«Не выйдет!»
С каждым годом у Фраермана становилось всё больше друзей. Поэтому «Конотоп» начал разбухать, как тесто на опаре, и размножаться, как говорил Роскин, естественным почкованием.
Пришлось в конце концов установить три разряда «Конотопов» – малый, средний и большой.
«Малый Конотоп» собирался в первоначальном тесном составе почти каждый вечер. В «Средний Конотоп» вошли новые «общники» – Василий Гроссман, Семён Гехт, Андрей Платонов, старый наш друг по Батуму архитектор Миша Синявский и его жена Люсьена. Собирался «Средний Конотоп» вместе с «Малым» раз в неделю. И наконец, примерно раз в месяц собирался «Большой Конотоп», – громоздкий и шумный.
На «Большом Конотопе» можно было встретить самых разношёрстных людей – от сибирского восторженного поэта Вани Ерошина («Душа горит!») до академика французского типа, как бы увенчанного лаврами историка Тарле, и от корректного до последней пушинки, снятой с пиджака, писателя Георгия Шторма до волгаря и «о́кальщика» книголюба Шуры Алимова – косовороточного вечного студента.
Гайдар писал шуточные стихи про каждого участника «Конотопов», но, к сожалению, их никто не записывал, и сейчас они забыты. Он сочинил гимн «Конотопа». В этом гимне трогательно изображалась смерть Гайдара в Конотопе от неизвестной причины:
Конотопские девушки свяжут
На могилу душистый венок.
Конотопские девушки скажут:
«От чего это вмер паренёк?»
Гимн кончался отчаянным воплем Гайдара:
Ах, давайте машину скорее!
Ах, везите меня в Конотоп!
В стихах о Фраермане были совершенно точные строки:
В небесах над всей вселенной,
Вечной жалостью томим,
Зрит небритый, вдохновенный,
Всепрощающий Рувим.
Стихи эти Гайдар писал стремительно, лукаво и иной раз беспощадно.
Однажды на «Малом Конотопе» я прочёл короткий рассказ о книге, какую собирался писать – о «Кара-Бугазе».
Это был, собственно, не рассказ, а свободный план книги, украшенной авторскими отступлениями и цитатами из географических исследований, из книг по химии, отрывками из восточных поэтов и лоции Каспийского моря, из энциклопедии и моими размышлениями, выданными за чужие цитаты. Мне нравилось, что ни один учёный и литературовед не мог изобличить меня в неправильности этих цитат, так как и цитаты и их авторы были вымышлены.
Я прочёл на «Конотопе» свой план и отдал его на всеобщее обсуждение. Но обсуждать особенно не стали, так как никто не знал, что такое Кара-Бугаз. Только Роскин сказал, что охотно согласился бы вместе со мной написать книгу о Кара-Бугазе, но это – бессмысленно, так как он уверен, что ни в какой Кара-Бугаз я не поеду и книгу о нём не напишу.
Конечно, Роскин предложил пари. Если через год я не напишу книгу, то должен буду купить Роскину школьный микроскоп, а если напишу, то Роскин обязуется подарить мне хороший спиннинг. Понятие о хорошем спиннинге было чрезвычайно растяжимым и колебалось в пределах от пяти до тысячи рублей. Из-за цены этого спиннинга шли постоянные распри.
Мне хотелось написать книгу чисто географическую, суровую, строгую, похожую на отчёт о путешествии, – такой же живописный, как самодельная и грубая карта, набросанная углём на куске обёрточной бумаги.
С детства я досадовал, что вся земля исследована и описана, а в тот год эта досада была особенно сильной. Должно быть, оттого, что я вынужден был сидеть в Москве и ежегодно вариться в вязкой скуке телеграфного агентства РОСТА. Скука эта была для меня даже окрашена в грязновато-жёлтый цвет.
Особенно было досадно, что земля была исследована и описана зачастую совсем не теми людьми, которые могли бы передать её сложную красоту и таинственность.
Всё описано! Всё! Всё изучено! Почему известный картограф капитан Бутаков не оставил мне хоть небольшое Аральское море, чтобы я мог его объездить и описать. Я бы сделал это с величайшим наслаждением.
Я бы вспомнил до последней мелочи все обстоятельства, которые имели касательство к этому морю. Вспомнил бы даже проект французского писателя Бернардена де Сен-Пьера, пытавшегося устроить на берегах Арала республику для политических изгнанников изо всех стран мира. Но белобрысая трезвая немка Екатерина Вторая отвергла этот проект без всяких оснований.
Всё на земле было описано, за исключением таких редких и адских мест, как Кара-Бугаз. Поэтому он особенно меня привлекал и тревожил.
Я – человек совершенно не суеверный – всё же помнил предупреждение геолога Алексея Дмитриевича Шацкого о том, что Кара-Бутаз грозит мне гибелью. Предупреждение это мне тоже нравилось.
Я решил весной непременно поехать в Кара-Бугаз.
Денег, конечно, не было, да и надежд на деньги тоже не было. Единственный способ добыть деньги состоял в том, чтобы предложить какому-нибудь издательству ещё не написанную книгу о Кара-Бугазе и получить под неё аванс.
Я пошёл к директору одного из издательств. Директор смотрел на меня с досадой, как на нечто наскучившее и насквозь известное.
Я рассказал ему вкратце о Кара-Бугазе.
– На берегах этого залива, – сказал я, – непрерывно накапливаются гигантские, единственные в мире залежи мирабилита – глауберовой соли. Иначе она называется «английской».
Директор раздражённо повертел в пальцах отточенный карандаш, ударил остриём карандаша по столу и сломал остриё.
– Безобразие! – сказал он. – И то и другое – безобразие! И дрянь карандаш, и ваш замысел воспеть в романе слабительную соль и получить под эту соль хорошенький аванс. На фоне нынешнего бурного индустриального роста Советского Союза ваша тема, если взглянуть как следует, является прямым издевательством и глумлением над народом и Советской властью. Не вый-дет! – сказал он внятно и твёрдо, как будто говорил с жуликом, подсунувшим ему гнилой товар. – Не вый-дет! Этот номер не пройдёт!
Он снова ударил карандашом по столу и теперь уже сломал его окончательно.
– Не вый-дет! – прокричал он, глядя круглыми остановившимися глазами не на меня, а куда-то за мою спину, где висел на стене портрет.
Я встал и, не попрощавшись, ушёл.
В этом месте я на минуту прерву повествование, чтобы рассказать о том, как единственный раз в жизни видел Сталина.
Было это примерно в середине тридцатых годов. В Кремле заседал съезд комсомола.
Кремль в те времена был наглухо закрыт для народа. Поэтому я обрадовался, когда в Детгизе мне предложили гостевой билет на последнее заседание комсомольского съезда.
После двадцати лет перерыва я снова мог увидеть Кремль, пройти по огромным плитам его площадей, посмотреть соборы в почернелом дряхлом золоте, в их угрюмом и боязливом молчании.
Я вошёл в Кремль через Спасские ворота. Часовой, цепко и недоверчиво поглядывая мне в лицо, проверил документы.
Я прошёл через площадь к Большому Дворцу вдоль нескольких будок с часовыми. Каждый раз, когда я подходил к очередной будке, в ней требовательно трещал звонок, часовой выходил из будки и снисходительно отдавал честь, не меняя каменного, застывшего выражения лица.
Сталин на съезде ещё не выступал. Участники съезда надеялись, что он выступит хотя бы на последнем заседании. Но никто не мог сказать, случится это или нет. Даже председатель съезда Косарев не знал этого.
Участники съезда то дружно, то вразброд кричали: «Просим Сталина, Сталина, Сталина!»
По временам этот крик «Товарища Сталина!» сменялся возгласом: «Слава гениальному Сталину – нашему родному отцу!»
Этот возглас тонул в грохоте аплодисментов и топоте ног.
Время шло. Весь президиум ждал стоя появления Сталина.
И вот – свершилось! Из стены за столом президиума, из ореховой панели внезапно и незаметно возник Сталин.
Все вскочили. Яростно загремели аплодисменты.
Сталин неторопливо подошёл к столу, остановился и, сцепив руки на животе, вращая большими пальцами, смотрел на зал.
Я сидел вблизи и хорошо рассмотрел его. Прежде всего меня поразило то обстоятельство, что он был мало похож на многотысячные свои приукрашенные портреты и парадные фотографии. Это был низкий, коренастый человек с тяжёлым лицом, рыжеватый, с низким лбом и толстыми усами.
Одет он был в ту форму, какую, видимо, придумал для себя до того, как начал носить мундир генералиссимуса, – в серый френч и серые брюки, как всегда заправленные в блестящие, начищенные сапоги.
Зал сотрясался от криков. Люди аплодировали, воздев руки над головой. Казалось, сейчас обрушится потолок.
Сталин поднял руку. Сразу упала мёртвая тишина. И в этой тишине Сталин отрывисто выкрикнул хрипловатым голосом с сильным грузинским акцентом:
– Да здравствует советская молодёжь!
И так же таинственно и внезапно исчез в стене, как и появился.