IV
— Я — дворянин, милый мой! И горжусь своим дворянством, и своим офицерским чином, и своей службой в полиции! — клубился голос пристава, как дым кадильный.
Дерябин пил много и много ел, и теперь лицо его как-то начало отвисать книзу; и двойной подбородок, и толстая нижняя губа, и верхние веки, и короткие косички волос, прилипшие к потному лбу, — всё как-то спустилось вниз.
— Я ведь тоже в гимназии был, а в университет не пошёл… почему? — не хотел; пошёл по военной службе. Что? Плохо я сделал? Не то?.. А я себя ломать не хотел, милый мо-ой! Любил скачки, охоту, песни, танцы, чёрт их дери, — женщин! Люблю женщин! Не одну какую-нибудь, а всех вообще… вот! Против натуры не хотел идти… В пограничной страже служил против Галиции на австрийской границе… А-ах, служба ж была занятная!.. Контрабандисты! Шельмы народ! Двутавровые волки! Ухачи!.. Из-за одного меня со службы турнули… Кутили мы там на фольварке у одного панка, польский мёд пили, а тут взводный, дурак, мне: «Контрабандиста задержали, ваш-бродь, — что прикажете из им делать?..» Нет, ты вот рассуди, — не дурак? Что «из им» можно делать? Ну, отложи его куда-нибудь до утра, а то ночь, и мёд этот чёртов, и я пьян… «Повесить!» — говорю. «Слушаю», — и ушёл. Так минут через двадцать приходит, — а у нас пьянство своим чередом, — в притолку упёрся: «Так точно, говорит, повесили…» Что? Кого повесили?.. Мы уж и думать забыли!.. Как смели?.. Идём смотреть с фонарём. Висит действительно, факт! Какой-то, лет двадцати, глаза навыкат, зубы ощерены… Конец. Тты, чёрт! Преступление. Превышение власти. А уж утром тут из местечка родные этого прискакали… Что? Суда ждать?.. Я взял сам по начальству на себя донёс. Сколько-то там дней, — от командующего войсками телеграмма: «Контрабандиста предать погребению, офицера увольнению, эпизод забвению». Я и подал в отставку.
— Этот анекдот я, кажется, слышал, — сказал Кашнев.
— Со мной случилось, а не анекдот! Факт, я вам говорю, — нахмурил безволосые брови пристав. — Но-о демократов, — этих я ненавижу!.. Своей службы в полиции не стыжусь, нет! А демократа, — я его знаю! Вполне-с!.. Он… корноухий (Дерябин хитро завернул пальцем правое ухо), у него что ни зуб, то щербина, оба глаза косят… хрромой!.. ррвотой через день страдает… регулярно, чёрт его дери! Он когда из маузера в упор в стенку стреляет, и то норовит не попасть… факт! Нет, ты если с носовым платочком идёшь, так платочек этот чтоб чистенький, беленький, чтоб кружевами обшит, — ты! Ты его духами спрысни, чтоб пахло!.. Ты, если слабость, так без наряда ты, чёрт тебя дери, на улицу и носу не суй, если ты слабость, а то живо тебе хвост грязными сапожищами отомнут. Ты не вопи на перекрёстке, — ты! Ты, чёрт тебя дери, человеком будь!
— Что ты? Что ты? Дикарь ты! Не то! — махнул рукою Кашнев и улыбнулся длинно. Он никогда не пил много водки и теперь размяк, одряхлел, и появилось в нём что-то женское.
— Не то? — крикнул Дерябин. — Плохо я говорю? Окончательно не то или не окончательно? А?.. Милый мо-ой! Ты себе представить не можешь, какая всё в общем слякоть, дрянь! Ни тоски, ни радости, — так, дрянь одна!.. Ты вот… этого студента я… ты меня извини… примял немного… и не то чтобы я это… в пылу битвы, а так, — уж очень мерзко стало: из такого револьвера не попасть в двух шагах… Что я? Копейка? — чёрт его дери! Суётся в волки, а хвост поросячий!.. В меня один цыган-конокрад стрелял на скаку — кокарду сшиб! Волосок бы ещё, — и моё вам почтение, — свистульку в череп!.. На скаку! Двух урядников калеками сделал, пока самого убили… факт! Прошлым летом было… Митя, ты не юрист? — перебил вдруг себя Дерябин.
— Юрист, — ответил Кашнев, всё больше хмелея.
— Правда? Юриста, брат, сразу видно: у него вид легкомысленный!.. Это я шутя, прошу простить и к сердцу не принимать. А в хиромантию ты веришь?.. Мне, брат, одна немка мои линии читала (Дерябин вытянул над столом здоровенную ладонь)… где она тут какую-то линию жизни нашла?.. С перерывами, говорит, — но-о… длины страшной. Однако отправить, иде же несть болезнь, всегда могут, со всякой линией… А перерывы, — это вот именно — огнестрельные раны… факт… Митя, а ты женщинами увлекался? Не так, чтобы прохладно, для развлечения, а чтобы труба, утоп? Нет? По глазам вижу, что нет. Смотри, ладанка.
И, быстро расстегнув тужурку, снял с себя Дерябин золотой медальон, щёлкнул и открыл портрет какой-то молодой женщины.
— Командира нашего корпусного, — отдельного корпуса пограничной стражи безграничной кражи… Нашего, — а это десять лет назад дело было… Бал был… Я её с бала увёз! Понял, что это значит?.. За это и со службы долой.
— Давеча ты сказал, кажется… — начал было Кашнев, но не докончил и улыбнулся. С медальона смотрело конфеточное лицо в кудряшках, и он точно подумал о ней вслух: — Должно быть, располнела теперь, за десять лет, а лицо стало в жёлтых пятнах… Кудряшки мелкие, жёсткие, зубы позеленели… почему-то иногда зеленеют спереди…
— Митька! — крикнул пристав. Стал перед ним и смотрел на него с каким-то ужасом и шипел сдавленно, наклоняясь: — Возьми назад!.. Сейчас же назад!.. Сейчас же возьми назад!.. — Даже побледнел Дерябин, и жила на лбу надулась.
И сконфуженный, отрезвевший Кашнев пробормотал растерянно:
— Я пошутил. Сознаюсь — неловко. Прости.
А Дерябин, пряча медальон и застёгивая пуговицы тужурки, всё глядел на него недоумевающим, почти испуганным и жёстким взглядом больших близоруких белёсых глаз, и так неловко стало Кашневу, что он поднялся даже, стал близко к Дерябину, протянул ему руку и сказал запинаясь:
— Вижу, что обидел, очень обидел… Извини, голубчик! — и пожал крепко прочную руку Дерябина, поданную медленно, сдержанно и молчаливо.
А в это время в напряжённой неловкой тишине комнаты вдруг резко и картаво неприлично выругался попугай.