Последняя встреча
Я очень долго добирался от Тифлиса до Киева.
В Киев поезд пришёл к вечеру. Был широкий разгар весны, цвели каштаны, на куполах Владимирского собора горел горячий блеск заката, нарядно шумел Крещатик. И тем беднее и опустошённее показалась мне комнатка, где жили мама и сестра Галя.
Прошло больше двух лет с тех пор, как я уехал из Киева в Одессу, а потом в Тифлис. За это время мама и Галя постарели, но стали спокойнее.
При каждой возможности я посылал маме деньги и всё время мучился, что денег мало и доходят они с перерывами. Но мама не жаловалась. Я убедился, что характер у неё действительно был стоический.
— Костик, — сказала она после первых слёз и первых беспорядочных расспросов, — мы с Галей нашли прекрасный способ жить без больших затрат и огорчений.
— Какой же это способ?
— Посмотри на комнату — и ты поймёшь.
Я осмотрел комнату. Стены её были жёлтые, как в больнице, обстановка нищенская — две жидкие железные кровати, старый шкаф, кухонный стол, три расшатанных стула и висячее зеркало. Всё это было покрыто серым налётом, будто от пыли. Но никакой пыли не было. Серый цвет вещам придавали старость и беспрерывное вытирание их тряпками.
— Знаешь, — сказала Галя и болезненно улыбнулась в сторону окна, откуда падал солнечный свет. — Знаешь, мы даже сделали с мамой ремонт.
Я ещё не успел спросить маму наедине, как у Гали со зрением, но понял, следя за ней, что она уже настоящая слепая, совсем слепая. Мама показала мне глазами на Галю, торопливо вытащила из рукава старой вязаной кофточки маленький платок и прижала к глазам.
— Мама, — спросила испуганно Галя. — Ты что? Плачешь?
— От радости, — ответила мама срывающимся голосом. — Костик приехал, и мы опять все вместе. Мы с тобой опять не одни.
— Костик приехал, — медленно повторила Галя. — Приехал! Мой брат, — неуверенно добавила она, как будто представляя меня кому-то. — Да, мой брат!
Она помолчала.
— Костик, ты знаешь, мы долго спорили с мамой, в какой цвет выкрасить стены. И покрасили в оранжевый. Правда, красиво?
— Очень красиво, — ответил я, глядя на стены, покрытые дешёвой жёлтой краской. — Очень.
— Мама говорит, что даже в пасмурный день к нам в комнату как будто светит солнце. Правда?
— Правда, — ответил я. — Очень яркий и радостный цвет у этих стен. Где вы только нашли такую хорошую краску?
— Я уже ничего не вижу, — сказала Галя и опять улыбнулась не мне, а куда-то в сторону, — но я чувствую, как от стен просто тянет теплом.
Она медленно пошла ко мне, придерживаясь за грубый кухонный стол. Я поднялся ей навстречу. Она дотронулась до моих пальцев, провела кистью по моей руке к плечу и коснулась щеки.
— Ой, какой ты небритый! — сказала она и засмеялась. — Я наколола пальцы. Я уже не делаю цветов из материи. Не вижу. Теперь наша соседка-вязальщица даёт мне сматывать гарусные нитки в большие клубки. Она мне платит по два рубля за каждый клубок.
— Когда Галя наматывает гарус, — сказала мама, — я ей читаю. Теперь ты понял, Костик, как мы живём?
— Да, я понял, — ответил я, стараясь не выдать своего волнения. — Я всё понял.
— Мы, — сказала мама, — продали всё лишнее, все ненужные вещи.
— На Житном базаре, — добавила Галя. — Зачем нам, например, самовар. Или старые бархатные альбомы с фамильными фотографиями. У нас их было четыре. Они лежали много лет на хранении у пани Козловской.
Пани Козловская была ветхая и тихая старушка — давнишняя приятельница мамы.
— Все карточки я оставила, — заметила, как бы оправдываясь, мама.
— Маме повезло. Она и не думала, что кто-нибудь купит теперь эти альбомы.
— И кто купил, представь себе, — вмешалась мама. Она оживилась и даже засмеялась. — Какой-то монах из Братского монастыря. Он взял все четыре альбома. Ему они были нужны. Вот догадайся, Костик, зачем?
Я, конечно, не мог догадаться.
— Бархатные переплёты очень тяжёлые, — объяснила мама. — Из них получились хорошие, прямо роскошные покрышки для Библии. Монах их распродал по сельским церквам, а мы избавились от хлама. Так спокойнее жить. Я всю жизнь говорила, что вещи берут у нас все силы и мучают нас. Они заставляют нас работать на себя, как подёнщиц. В общем, — сказала мама, как будто прекращая затянувшийся спор, — так легче жить. Мы свели свои потребности к самому малому.
Мама сказала это с лёгким оттенком гордости.
— А что со старухой? — спросил я Галю. — Той, что покупала у тебя цветы для Байкова кладбища?
— Умерла эта старуха. Я сделала на её могилу венок из одних только ромашек.
— Замечательный венок, — вздохнула мама. — Последний. Я сейчас разогрею обед, а потом ты нам всё расскажешь про себя. Хорошо? Посидите пока в комнате у Амалии. Или на балконе, на воздухе.
Я взял Галю под руку и повёл её через комнату Амалии на балкон. Амалии не было дома. Галя шла по полу, как будто переходила мелкую реку, нащупывая ногой дно.
Мы сели с ней на балконе. Он выходил в сторону Ботанического сада. Изредка по Бибиковскому бульвару проползал, повизгивая, трамвай. На площади Владимирского собора меж больших булыжников уже выросла высокая трава.
Приближался вечер. Закатный свет, отражённый множеством оконных стёкол, наполнял улицу.
— Костик, — спросила Галя, — ты правда напечатал несколько своих рассказов?
— Откуда ты знаешь?
— К нам как-то зашла Гильда, сестра Эммы Шмуклера. Ты её помнишь?
— Как же! Такая длинная, нескладная.
— Ну, сейчас она, говорят, красавица. Не узнаешь. Так вот она и рассказала об этом. Что же ты нам их не прислал?
— Я привёз их с собой.
— Так слушай, — таинственно сказала Галя, — ты положи их на мамину постель, на подушку, а сам ничего ей не говори. Ты знаешь, теперь это её единственная мечта, чтобы ты стал настоящим писателем. Недавно мама сказала про тебя, что если ты сделаешь хоть немного хорошего для людей, то этим искупишь — так она и сказала: «искупишь» — все ошибки отца. Скажи, пожалуйста, — то, что ты пишешь, может помочь людям, чтобы они меньше страдали? Как ты думаешь?
Хлопнула парадная дверь.
— Спрячься, — быстро сказала Галя. — Это Амалия. Вот она удивится!
Я спрятался за кадку с большим олеандром. Амалия вошла, остановилась перед трюмо, подняла руки и устало поправила свои всё ещё красивые волосы.
— Я сижу у вас, — сказала Галя, — потому что мама жарит котлеты. И у нас чад.
Амалия усмехнулась и спросила:
— А где же он?
— Кто? — испуганно спросила Галя.
— Где он? — повторила Амалия. — Костик. В передней висит его плащ.
Тут она увидела меня, схватила за руку, вытащила на середину комнаты, обняла за шею и поцеловала несколько раз крепко и звонко, как целуют крестьянки.
Я сделал так, как мне посоветовала Галя, — положил вечером на мамину подушку три моих рассказа, вырезанных из газет, где они были напечатаны. Мама в это время возилась на кухне.
Я, конечно, струсил и тайком ушёл в город. Бродя по улицам, я всё время гадал — прочла ли мама рассказы или ещё нет. Наконец я не выдержал и вернулся домой.
Дверь открыла мне мама. Она взяла в ладони мою голову и крепко поцеловала в лоб. Глаза у неё были заплаканы.
— Если бы ты знал, — сказала она, — какие вещи я сейчас прочитала! Спасибо тебе, Костик. От всех нас — и от отца, и от братьев, и от нашей несчастной Гали.
Мама не могла говорить. Она села на табурет в передней.
— Дай мне воды, — попросила она.
Я принёс из кухни кружку воды и дал ей напиться.
— И это мой сын, — сказала она почти шёпотом и погладила мои руки. — Мой Костик!
— Ну что ты, мама! — сказал я, пытаясь её успокоить. — Я останусь здесь, с вами.
— Не надо! — твёрдо ответила мама. — Иди своей дорогой. Только смотри — не забывай нас.
Внезапно она сжалась в комок и зарыдала. Я обнял её и прижал к себе.
— Если бы был жив отец, — сказала она, глотая слёзы. — Если бы он был жив! Как бы он был счастлив. Он был чудный человек, Костик. Самый чудный человек на свете. Я ему всё простила. И ты его прости. У тебя была тяжёлая молодость. Теперь мне и умереть не страшно. Но обещай, что, если я умру, ты возьмёшь к себе Галю.
Я обещал ей это, но всё случилось совсем не так, как ожидала мама. Она не увидела даже моей первой книги. Жизнь распорядилась с ней и с Галей круто и несправедливо.
Как-то летом я уехал в Поти, в Колхиду, готовился писать книгу о субтропиках. В Поти я заболел каким-то «синим» сыпным тифом, долго лежал в больнице, долго боролся со смертью, а в это время мама умерла в Киеве от воспаления лёгких. Через неделю умерла Галя. Без мамы она не могла прожить даже нескольких дней. Отчего она умерла, никто не знал, и выяснить это не удалось.
Амалия похоронила маму и Галю рядом на Байковом кладбище в страшной тесноте сухих заброшенных могил.
С трудом я нашёл их могилы, заросшие жёлтой крапивой, — две могилы, слившиеся в один холм, с покоробленной жестяной дощечкой и надписью на ней: «Мария Григорьевна и Галина Георгиевна Паустовские. Да покоятся с миром!»
Я не сразу разобрал эту надпись, смытую дождями. Из трещины в дощечке тянулся бледный, почти прозрачный стебелёк травы. И странно и горько было думать, что это — всё! Что этот стебелёк — единственное украшение их тяжкой жизни, что он — как болезненная улыбка Гали, как маленькая слеза из слепых её глаз, застрявшая на ресницах, — такая маленькая, что никто и никогда её не увидит.
Я остался один. Все умерли. Мать, давшая мне жизнь — не напрасную и не случайную, — лежала здесь, под глинистой киевской землёй, в углу кладбища, рядом с полотном железной дороги. Сидя у могилы, я чувствовал, как содрогалась земля, когда проносились тяжёлые поезда. Должно быть, и там, в могиле, мама тревожилась обо мне, как тревожилась в жизни. Она часто смотрела мне в глаза и спрашивала:
— Ты ничего от меня не скрываешь, Костик? Смотри, не скрывай. Ты же знаешь, что я готова пойти на край света, чтобы тебе помочь.