VI
В двенадцать часов пристав поднялся и сказал:
— Погуляем… Я им вчера поднёс дулю с перцем, этим новобранцам драным, теперь они уж вряд ли… Но всё-таки… Культяпый!
И, должно быть, уже дремавший где-то Культяпый прибежал, маленький, седенький, жмурый, и привычно помогал Дерябину одеваться.
Хорошая была ночь: безветренная, месячная, тёплая. Приятно было, что дома тихие и небольшие и что от дома к дому идут невысокие заборы, теперь какие-то резиново-упругие на вид. А кое-где попадались старые белые хаты под камышом, и хороши были на палевых стенах синевато-чёрные резкие тени от нависших крыш.
Все шли медленно: и Дерябин с Кашневым и солдаты сзади. Под ногами был сырой песок, и от нестройного шага многих ног земля чуть-чуть бунела. Пахло палыми листьями акаций, а деревья, голые, стояли сквозными рядами вдоль улицы, и тени от них были чернее, чем они сами.
Дерябин говорил вполголоса:
— Я им вчера показал, будут помнить!.. Сразу теперь не тот коленкор. Вчера мы их, как в капканы, мерзавцев, ловили… Ты, Митя, охоту любишь?
— Охотился когда-то… мало: местность была такая, что, кроме сорок, ничего.
— Вот я поохотился на своём веку, — гос-споди, спаси благочестивые! Люблю это дело. И вот на крупную рыбу тоже. Я ведь с Оки, сомятник! У нас сомы такие — гусей глотают. У меня, когда я ещё мальчишкой, патрон был по рыбной ловле, Завьялов, чиновничек… пьянюга, старикашка черномор, сухонький этакий, маленький, чёрный, как жучок, глазастый, а жена — высокая дылда, смирнейшего звания баба, так он её — так не достанет — с табурета по щекам лупил, факт! Пойдём с ним на зорю в ночь, как начнёт возле костра рассказывать, чёрт его дери! Чего с ним только не было!.. Теперь-то понимаю, что врал, а тогда как опишет!.. «Сомы, говорит, какие теперь сомы! В два пуда поймают, — ох, сомина велик! А вот мы раз, — я ещё в уездном учился, — так поймали в омуте сома — шишнадцать пудов одни зебры!» Тамбовец был, а у них, тамбовцев, шишнадцать кругом… И как его везли четвёрней и как народ шарахался — живо описывал… И ведь я ему, черномору, верил, чёрт его дери!..
Засмеялся Кашнев, и Дерябин захохотал насколько мог тихо.
— Сомы так на полпуда, они даже вкусные, если их жарить, — ты едал? А вот посмотри, — перебил себя Дерябин, направив руку куда-то над крышами домов, — или это у меня очки запотели, — видишь над трубами свет?
— Светится, — сказал, присмотревшись, Кашнев.
И не только над трубами: и над коньками, и на рёбрах крыш, и на деревьях вдали колдовал лунный свет, всё делал уверенно лёгким, убедительно призрачным. Должно быть, к утру готовился подняться туман, и потому так как-то особенно теперь всё светилось.
Пристав шёл легко. Форменная тонкая круглая шапка делала его, тучного, остроконечным, и у Кашнева появилась чёткая строевая походка.
— Сам я — рязанец, — говорил Дерябин. — На Оку попал, — было мне лет десять тогда. Утро было и туман, а через Оку — на пароме нужно. Подъехали мы на тройке, — другого берега не видать. Ширина такая оказалась, — волосы поднялись. Море! Море я на картинках видел, и вот, значит, теперь Ока… море! Хожу по берегу колесом. Въехали на паром, честь честью… Не пойму ничего: куда едем, как едем… Спросил ещё, сколько дней будем плыть? А мужичок такой один мне: «Минут десять, минут десять…» Шут-ник!.. Скрип-скрип, скрип-скрип, — взяли да и ткнулись в берег. Берег, всё как следует: кусты и песок, и кулики свистят! Ревел я тогда: обидели мальчишку! Думал, море, вышел — туман… Стой, что это? Кричат или так?
Остановился пристав, и Кашнев, и солдаты.
Прислушались направо, налево, — нет, было тихо.
— То-то, родимые! Я знал, что уймутся, чёрт их дери! — сказал Дерябин, взяв под локоть Кашнева, и добавил: — Ну-ка, пойдём сюда, недалеко, — угостят нас вином бессарабским.
— Куда ещё? Да и поздно, — остановился Кашнев. — А солдаты?
— Подождут. Эй, старший, — обернулся Дерябин. — Улицы обойти. Через час на этом месте, чтоб… Ма-арш!
Усиленно затопали и пропали за углом солдаты, а Дерябин перелез через какой-то полуразобранный тын, сильно захрустел раздавленным хворостом и скомандовал Кашневу:
— Гоп!
Потом пошли огородом, заросшим лопухами, потом были какие-то безлистые деревья, — кажется, груши, и около длинного, низкого, грязного — и луна не могла отмыть — дома остановились.
Дом спал. Наружные ставни были заперты болтами. Черепичная крыша с угла обилась, — чернели впадины.
Постучал в двери пристав, кашлянул во всю грудь.
В щели ставней мелькнули жёлтые полоски и тут же потухли, потом опять мелькнули кое-где и опять потухли.
— Отсырели у анафемы спички, — буркнул Дерябин.
Женский голос робко спросил за дверью:
— Кто это?
— Я! — крикнул в нос пристав.
Женский голос визгнул протяжно.
— Ну, завизжала! — Дерябин нагнулся к двери и недовольно проговорил отчётливо: — Мадам Пильмейстер, не пугайтесь, — это я, пристав.
— Нехорошо… Спали люди, а мы булгачим, — сказал было Кашнев, но тут же поспешно отворилась дверь, и женский голос был уже преувеличенно радостный, когда кричал кому-то внутри дома:
— Роза! Мотя! Не бойтесь, пожалуйста, — это сам наш господин пристав!.. Ведь я же знала, честное слово, знала, господин пристав, чтобы мне на свете не жить, знала, что вы придёте!