного и на его папашу! договорил за него Дерябин, видя, что он запнулся.
— Д-да, хотя бы и так, — согласился с ним Кашнев, думавший о себе самом.
На столе появилась скатерть с синими разводами; зазвякали тарелки, ножи, вилки, стаканы; заняли своё законное место в середине две бутылки вина. Быстроглазый городовой делал привычное для себя дело с большой расторопностью, как по уставу. И стоило только Дерябину кивнуть на бутылки с вином и сказать: «Добавь!» — как появился ещё и графин водки.
Кашнев наблюдал это приготовление к ужину молча, думая всё о том же своём: о своей судьбе, которая сидела против него за столом и имела непреоборимо мощные формы.
«Моя жизнь могла бы сложиться совершенно иначе, — думал он, глядя на выпирающие из форменной тужурки плечи и грудь Дерябина, — если бы не вот этот человек встретился случайно мне на пути… Я мог бы, прежде всего, не попасть в какой-то запасной батальон, как не попали многие прапорщики полка, где я служил, это раз; я мог бы остаться даже и в запасном батальоне до конца войны, уже близкого в мае девятьсот пятого года, но неусыпно следивший за мною вот этот пристав послал командиру батальона какую-то подлую бумажку, — и начался мой крестный путь!..»
Кашнев приписывал прежде это своё последнее назначение в маршевую команду тому генералу, который председательствовал на суде над рядовым Щербанем, но оказалось, что не этот генерал, сам по себе человек добродушный, а вот именно он, этот пристав, был виновником всех его бед…
Отвечая этим своим мыслям, он сказал про себя, хотя и вслух:
— Вы сказали мне, что ваше искреннее, — я подчёркиваю это: искреннее желание было сделать мне добро тогда, во время японской войны, — чтобы непременно я выслужился там, в Маньчжурии, получил бы возможность держать экзамен и поступить, конечно, в Академию генерального штаба, чтобы сделать со временем военную карьеру… Допустим, что это, с вашей стороны, было действительно так… Примем за чистую монету. Но откуда же это померещилось вам, что я-то сам должен стремиться непременно к военной карьере? Если бы я хотел этого, то пошёл бы в военное училище, а не в прапорщики запаса, не так ли? Я был ещё очень молод тогда, а молодых, случается, прельщает военная форма, да и женщины, как известно, «к военным людям так и льнут, а потому, что патриотки…»[1]. Но я смолоду, как и теперь, человек невоинственный, и не следовало вам, судьбе моей, как вы сами себя назвали, насильно гнать меня делать то, к чему я по натуре своей совершенно неспособен.
Проговорив это, Кашнев в упор посмотрел в выпуклые серые глаза Дерябина. Но Дерябин был устроен так, что смутить его ничем было нельзя, и в этом убедился Кашнев, когда сказал тот на низких нотах и далеко даже не в половину своего голоса:
— Вы ошибаетесь в этом: я отлично всё понял и от-лич-но знал, что я такое делал… Я вас спасал, если хотите знать, и, увидя вас рядом с птицей-мымрой, очень был рад, что спас! Вот за это сейчас с вами и выпьем, за спасение раба божия Димитрия!
И он налил две рюмки водки и одну протянул Кашневу.
— В сущности я ведь не пью, — поморщился Кашнев.
— Но за спасение своё должны выпить! — требовательно сказал Дерябин.
— Не пойму, за какое такое спасение!
— Не понимаете? Неужели не понимаете? А во время революции вы где именно были и что делали?
— Где был тогда?.. Лежал в военном госпитале.
— Ранены были?
— Нет, не от раны лечился… От ревматизма ног… и от сильного нервного расстройства, — с усилием выговорил Кашнев: в последнем ему признаться не хотелось.
— Вот!.. Военный госпиталь!.. Не Военная академия, так военный госпиталь. Этим самым вы, значит, и спаслись!
— От чего же именно спасся? — всё ещё недоумевал Кашнев.
— От участия в революции, — объяснил ему Дерябин. — А то вас непременно бы втянули в это самое участие, это уж вы мне не говорите, что нет! И вас, как облупленного, насквозь тогда видел: втянули бы за милую душу, и вы бы попали как кур во́ щи! Вот что, милый вы мой, имейте в виду. А теперь, благодаря мне тогда, вы вот сидите у меня за столом, и служим мы с вами в одном ведомстве.
— Как это так «в одном ведомстве»? — почти возмутился Кашнев.
— В одном ведомстве, — факт, я вам говорю! — хладнокровно ответил Дерябин.
— Вы — в министерстве внутренних дел, а я — в министерстве юстиции, если уж причислять меня к какому-нибудь министерству, — разграничил было себя от него Кашнев, но Дерябин захохотал густо:
— А не один ли чёрт, скажите на милость! Пишется «Ливерпуль», читается «Манчестер», пишется «министерство юстиции», читается «министерство внутренних дел»!
— Гм… Вон вы какого мнения о министерстве юстиции! — не то чтобы удивился, а только сделал вид, что удивился, Кашнев и добавил: — А вы, стало быть, во время революции отличились?
Он попытался даже вложить в свой вопрос самую большую дозу язвительности, но Дерябин ответил не без достоинства:
— В моей части никаких выступлений против правительства не было!
Кашнев посмотрел на него внимательно и сказал:
— Этому поверить можно.
— И поверьте, — отозвался Дерябин, — и давайте ещё по одной.
— Нет уж, меня увольте.
— Не зарекайтесь! Узнайте сначала, за что выпьем… За исполнение моей давнишней… как бы это сказать… только ни «мечты», ни «фантазии» сюда не подходит: — жениться на графине!
— Гм… Графини, конечно, всякие бывают, — криво усмехнувшись, заметил Кашнев. — Бывают молодые, красивые, богатые, а бывают ведь и так себе, ни то, ни сё: и не молоды, и не красивы, и не богаты…
— Нет-нет! — удержал его за руку Дерябин. — От второго варианта меня избавьте, — только первый, как вы вполне точно указали: молода чтоб, красива чтоб, богата чтоб!
— И чтобы непременно графиня?
— На меньшем не помирюсь!
— И достигнете цели?
— И непременно достигну!
— Ну что ж… Желаю успеха!
— Вот! Желаете?.. Верно! За это и выпьем!
Кашнев невольно взялся за свою новую рюмку и чокнулся и, только выпив через силу и закусив сардинкой, спросил:
— Не понял я всё-таки, почему же именно на графине?
— А почему бы графине не выйти за меня замуж, если в руках моих будет большая власть? — расстановисто спросил в свою очередь Дерябин. — Если она, допустим, лет уже тридцати — тридцати двух, притом же, скажем, вдова, и дела по имению у неё запущены, и нуждается она вообще в человеке, на которого могла бы опереться, — а на меня-то уж можно, я думаю, опереться! — то почему же нет?
— Всё это я в состоянии понять: и вдову, и запущенное имение, и чтобы опереться, только вот «графиню» не совсем понимаю!
— Как же так этого не понять? Вот тебе раз!.. А потомство?.. По моей мужской линии — потомственные дворяне, а по женской, по её линии, графини… Что?
— А-а, — понятливо протянул Кашнев. — Значит, вы рассчитываете на большое потомство…
— Именно, да! В этом и есть весь смысл жены графини… Этим род мой будет введён в знать, а где знать, там власть!.. А где власть, там и все блага жизни!.. И если я говорю с вами об этом вот теперь, это потому, как объяснял уже, что город для меня новый, и вы оказались единственным здесь, поймите, — единствен-ным, кто меня знает не со вчерашнего дня!..
— А что же, собственно, мог я о вас узнать тогда, девять лет назад, и за один только вечер?
— Узнали, что я шёл, а теперь видите, что иду к своей цели!
От идущего к своей цели пристава Дерябина Кашнев ушёл поздно, а, придя домой, этим поздним возвращением очень обеспокоил Неонилу Лаврентьевну.
Примечания
- ↑ Слова Фамусова из второго действия «Горя от ума».