I
Со взводом не хотелось идти; взвод пришёл во двор третьей части в шесть часов вечера, а прапорщик Кашнев к семи часам приехал на извозчике.
Входя во двор в полутьме густого осеннего вечера и ища в карманах шинели бумажку командира о назначении в помощь полиции, Кашнев услышал откуда-то из глубины низкого здания через форточку широкогрудый, сиплый, акцизный бас; бас был хозяйственный, в каждой ноте своей уверенный, как в прочности земли, ругал кого-то мерзавцем, подлецом и негодяем.
«Ишь, разоряется пристав!» — добродушно подумал Кашнев.
Зная, что придётся не спать ночью, выспался он после обеда, и теперь, как всегда после крепкого сна, всё казалось ему сглаженным, безуглым; как-то не совсем установилось, плавало, — и бумажку не хотелось искать: может быть, была она в сюртуке, в боковом кармане, — бог с ней.
В потёмках не видно было всего двора: справа желтел только фонарь где-то в глубине, около сытой желобчатой лошадиной спины, должно быть — в конюшне под каланчою, а слева, через окно, в глубине дома, в растворе каких-то внутренних дверей синел абажур лампы, да далеко впереди, в переплёте двух маленьких окошек золотел свет, и двигалась в этом свете тень сутулого взводного Крамаренки.
«Всё хорошо, и все на своём месте», — добродушно подумал Кашнев, и, ловя на земле шагами скупые полосы и пятна огней, мимо пожарных бочек, круглого чана с жёлобом, будки с колокольчиком, ещё чего-то невнятного, он пошёл посмотреть своих солдат, хотя это было и не нужно, и шёл как-то инстинктивно по-своему, так как две походки были у Кашнева — строевая и своя.
— Встать, смирно! — истово крикнул Крамаренко, когда увидел Кашнева в дверях…
Солдаты вскочили, вытянулись, застыли.
И вот вдали от казармы стало как-то неловко Кашневу за этих давешних людей — солдат и как будто не солдат.
Они смотрели на него, новые при скупом свете дрянной керосиновой лампочки, все с лицами усталыми, ожидающими чего-то, а он не знал, зачем они это и что им сказать.
— Ну что, как? — неопределённо спросил он. — Это что за дыра?
— Это, ваше благородие, кордегардия, кутузку нам отвели, — ответил Крамаренко.
— Попали за верную службу в кутузку раньше времени, — сказал пожилой запасный Гостев, и улыбнулись все.
— Ваше благородие, нельзя ли нам соломки где взять, на пол постелить… А нахаркано ж везде, страсть! — сказал кто-то другой.
— Нечистота, — поддержал третий, степенный. — Как тут лечь? Шинеля позагадишь… И тесно!
— А пристав объяснил, что тут делать? В чём помощь полиции? — спросил Кашнев.
— Сказали, что в обход пойдём в двенадцать ночи, а до того времени чтобы спать лягали, — ответил Крамаренко.
— А спать тут не успишь, — подхватил Гостев. — И клопы!
— Хорошо, достань соломы… Я вот передам приставу… Тут где-то я лошадь видел, — должно быть, есть солома.
— Пожарная команда тут, как же! — подхватил Гостев. — Тут соломы тьма!
Кашнев всмотрелся в его лицо, подслеповатое, с белобрысой бородкой, и подумал отчётливо: «Рядовой, а всё время говорит, когда не спрашивают…» И потом выкрикнул как мог начальственно и строго:
— Крамаренко, распорядись!
— Слушаю! — ответил Крамаренко и проворно взял под козырёк.
Когда Кашнев шёл к чуть заметному крыльцу дома, походка у него была уже строевая, и он не искал ногами золотых полос и пятен, а шагал прямо «направление на крыльцо». На крыльце долго не мог найти щеколды, а когда нашёл и отворил дверь, наступил в темноте на какого-то щенка, который завизжал оглушительно и бросился мимо его ног на двор. Наудачу Кашнев отворил прощупанную впереди дверь, обитую клеёнкой. Запахло щами и хлебом; городовой, вскочивший с лавки, на которой он ел, поспешно вытерся рукавом и проводил его в канцелярию.