Замедленное время
В августе я получил отпуск в «Моряке» и решил провести его в Овидиополе.
Степной этот городок на берегу Днестровского лимана, погружённый в захолустную летаргию, считался местом ссылки и смерти великого римского поэта Овидия Назона. За это городок и был назван Овидиополем.
На самом же деле Овидий умер гораздо южнее, около устья Дуная, в посёлке римских каторжан. Перед смертью он жаловался на скифский холод и бурное и угрюмое Чёрное море.
Я не понимал, как Овидий мог считать Чёрное море угрюмым. Это было одно из самых ярких и весёлых морей. И о каком скифском холоде можно говорить в тех местах, где снег выпадал не каждую зиму? А если и выпадал, то лежал всего несколько дней, потом таял, и оттаявшая земля слабо пахла весной.
В тот 1921 год осень стояла перегоревшая и высушенная до сердцевины. Идти пешком до Овидиополя было трудно — не столько от жары, сколько от косматой пыли. Она носилась шумящими смерчами по шляхам. От этой несмываемой пыли люди сразу же делались бурыми, как кафры.
Поэтому я не пошёл к Днестровскому лиману, а решил идти вдоль морского берега по заброшенным Фонтанам до последней станции трамвая. Эта станция называлась «Дача Ковалевского». По своей привычке никогда не ездить вслепую я достал книгу «Старая Одесса» и прочёл в ней всё, что относилось к даче Ковалевского.
Делал я это из тех соображений, что даже небольшое предварительное знание тех мест, где мы собираемся жить, заставляет нас относиться к ним гораздо внимательнее, чем если бы ничего о них не знали.
В «Старой Одессе» я вычитал, что некогда одесский одинокий богач Ковалевский купил кусок сухой прибрежной степи, построил над морем дом и рядом с ним — высокую круглую башню, похожую на маяк. У башни этой не было никакого назначения. Ковалевский построил её, как говорят дети, «просто так», из прихоти. Он несколько раз пил на верхней площадке этой башни чай, а потом наконец бросился с башни и разбился насмерть.
Дом быстро превратился в руины. Никто не хотел покупать громоздкое и мрачное сооружение, а башня сохранилась и упоминалась во всех лоциях-руководствах для плавания по Чёрному морю. Оказывается, эта башня была хорошим ориентиром при подходе к Одессе. Поэтому башню охраняли и не позволяли разбирать по камням.
Я знал, что рядом с башней Ковалевского было несколько пустующих дач, и решил поселиться на любой из них, какая мне больше понравится.
Я шёл из Одессы до дачи Ковалевского медленно и долго. Вышел я с Черноморской, как только начало светать.
Хотя по пути ничего не случилось, но я запомнил дорогу от города до дачи Ковалевского так подробно, что потом в любой день и час мог бы проследить её по памяти шаг за шагом.
Я полюбил эту дорогу и много раз после этого в разные годы добирался туда из Одессы пешком, хотя уже ходили трамваи и автобусы и даже носились, пыля, такси.
Вся прелесть этой дороги, вся её власть надо мной объяснялась близостью моря. Нигде эта дорога не отходила от берегового обрыва настолько далеко, чтобы не было слышно шума волн и запаха водорослей.
Стоило мне нагнуться, поднять на дороге белый камень и сдуть с него пыль, чтобы, даже не глядя, сказать, что это горячий от полуденного зноя морской зернистый голыш, и почувствовать досаду оттого, что невозможно списать жизнь этого куска камня, длившуюся много тысячелетий.
Всё на этой дороге пахло морем и солнцем, даже пустые ларьки, где в какие-то баснословные времена торговали квасом. Краска на этих ларьках потрескалась, отваливалась плоскими ромбами и пахла солнечным жаром. Пустой цинковый прилавок позеленел от пыльцы лебеды и полыни. И вся дорога тоже была зеленоватой от этой пыльцы.
От оград, будто сложенных из каменной губки, тоже пахло морем. В камень оград вросло бесчисленное количество мелких морских ракушек. Они поблёскивали изломом перламутра и царапали руки.
Иногда густую дорожную пыль пересекал след от рыбачьей сети. Её протащили здесь на рассвете. Сеть пригладила пыль и оставила на ней клубки шершавых водорослей и уже успевших засохнуть фиринок, как бы вырезанных из свинцовой бумаги. Водоросли были мокрые и горячие внутри, пахли рассолом, и от них шёл пар.
Ящерицы бегали по крышам, по оранжевой марсельской черепице. Мне представлялось, что изготовление этой черепицы (конечно, где-то на юге Франции, около Марселя или Тулона) — занятие неторопливое, связанное с древними ремесленными секретами и потому довольно романтическое. Я был уверен, что заводы марсельской черепицы обязательно строились вблизи морских берегов.
Мне хотелось изучить производство этой черепицы и написать об этом небольшую книгу. Не знаю, получили бы читатели от такой книги какие-либо полезные сведения, но, во всяком случае, я постарался бы заразить их поэзией этого производства.
Марсельская черепица нравилась мне ещё и потому, что была связана с югом и морем. Как только за окнами поезда Москва — Одесса возникали в стекленеющей дали красные черепичные крыши, я знал, что море уже недалеко.
Кроме того, морской прибой всегда выбрасывал отполированные черепки марсельской черепицы. Я никогда не уставал любоваться её сочным морковным цветом и тонкой зернистой фактурой.
Кое-где в садиках большефонтанских рыбаков висели пыльные кисти винограда. Продолговатые ягоды пахли мускатным орешком и просвечивали розовым соком. Я выменял одну такую кисть на три закрутки табака.
За Большим Фонтаном дорога отклонилась в степь. Дачи остановились позади, не решаясь выдвигаться в слепящий жар. По сторонам большака шелестели невесомые листья кукурузы. Початки были выломаны, собраны, и сколько я ни смотрел, я не увидел ни одного забытого початка.
Звенели подземные цикады, плыл зной, изредка начинали тихонько трещать все сухие стебли. Я радовался этому потрескиванию: оно означало, что с моря задувает хотя и слабый, но освежающий ветерок.
Вот небольшая часть того, что я видел и о чём я думал по пути к башне Ковалевского. И всё время бок о бок со мной играло, как расплавленная ляпис-лазурь, великолепное море — бездна свежести и успокоительного шума.
Я дошёл до башни Ковалевского, когда жара уже начала спадать. Я увидел над морским обрывом несколько дач, окружённых садами. Все окна и двери на этих дачах были выломаны. Сады заросли высокой высохшей травой.
Я выбрал себе дачу с дощатой вышкой. Наверх вела винтовая чугунная лестница. Она не была сломана.
Наверху каким-то чудом сохранилась дверь на балкон и ставня на единственном окне, самого окна уже не было. Главное, сохранился деревянный пол.
Вблизи стояло ещё пять полуразрушенных дач. Там никто не жил, кроме ласточек и серых ящериц.
Я решил поселиться в комнате на вышке. Я чувствовал себя в ней как на маяке.
Редко я испытывал такую полную свободу и сознание, что я вправе жить так, как хочу, что я целиком предоставлен себе, что я одновременно и Робинзон и отшельник и мне подчинено всё моё время и все будущие дни. И то, чем люди обыкновенно тяготятся — житейские заботы и мелкие хозяйственные поделки, — казалось мне занятием лёгким и даже приятным.
Мне приятно было наломать сухой полыни и чернобыла и сделать большой пышный веник, чтобы подмести дачу.
Ещё засветло я спустился на берег и собрал там много сухих, свалявшихся в мягкий войлок водорослей. Я выбирал только старые водоросли, выветренные и потерявшие лекарственный запах. Это была прекрасная подстилка для спанья на полу.
Давно уже известно, что чем меньше у человека вещей, тем они милее, тем крепче каждая вещь связана с биографией и тем большее значение она приобретает при любых обстоятельствах.
Я разобрал свой рюкзак. С чувством благодарности я вытащил из него коптилку, пузырёк с бензином, две пачки табака, сухари, сахарин, сушёный чай из моркови, грубую красную соль, крупу и ещё кое-какие продукты. Со дна рюкзака я достал тельняшку, тетради, самодельные чернила из химического карандаша и несколько книг.
Всё остальное надо было добывать на месте — в «степу» или в море.
Я взял с собой самоловы и большой запас посеребрённых крючков. Одесские рыбаки считали, что морская рыба охотнее берёт на белые крючки, чем на чёрные или бронзированные. По-моему, это был совершеннейший предрассудок, но благодаря ему я выменял в рыбачьем посёлке на 16-й станции на посеребрённые крючки бутылку мутного подсолнечного масла и с тех пор почувствовал себя настоящим крёзом.
Первую ночь я провёл в томительном, но приятном состоянии неполного сна и неполного бодрствования. Я спал, но ясно слышал шум волн, стрекотание цикад, шорох осыпей и нежный скрип старого электрического провода. Он качался весь день на столбе около чугунной калитки.
Иногда все звуки внезапно исчезали, и только через несколько минут кто-то вдруг вздыхал в степи, как огромный зверь, укладываясь поуютнее спать.
Я закрывал глаза, а когда через мгновение открывал их, то синий полусвет уже заливал комнату до самого потолка. Его нельзя было отличить по цвету от неба. Небо виднелось за окном сплошной и мглистой бездной. В его синеве рождались полосы багровых туч. Должно быть, приближался рассвет. Но я не сразу сообразил это и продолжал дремать, просыпаясь через каждые десять минут и каждый раз удивляясь, что из мрака, как на фотографической плёнке, всё яснее и подробнее проявлялась моя комната.
Окончательное утро наступило, когда на перила балкона сел маленький «птичик» и сказал, присвистывая:
«Осы спят, осы спят, осы спят, ты не спи!»
«Не спи, не спи!» — повторил он настойчиво, и я увидел, как жёлтый хохолок на его голове загорелся, как пушистое пламя, от первого солнечного луча.
Солнце казалось чрезмерно огромным для того, чтобы, вставая над тысячами километров земных пространств, осветить в первую очередь только один-единственный хохолок птицы, похожий на маленький моток шерсти.
Я встал и пошёл купаться к морю. Берег был крутой, в иных местах почти отвесный. Спускаться было просто опасно.
В то же утро я залез в люк под террасой и нашёл там заржавленную лопату и ещё несколько очень нужных вещей — молоток, кучу погнутых гвоздей, моток проволоки и большую жестяную банку с надписью «Монпансье Ландрин».
Я забрал все эти вещи. Они мне очень пригодились, «пришлись впору», и — такова человеческая забывчивость — через несколько дней я уже был уверен, что если бы не нашёл этих вещей, то не смог бы прожить на даче и одного дня. Например, в чём бы я держал пресную воду из ключа, чуть сочившегося под кустом тамариска на обрыве, если бы не жестяная банка? Или чем бы я расплющивал свинец на грузила, если бы не нашёл молотка?
Но самой дорогой находкой после жестяной банки от монпансье была, конечно, лопата.
Я не спеша работал три дня и прокопал в самой отвесной части береговой кручи ущелье-тропу со ступеньками — своего рода узкую земляную лестницу.
Эта земляная, «грабарская» работа мне нравилась. На срезах от лопаты глина блестела янтарным лаком. В этих же срезах были видны невероятно длинные и мощные корни какого-то растения, подымавшегося над землёй всего только на пять сантиметров.
Всё это было прекрасно. Но лучше всего было ошеломившее меня в первое же утро открытие, что весь этот сухой берег с его колючками, осыпями, золотым дроком, ветрами, зернистым пляжем, грудами водорослей, небом и облаками, всё это жаркое и лиловое побережье не принадлежит никому или, вернее, принадлежит только мне одному.
Я не встретил за неделю ни души.
Если бы я захотел, я мог бы вырыть в обрыве замечательную пещеру. Или запрудить родник и устроить на берегу озерцо. Или сложить на пляже пирамиды из седых от соли обломков дерева, старых шлюпочных шпангоутов и деревянных поплавков от сетей. Или срезать ветки туи и разбросать их по полу в своей комнате, чтобы дышать смоляным запахом. Никто не мог запретить мне этого.
В конце концов я так и сделал. Жилище моё обросло случайными, но интересными вещами. На соседних брошенных дачах я нашёл железный фонарь, песочные часы и китайский зонтик. Всё это я забрал в свою комнату.
Дни шли медленно. Солнце никуда не торопилось.
Время как бы замирало, замедляя шаг. Ему, должно быть, хотелось совсем остановиться.
Но я знал, что на смену утру взойдёт новый неизменный день — настолько неизменный, что все эти дни вот уже в течение недели представлялись мне одним сплошным и нескончаемым днём.
Я привык к жаркой непрерывности этого сплошного дня (ночи казались созданными только для передышки от жестокого дневного света), к его монотонному гудению, как будто в глубине земли звучала медная струна, к тому, что воздух, накаляясь, терял прозрачность и походил на твердеющее стекло, и, наконец, к тому, что синева неба была неравномерна. Она то сгущалась, то бледнела под нажимами ветра.
Говорят, что человеку время от времени полезно пожить в одиночестве.
На опыте своей жизни я знал, что есть много видов одиночества. Перечислять их я не буду, но знаю, что есть одиночество в толпе и одиночество лесное, есть одиночество, сопутствующее горю, и есть, наконец, морское одиночество, зачастую близкое к состоянию безмолвного душевного подъёма.
Это тот безмолвный подъём, когда человек даже враждебен всякому разговору. Он предпочитает молчать. Да что скажешь на нашем плоском языке, когда твоё перегретое за день тёмное тело вдруг захлестнёт и охладит взбитая предвечерним прибоем и ветром морская нежнейшая пена. Она будет таять на тебе, покалывая кожу пузырьками душистого газа, и прикасаться к воспалённой коже свежо и осторожно, как ветер с тех островов, где до сих пор ещё, может быть, спят в земле бронзовые девственные Дианы.
А может быть, что прикосновение больше напоминает влажные после купания девичьи косы.
В морском одиночестве, в этой встрече с глазу на глаз с рокочущим простором, всегда присутствует сознание если не бессмертия, то, во всяком случае, длительных лет, которые всегда дарит нам море.
Я проводил на берегу все дни до заката. Я часто засыпал в тени большой скалы. Я читал по строчкам книги и по целым часам мог смотреть на свитки летучих облаков. Очевидно, в состав счастья входит и состояние беззаботности, отсутствие самых ничтожных тревог.
Очевидно, это именно так, потому что я был счастлив тогда. Чистый, первобытный, ничем не осквернённый свет спускался на землю, и я совершенно забыл, что такой нечаянный и огромный душевный покой, по словам людей суеверных, никогда не остаётся безнаказанным.
И возмездие, конечно, пришло.
Однажды я лежал на берегу, глядя сквозь прищуренные ресницы на разноцветные огненные шары, — они вертелись передо мной в каком-то сиреневом пространстве. Я соображал, что это за пространство — воздух ли над морем или, может быть, это небо, изменившее по капризу фиолетово-чёрный цвет и пожелавшее немного поблистать серебряным свечением и лёгкой желтизной.
Пока я размышлял над этим, с высокого обрыва донёсся слабый человеческий крик. Я обернулся и увидел на краю спокойной небесной синевы человека, махавшего кепкой. Человек этот держал за руку маленькое существо в красном выгоревшем сарафане. Существо тоже нерешительно махало мне тонкой, как соломинка, лапкой.
— Привет! — кричал человек с обрыва. — Рад видеть вас в добром здравии, Константин Георгиевич! Поднимитесь к нам на минутку!
У меня ёкнуло сердце. Так я и знал, что кто-нибудь застигнет меня в этом уединении и вдребезги разобьёт редчайший сон, в котором я пребывал последние дни. Даже хорошее слово «привет» прозвучало фальшиво и по́шло среди сурового зноя степей, шелеста сарматских трав и шума понтийских вод.
Я нехотя встал и полез на обрыв, стараясь догадаться, что это за человек с девочкой и что ему от меня нужно.
— Вы молодец! — кричал между тем незнакомец. — Отшельник! Схимник! Робинзон! Матрос Селькирк! Симеон Столпник! Жан-Жак Руссо!
Я лез на кручу, сдерживая закипавшую ярость, и молчал, чтобы не выругаться, а человек продолжал насмешничать надо мной на границе рыжей земли и густого великолепного неба. Он кричал:
— Одиссей! Миклухо-Маклай! Флибустьер! Ифигения в Тавриде! Великий немой!
Я наконец поднял голову, чтобы одёрнуть этого фигляра, и узнал в нём Васю Регинина. Он держал за руку свою шестилетнюю дочку Киру и смеялся.
— А ловко я разыграл идиота на берегу этого моря, воспетого академиком Айвазовским? — спросил он меня и протянул руку, чтобы помочь мне одолеть последнюю крутую ступеньку. (Это были те ступеньки, которые я сам недавно выкопал и очень ими гордился.) — Сознайтесь, что вы обозлились. Я просто чудом вас нашёл. Торелли сказал, что вы должны жить где-то здесь, около башни Ковалевского.
Девочка исподлобья смотрела на меня тёмными, очень синими глазами и держалась за локоть отца.
— Пойдёмте на мою виллу, — предложил я. — Ну, как в городе? Ничего не случилось?
— Да нет, особенного ничего, — ответил Регинин, и на глазах у него вдруг появились слёзы. Они как-то внезапно наполнили его глаза. Несколько капель скатились по щекам и упали на измятую, застиранную рубаху.
— Перестань, папа, — строго сказала маленькая девочка. — Я здесь останусь. Я не боюсь.
Регинин, вытирая слёзы дырявым носовым платком, рассказал, что жена его заболела сыпным тифом, лежит дома в бреду и он в полном отчаянии и смятении привёл девочку ко мне, так как в городе её некуда устроить. Держать её в одной комнатушке с матерью нельзя. Друзей у него в Одессе нету, и вот… Голос его осёкся. Губы у девочки вдруг опустились, задрожали, и она снова сказала:
— Хорошо, я останусь здесь с дядей…
— Костей, — подсказал Регинин. — Оставайся. Как только мама выздоровеет, я приду за тобой. Вы ведь здесь ещё долго пробудете? — спросил он меня.
Я смешался.
— Да, — ответил я. — Сколько нужно, конечно.
— Ну, оставайся, моё доброе маленькое сердце. — Регинин наклонился и прижался губами к голове девочки. — Люби дядю Костю. И слушайся его. Он наш большой друг.
Он протянул мне руку и, не глядя на меня, пробормотал:
— Ну, я пойду. А то Мария Ивановна лежит одна. У неё бред.
Он повернулся и ушёл, а я, растерянный, остался рядом с девочкой в пустой жаркой степи. Я даже не заметил, что Регинин ничего не принёс с собой для девочки, никакого, даже самого маленького, узелка с вещами. Она пришла в том, в чём была. Я смотрел вслед Регинину, как вдруг почувствовал, что горячая и потная маленькая рука взяла меня за палец, и девочка сказала:
— Давайте будем здесь жить, как в игре.
Трудно было понять, что она хотела сказать этими словами, но с тех пор жизнь в степи действительно пошла как в игре, — то как явь, то как сон.
С тех пор страх за жизнь этого хрупкого, как стрекоза, существа держал меня за горло и за сердце и не отпускал, пока наконец Регинин не прислал за нами Торелли. Но это случилось, насколько я помню, не раньше чем через три недели.
Так я и жил в состоянии страха, отчаяния, жалости и умиления. Все эти чувства слились в одно, не имевшее имени. Оно то ослабевало, то захлёстывало болью даже от такого пустяка, как вытаскивание занозы из худенького и дрожащего пальца.
Но, в конце концов, у меня на руках была маленькая, доверчивая жизнь, и я взял себя в руки. Тем более что у меня осталось очень мало продуктов, совсем не было мыла и, кроме моей потрёпанной кожаной куртки, ничего не нашлось, чем бы укрыть девочку. А ночи уже холодели, и запах осени всё чаще проникал на рассветах в комнату.
До сих пор не понимаю, почему я в те дни не поседел от отчаяния. Я боялся всего: палящего солнца (мне всё время чудились солнечные и тепловые удары у девочки), обрыва над морем (ей ничего не стоило сорваться с него и разбиться насмерть, и потому я благословлял ступеньки, выкопанные мной в твёрдой глине), холодных ночей (девочка наверняка должна была простудиться), штормов с их ветрами, голода (я подсчитал, что продуктов нам хватит всего на семь дней).
Все книги, все созерцания и счастливые мысли вылетели у меня из головы. Их как будто и не было. И должно быть, от чрезмерного страха я даже не замечал в первые дни, что девочка всё время мне помогает — собирает щепки и сухой бурьян для очага, подметает дачу и сад полынным веником и приносит в жестянке от консервов воду из родника. Правда, она несла её почти час, чтобы не расплескать ни капли.
Она редко меня о чём-нибудь спрашивала и предпочитала догадываться обо всём сама без моей помощи.
Она почти не плакала. Но однажды, когда с обрыва сорвался камень и поранил ей ногу, она рыдала так отчаянно, как может рыдать брошенный ночью на пустыре ребёнок. Она вся дрожала и цеплялась за мою шею, когда я перевязывал ей чистой тряпочкой горячую окровавленную ногу.
Я, конечно, понимал, что плачет она не оттого, что камень ушиб и поранил её, а от непомерного горя, что накопилось в её жизни за последние дни.
Самое ужасное заключалось в том, что нельзя было зарыться мокрым от слёз, горячим лицом на маминой груди и, всхлипывая и несвязно жалуясь, понять, что во всём мире есть только один человек, который может отдать ей всю свою ласку, любовь и защиту. И этот человек — мама.
Но мама лежала в тяжёлой горячке в Одессе. Мама, может быть, даже умерла. Об этом нельзя было подумать, чтобы не умереть самой. И обе они — и мама и она — жалели теперь о каждом часе, когда разлучались в прошлом. Потому что им оставалось на час меньше любви друг к другу и на час ближе подходила та чёрная ненужная пропасть, какую люди зовут смертью.
Я был уверен, что именно такое состояние было у девочки, и не знал, что сделать, чтобы заставить её хотя бы изредка засмеяться. Пока она только чуть-чуть улыбалась, но я был уверен, что и это она делала, только чтобы меня успокоить.
Тот, у кого нет детей, никогда не поймёт, как близко от нас, где-то совсем рядом, лежит бессмысленный мир трагических случайностей. И вряд ли поймёт, что такое всепоглощающая любовь.
Надо было жить, конечно. Жизнь наша была суровой. Но я так был поглощён заботами, что не замечал этого.
А забот появилось столько, что я, пожалуй, не смогу их все перечислить.
Во-первых, умывание. Купались мы в море, но после этой необъятной чаши воды, брызжущей в лицо едкой солью, надо было обмыться пресной и ледяной водой из родника.
Мыла не было. Приходилось оттирать лицо и руки мелким песком. Но через несколько дней я заметил в обрыве у самого пляжа вкраплённую в известняк полоску синеватого окаменелого ила.
Я с детства помнил бруски мыла «Кил». Оно прекрасно мылилось в морской воде и делалось из какой-то синей крымской глины. Я даже помню этикетку севастопольского мыловаренного завода Харченко с рисунком якоря и портретом пышноусого дяди — владельца завода, который осчастливил человечество изготовлением мыла «Кил».
Я отковырял несколько кусочков синей глины и попробовал потереть ею мокрые руки. Руки покрылись слизью. Я смыл слизь и увидел под ней совершенно чистую кожу.
— Это кил! — крикнул я Кире.
— Кил, кил, кил! — впервые закричала она, прыгая около меня на здоровой ноге.
Кира собирала кил, размачивала его, месила, как тесто, лепила из этого теста маленькие бруски и сушила их на солнце. Наконец-то я выстирал с величайшими предосторожностями свою рубаху и единственный Кирин красный сарафан. Тут же мы высушили всё это на песке.
Правда, половина ниток в сарафане приобрела после стирки чистый серый цвет и кое-где появились дыры, но зато от сарафана долго пахло морем.
Я обнаглел до того, что пошёл с Кирой на 16-ю станцию Фонтана и захватил с собой несколько брусков самодельного мыла. Я надеялся обменять его на продукты.
Молодая рыбачка с пышным именем Кларисса — ей первой я предложил свой чудодейственный кил — долго, посмеиваясь, с ужасным укором смотрела на меня и говорила:
— Ой, не смешите меня! Ой, не дурите меня, молодой человек! Здравствуйте пожалуйста, я ваша тётя! Так то же обыкновенный кил. Его тут — как морской воды. А вот дочка ваша, правда, красивенькая, как абрикос.
Я объяснил Клариссе, кто такая Кира.
— Постойте тут! — приказала Кларисса, вытерла потные губы короткой рваной юбкой и ушла на огород. Она принесла оттуда в кошёлке помидоры, баклажаны, морковь, перец и две большие кисти винограда.
— Ну, годи! — сказала она по-украински. — Давайте, так и быть, ваш кил и забирайте всё это себе вместе с кошёлкой.
Я начал её благодарить.
— Здравствуйте пожалуйста, я ваша тётя! — сказала она удивлённо. — Что это вы? Сказились? Сегодня я уеду до своего батьки. Он рыбалит на Санжейской косе. А когда ворочусь недельки через две, вы приходите до меня. Непременно. Будем с вами знакомы. Я же знаю, вы живёте около башни Ковалевского.
Она протянула мне шершавую маленькую руку. Мне почему-то захотелось подольше задержать эту руку в своей. Она, смеясь, вырвала руку и сказала:
— Не годится так со мной жартувать! А то я возьму да и поверю. Ступайте, только разок оглянитесь. Из вежливости.
Я ушёл. Один раз я оглянулся, увидел смеющиеся глаза и зубы Клариссы и решил больше сюда не приходить.
Прошло всего несколько дней, и жизнь как-то сама по себе улеглась, устоялась. Я снова мог читать и начал рассказывать Кире на пляже всё, что приходило мне в голову.
Нельзя сказать, что это были сказки. Нет, то были совершенно реальные и ни в какой мере не оторванные от действительности рассказы по любому случаю. Если нужны примеры, то беру первый попавшийся.
Кира находила в песке осколки бутылочного стекла, обкатанные морем. Она принимала их за драгоценные камни. Она никак не хотела поверить, что это простое стекло, которым на окраинах Одессы завалены все пустыри.
В какой-то мере она была права. Если бы стекла было на земле так же мало, как алмазов, и, наоборот, если бы алмазов было так же много, как стекла, то, конечно, стекло бы ценилось на вес золота.
Однажды Кира спросила меня, где люди выкапывают стекло, и мне пришлось рассказать ей, что стекло не выкапывают, а делают из песка. Я начал рассказывать ей об этом и через полчаса с ужасом поймал себя на том, что рассказываю совершенно не то.
Я рассказал ей, как внутрь стеклянного шара запаяли единственное семечко редчайшего чёрного тюльпана и привезли его на корабле в страну Голландию, и как из-за этого семечка началась кровавая война между цветоводами, и как она окончилась только потому, что двухлетний мальчик незаметно ушёл от заболтавшейся няньки и сорвал выращенный из этого семечка чёрный тюльпан в то время, когда часовой, охранявший цветок, спрятался за полосатую будку, чтобы закурить на ветру трубку. Через много лет голландские женщины поставили этому мальчику памятник за избавление от братоубийственной войны. Потому что как только мальчик уничтожил единственный цветок, причина для войны исчезла. На этом памятнике мальчик был изображён разрывающим на части в непонятном детском азарте царственный чёрный тюльпан.
Я не заметил той черты, где рассказ о стекле вдруг превратился в вымысел. Отрезвление у меня пришло после первого же делового замечания Киры.
— Тюльпан растёт не из семян, а из луковицы, я знаю, — сказала она. — У нас дома был тюльпан. Если его сорвать, то через год вырастет другой. А они были дурные, голландцы, и не знали об этом. Зря затеяли эту войну.
Она помолчала, вздохнула и добавила:
— А ещё цветоводы!
Я покраснел. Никогда ещё я так глупо не попадался со своими выдумками, даже в детстве. Кира смотрела на меня смеющимися, прищуренными глазами.
Действительно, война между цветоводами не могла начаться из-за семян тюльпана. В крайнем случае, она могла вспыхнуть из-за луковицы.
С тех пор я твёрдо усвоил себе неписаный закон сказок и выдумок. Закон этот говорит, что в каждой, даже самой волшебной сказке должна заключаться реальная основа.
Через каждые два-три дня мы ходили с Кирой за пять километров на Сухой лиман. Я сажал Киру в ничтожной тени от сухих кустов акаций на берегу, сам же переходил на плоские прибрежные камни и удил оттуда бычков. Эта ловля не имела ничего общего с развлечением, — бычки были нашей единственной рыбной пищей.
В Сухом лимане они плавали тучами. Мне надо было наловить каждый раз не меньше сорока бычков — так у меня было заранее рассчитано.
Я ловил, а Кира, безропотно сидя в тени, пыталась считать пойманных бычков. Считать дальше десяти она не умела и потому после каждого десятка клала рядом с собой пустую ракушку. Когда набиралось четыре ракушки, она мне кричала об этом, а дальше счёт вёл уже я сам.
Кире, очевидно, нравилось это занятие. Но безропотно она сидела ещё и потому, чтобы не выдвигаться из крошечной тени на всё ещё палящее августовское солнце.
Потом мы сообразили, что гораздо легче и приятнее ходить на лиман перед вечером. Особенно хорошо было возвращаться по бесконечным закатным пляжам, по самой кромке прибоя, где песок на минуту твердел после каждого наката волны. Хорошо было идти в бесконечную вечереющую мглу. Над ней в вышине горело розово-золотым лепестком одинокое облако.
У меня было немного муки. Я пёк из неё пресные лепёшки. Мука кончалась, и леденящий ужас уже закрадывался ко мне в сердце.
Я пошёл на 16-ю станцию к Клариссе, но она ещё не вернулась от отца. Её сосед, пожилой рыбак, только засмеялся в ответ, когда я спросил, нет ли у него продажной муки.
Я собирался уйти, но он остановил меня.
— А ну, постойте, — сказал он, взял меня за рукав рубашки и пощупал материю. — Что это на вас за рубашка? Не иначе английская?
На мне действительно была надета английская солдатская рубаха табачного цвета. Я её выменял на базаре на пайковый чай.
— А что? — спросил я.
— Так вот, слухайте, — таинственно сказал рыбак. — Идите в степ по шляху на Кляйн-Лебенталь. Там будет у самого шляха расти дикая груша, а за ней вправо — балочка. Вы сойдите в ту балочку и там увидите стёжку. Идите той стёжкой и достигнете до паровой мельницы, до млына. Вся та мельница не больше, як моя хата. Вам за эту рубаху отсыплют на той мельнице пять фунтов муки.
— Что-то много, — ответил я, сомневаясь.
— Там мельник особенный, — так же таинственно сказал рыбак. — Идите. Сами побачите. А вы, часом, не слышали ничего нового за политику? Живём сейчас, как кроты, — газету ухватишь раз в месяц.
В тот же день мы с Кирой пошли на мельницу.
Киру, конечно, не надо было бы брать с собой, но я побоялся оставить её одну. И потому мы пошли вместе.
Пыль завивалась над шляхом. Пришлось идти по шляху, по этой пыли, чтобы не пропустить дикую грушу на повороте в балку. Раскалённая глиняная пудра жгла ноги даже сквозь подмётки.
Кира шла медленно, потом начала хромать. Я взял её на руки. Она обхватила чёрными, как у маленькой цыганки, руками мою шею и тяжело дышала.
Я с тоской смотрел по сторонам. Нигде до самого горизонта не было ни единого клочка тени, если не считать короткой и узенькой тени от телеграфных столбов с порванными проводами. Мы несколько раз немного отдыхали в этой тени. Вокруг пылало белое пламя засухи.
Кира ни разу не пожаловалась. Она молчала, положив подбородок ко мне на плечо, и устало смотрела на степь. Там шли, сгибаясь под ярмом, сивые волы. Языки их были высунуты до самой земли. Они тяжело хрипели и часто останавливались. Возница с отчаянием и со слезой в голосе кричал им «цоб-цобе» и бил их по пыльным бокам корявой палкой. На потной воловьей коже палка оставляла следы, похожие на ассирийскую клинопись.
Под грушей мы отдыхали долго. Её листья трещали на ветру, как жёсткие надкрылья жуков.
По сухой известковой балке мы наконец дошли до мельницы, вошли во двор, обнесённый высокой стеной из «дикаря», сразу же сели в тени этой стены и так просидели, может быть, час, а может быть, и два в каком-то оцепенении.
Двор был пуст. Никто к нам не вышел. Над черепичной крышей мельницы дымила жестяная труба, и где-то осторожно шипел пар.
Потом во дворе появился удивительный мельник. То был старик, весь в муке, со старомодной чеховской бородкой и в пенсне. Стёкла его были захватаны белыми от муки пальцами.
Старик подошёл к нам, снял пенсне и долго разглядывал меня и Киру.
Потом, ничего не спросив, ушёл и вынес нам кувшин холодной воды. Мы пили, закрыв глаза, чувствуя, как свежесть разливается до самых кончиков ногтей.
Старик дожидался, пока мы опростаем кувшин, равнодушно смотрел на нас и молчал.
— Вы мельник? — спросил я его, окончив пить.
— Нет, — ответил старик. — Я винодел.
— Почему вы ничего меня не спрашиваете? — сказал я и подумал, что передо мной, должно быть, душевнобольной человек.
— Потому что я знаю, чего вы хотите, — ответил старик, и в глубине его глаз вдруг засветилась медленная лукавая улыбка.
— Как же это сделать? — спросил я и показал на свою английскую рубашку. — Больше у меня ничего нет.
— А в чём же вы пойдёте обратно? На солнце больше пятидесяти градусов.
— Я посижу здесь до вечера. Дома у меня есть ещё одна рубаха, но только рваная.
— Почему же вы её не надели?
— Не знаю, — безразлично ответил я. — Я устал. Четыре дня не ел хлеба.
— А девочка?
— У девочки до вчерашнего вечера были сухари.
— Сидите здесь! — сказал старик и снова ушёл.
Его долго не было. Зной, очевидно, достиг предела. Я судил об этом по глухому звону, стлавшемуся над степью. Как будто зудели миллионы жуков, попавших в мёд.
Вместо старика вышла старая женщина — тоже вся в муке — и принесла нам шесть помидоров, соль в тряпочке и два куска свежего хлеба. Мы съели всё это до последней крошки за несколько минут и уснули.
Я проснулся, когда тени от солнца, длинные, как изнурённые руки, лежали на сизой земле. Солнце гасло в пыли. Из балки потянуло слабой прохладой и даже как будто запахло водой.
Около меня стояла старая женщина.
— Вставайте, — сказала она. — И разбудите девочку. На закате спать вредно. Можете схватить лихорадку. Это вам от Казимира Петровича.
Она опустила на землю рядом со мной тяжёлый мешочек муки. Я вскочил.
— Спасибо! — сказал я, расстегнул свою рубаху и начал торопливо стаскивать её через голову.
— Не надо, — сказала женщина. — Мы не обедняем. Потом отдадите. Что это вы? Бог с вами!
Я, сам не ожидая этого, обнял старую женщину и поцеловал ей руку. Я хотел поблагодарить старика, но женщина сказала, что он куда-то ушёл. Куда он мог уйти в этой степи, плоской, как исполинское блюдо!
Кира долго молчала, никак не могла окончательно проснуться. На шляхе мы встретили мажару. Она везла на мельницу два мешка с пшеницей. Очевидно, из-за жары мельница работала ночью.
Потом Кира почувствовала под сожжёнными пятками нежащую остывающую пыль на шляхе и засмеялась.
— А воробьи, — сказала она, — купаются в пыли. Я сама видела. Я бы тоже выкупалась, но только вы не позволите.
Она, конечно, хитрила, и это было видно по её прищуренным глазам.
Жаркие дни медленно сменялись, но ни Регинин, ни Торелли не приходили за мной и за девочкой. Я начал уже всерьёз беспокоиться, не случилось ли чего-нибудь с матерью Киры. Кира тоже заскучала и начала просить меня, чтобы я отвёл её домой, в Одессу. Я же всячески заминал разговор о возвращении и прикидывался беспечным и весёлым.
Наконец я сдался и совсем уже выбрал время, чтобы возвращаться в город, но случилось довольно глупое обстоятельство. Оно разрушило мои планы.
Дело в том, что, несмотря на кражу дров в Аркадии с Яшей Лифшицем, я вовсе не вор, никогда им не был и вряд ли им буду.
Но на 16-й станции мне пришлось ещё раз своровать, на этот раз не дрова, а самые обыкновенные помидоры.
У меня не осталось ничего, что бы поменять на продукты.
Про свою старую рубаху я старику мельнику соврал. Почему — сам не знаю. Слабую надежду на то, что Кларисса ещё раз сжалится над девочкой и даст немного овощей, пришлось отбросить. Во-первых, Кларисса до сих пор не вернулась от своего батьки, а во-вторых, я понимал, что при возможных женских надеждах Клариссы на меня одалживаться у неё нельзя.
Воровать помидоры я пошёл ночью и, понятно, ничего не сказал об этом Кире. И получилась чепуха. По своей близорукости я споткнулся в темноте, старый сторож по прозвищу Будка-Халабудка вскрикнул, выстрелил и всадил мне в спину пониже лопаток заряд куяльницкой грязной соли.
Старый сторож был так удручён своим метким выстрелом, что решил загладить вину и подарил мне корзину отборных помидоров. Выходило, что я пострадал совершенно зря.
Соль, разлетаясь веером, задела меня очень слабо. Но всё равно боль была адская. Битых два часа я примачивал ранки пресной водой из родника, закидывая себе за спину мокрую тряпку. Я не перевязал ранки: не было ни кусочка бинта, — а только сидел два дня в тени без рубахи, пока ранки не затянулись. Кире я сказал, что сорвался с обрыва и исцарапал спину.
Через несколько дней после этого происшествия на 16-ю станцию пришли Торелли и Изя Лившиц.
Торелли пришёл за Кирой. Жена Регинина уже поправилась и только капризничала и плакала от голода и оттого, что ей сбрили тёмные матовые косы. А Изя Лившиц пришёл сообщить мне, что пора возвращаться в «Моряк».
Я вернулся в Одессу с тем же чувством тоски, с каким возвращался в гимназию после вольного и короткого лета. Я рвался обратно, на 16-ю станцию, на своё побережье, и если бы не было стыдно, то я наверняка бы втихомолку всплакнул.
Так окончилась эта маленькая история. Но, пожалуй, полный конец наступил много позже, в 1947 году, на книжном базаре в Доме писателей в Москве.
Регинин подвёл ко мне высокую женщину, очень сдержанную и спокойную, и сказал:
— Вот! Пожалуйста! Это та самая Кира, из-за которой вам влепили в зад добрый заряд соли.
Кира покраснела и протянула мне руку.
— Вы помните, как мы жили на Фонтанах? — спросил я.
— Да, — неуверенно ответила она. — То есть, если говорить по правде, то помню едва-едва. А ваше лицо я совсем забыла.
Мне стало почему-то немного грустно, и я, чтобы не молчать, спросил:
— А что вы делаете теперь?
— Я окончила институт и состою в аспирантуре. Я замужем. Погодите, я познакомлю вас со своим мужем.
Она отошла от меня. Я подождал несколько минут, но она не возвращалась. Тогда я тихо ушёл из Дома писателей и потом не мог самому себе объяснить, почему я исчез, стараясь быть незамеченным.