Под счастливой звездой
Полевой госпиталь должен был сняться только к вечеру. Я боялся, что не догоню свой отряд, и сказал Лёле, что мне нужно уезжать сейчас же.
– Останьтесь, – попросила она. – Ну хоть на час. Ведь это такой пустяк. Подождите, я сию минуту вернусь.
Она ушла из барака. Зося спросила:
– Кто эта паненка? Ваша невеста?
– Да, – ответил я. Что я мог ей сказать?! Простодушным людям нужны понятные ответы.
– Молчи, Зося! – испуганно прикрикнул на неё Василь. – Как же можно так говорить пану прапорщику. Побойся ты бога!
Минут через десять пришёл санитар и сказал, что главный врач просит меня к себе.
Знакомый главный врач встретил меня сердито.
– Вы что же это финтите, молодой человек? – спросил он и блеснул на меня выпуклыми стёклами очков.
– То есть как финчу?
– Другого слова, извините, не подберу. По существу, вы так называемый шпак! Ваш отряд принадлежит Союзу городов. Гражданской организации. Вам известно, что на фронте вы подчиняетесь военным властям?
– Как будто так, – сказал я.
– Не «как будто»! – вдруг закричал врач, побагровел и закашлялся. – А действительно так! Прошу вас вести себя надлежащим образом. Иначе я вас арестую. «Как будто», «как будто»! – передразнил он меня, отдуваясь.
– Слушаюсь, – ответил я. – Но не понимаю.
– Сейчас поймёте. Предлагаю вам оставаться при госпитале впредь до особого распоряжения. Соответственный письменный приказ будет заготовлен. И будет вам вручён, когда в вас минует надобность. В качестве оправдательного документа для вашего начальства. Кто ваш начальник?
– Уполномоченный Гронский.
– Гронский – Гавронский – Пшипердонский! – передразнил врач.
Я промолчал.
– Эх вы, уже обиделись! – Врач укоризненно покачал головой. – Побудьте у нас несколько дней. После этого случая с роженицей я бы взял вас к себе совсем. Но, в общем, юноша, не смущайтесь. Я обо всём наслышан. Сам был молод. Сам страдал. И ненавижу стариков, которые забывают свои молодые годы. Уж что-что, а любовь у нас не в чести.
Врач шумно вздохнул. У меня голова пошла кругом от этого разговора. Я догадался, что здесь была замешана Лёля.
– В отряде у нас мало людей, – сказал я. – Вы сами понимаете, что не могу же я дезертировать…
– Да, – снова вздохнул врач. – «Дезертировать»! Конечно! Вы громко выражаетесь, но я вас понимаю. Положение корявое. Ну ладно! Вам в Барановичи, и нам в Барановичи. Мы выступаем не вечером, а через два часа. Мы пустые. Последних раненых сдали вчера на санитарный поезд. Вы поедете с нами до Барановичей – и всё! И роженицу вашу захватим. Возьмём под наблюдение.
Я согласился. Старик похлопал меня по плечу.
– Разрешите дать вам стариковский совет. Берегите любовь, как драгоценную вещь. Один раз плохо обойдётесь с любовью, так и последующая будет у вас обязательно с изъяном. Да-с! С изъяном! Ну, ступайте. Рад был познакомиться.
Я вышел из барака и увидел Лёлю. Она сидела неподалёку на скамье под покосившимся деревянным грибом – такие грибы делают в лагерях для часовых.
Я подошёл к ней, Лёля наклонилась и закрыла лицо руками.
– Нет, нет, нет! – быстро сказал она, не отнимая рук, и затрясла головой. – Какая я феноменальная дура! Ненавижу себя! Уйдите, пожалуйста.
– Я остаюсь, – сказал я. – Вместе поедем в Барановичи.
Лёля отняла руки от лица и встала. На щеках её виднелись следы от пальцев.
– Пойдёмте! – сказала она, взяла меня за руку, и мы пошли по шоссе.
Мы прошли до первого верстового столба и вернулись. Дул ветер, рябили лужи. Снова с запада неслись тучи, загромождая сырой горизонт.
Мы шли, держась за руки, и молчали. Лёля только сказала, что после Одессы она тут же поехала в Москву и добилась, чтобы её перевели в полевой госпиталь на Западный фронт.
Зачем она это сделала, она не объяснила. Но всё было понятно, и ни ей, ни мне не хотелось говорить. Мы знали, что любые слова, даже самые умные и самые нежные, прозвучат неверно и что ещё нет тех слов, какие могут выразить то щемящее чувство близости вчера ещё чужого человека, какое родилось сейчас у нас обоих.
В два часа дня госпиталь снялся. Потянулись одна за другой санитарные фуры. За ними тащился на своей фурманке Василь. Косматый пёс, привязанный к фурманке, старательно бежал сзади.
Я ехал рядом с санитарной повозкой. В ней сидели Лёля и пожилая сестра в золотых очках. Иногда я отставал и подъезжал к фурманке Василя, чтобы узнать, что с Зосей. Она приветливо кивала и говорила, что ей хорошо. Но Василь был угрюм, – должно быть, он соображал, что делать дальше. Удастся ли ему догнать земляков или так и придётся одному маяться в Белоруссии среди чужих людей?
Верстах в двадцати не доезжая Барановичей, на шоссе стояло несколько вооружённых солдат и около них офицер на забрызганной грязью лошади.
Офицер поднял руку. Обоз остановился.
Офицер подъехал к главному врачу и, отдавая честь, начал о чём-то докладывать. Главный врач хмуро смотрел на него, покусывая усы.
Что-то тревожное было в этом разговоре врача с офицером. Все насторожились.
Но вскоре выяснилось, что в соседней деревне – её было видно с шоссе – много больных беженцев и офицер просит, по распоряжению начальника штаба корпуса, отправить в деревню часть медицинского персонала, чтобы оказать им первую помощь.
Врач согласился. От обоза отделилось три повозки.
– Вы с нами, – сказала мне Лёля. – Ваше прямое дело помогать беженцам. К вечеру догоним лазарет в Барановичах.
– Поедем.
Мы свернули на боковую дорогу. Госпитальный обоз тронулся дальше. Василь долго стоял на шоссе и смотрел нам вслед. Казалось, он раздумывает, не поехать ли с нами. Но потом он дёрнул вожжи, крикнул на лошадей, и фурманка тронулась по дороге на Барановичи.
В километре от шоссе мы увидели в кустах солдат с винтовками и пулемётом.
– Неужели немцы так близко? – испуганно спросила пожилая сестра в золотых очках. – Спросите их, пожалуйста.
Я подъехал к солдатам.
– Проезжайте! – ответил мне солдат с ефрейторскими нашивками и даже не взглянул на меня. – Вам разрешается. А вообще, не велено ни с кем разговаривать. И останавливаться никому тут не велено.
Мы проехали. Видна была уже околица. Пошёл дождь. Нищая деревня была похожа отсюда на расползшуюся кучу навоза.
– Похоже, что ждут немцев, – сказал я Лёле.
Я посмотрел на запад, откуда могли появиться немцы, и увидел на пажити, уходившей вниз, к оврагу, сторожевое охранение. Солдаты сидели и лежали длинной цепью, но довольно далеко друг от друга. Ну, так и есть!
– Да то не от немцев, – сказал санитар-возница. – То щось другое. Вон, глядите сюда!
Он показал на восток. Там тоже виднелись солдаты.
– Всё село оцеплено! – сказал встревоженно санитар. – Кругом всё село. Щось неладное я чую, сестрицы.
– Что неладное?
– Да я сам нияк не пойму. Только зря мы сюда затесались. Вовсе зря!
Санитар оказался прав. Мы въехали в безлюдную деревню. У околицы стояла пустая двуколка Красного Креста из незнакомого летучего отряда. От возницы этой двуколки мы узнали ошеломляющее известие, что мы – в западне.
В деревне была чёрная оспа. Вокруг шла армия и валили по дорогам, застревая на время около попутных сёл, тысячи беженцев. Оспа могла переброситься в армию. Поэтому было приказано направить в деревню летучий санитарный отряд, деревню оцепить и никого из неё не выпускать. По каждому, кто попытается уйти из деревни, было приказано открывать огонь.
Офицер, остановивший нас на шоссе, ничего не сказал о чёрной оспе.
Первое чувство, которое мы испытали, было возмущение. Не тем, что нас поймали в ловушку, а тем, что заманили в деревню обманом, тогда как никто, конечно, не отказался бы добровольно работать на оспе.
– Непроходимая глупость, – сказала раздражённо Лёля. – Если бы нас не обманывали, мы бы захватили всё, что нужно для оспы. А сейчас у нас ничего нет. Даже вакцины!
– Да ещё неизвестно, дурость тут или нет, – заметил возница.
– Ты что это городишь? – рассердилась сестра в золотых очках, Вера Севастьяновна.
– А бис их знает, – пробормотал возница. – У начальства на всё есть своя думка. Начальство всегда дуже хитрое.
В хатах останавливаться было нельзя – всюду лежали больные. Только один пустой стодол стоял на выгоне. Там разместилась чужая летучка. Мы перенесли в стодол свои медикаменты и вещи.
В чужой летучке работали врач, сестра и два санитара.
Мы застали в стодоле только сестру – безбровое существо с надутым лицом. Трудно было добиться от неё хотя бы нескольких слов.
– Ну и летучка, матери её чёрт! – говорили наши санитары. – Прямо погребальное братство!
Мы распаковали в стодоле медикаменты. Пришёл врач из летучки. Это был ещё не старый, но обрюзгший, заросший чёрной щетиной человек с заплывшими глазами.
– Здравствуйте пожалуйста! – сказал он, увидев нас. Казалось, он был неприятно поражён этой встречей. – Вы имеете понятие, куда вы попали?
– На чёрную оспу, – ответил я.
– Вот именно! А вы знаете, что такое чёрная оспа, молодой человек? Вы её видели своими глазами?
– Нет, не видел.
– Честь имею вас поздравить со днём ваших именин! У вас есть вакцина? Нет! Здравствуйте пожалуйста! Что же вы собираетесь здесь делать? Заводить граммофон? Слушать Вяльцеву?
Мы удручённо молчали.
– Что касается меня, – сказал врач, – то хватит! Я не намерен больше валять дурака.
– Как вы можете так говорить! – возмутилась Лёля.
– Мадемуазель! – Врач сощурил глаза от злости. – Не горячитесь! Это вам очень идёт. Вы становитесь в гневе совершенно прелестной – но и только. Повторяю – и только! Это пуф! Бессмысленные милые звуки. Мы с вами в капкане. Как это у Пушкина сказано: «Ах, попалась, птичка, стой, не уйдёшь из сети»? Кажется, так?
– Вы паясничаете, доктор, – сказала брезгливо Лёля. – Это просто противно.
– Смейся, паяц! – пропел доктор и рассмеялся. – А что же мне остаётся делать? Может быть, вы подскажете мне выход из этого дерьмового положения?
– Он пьян! – сказала Вера Севастьяновна.
– Здравствуйте пожалуйста, пьян! – спокойно ответил врач, ничуть не обижаясь. – Морфий у вас есть?
– Очень мало. Но камфары много.
– Если бы был морфий, я бы усыпил всех. И баста!
– Довольно этой дурацкой болтовни! – сказал я грубо. – Давайте нам всё, что у вас есть. Мы сами будем работать.
– Пожалуйста! Сделайте одолжение! Милости просим! – театрально воскликнул врач. – Я отдам вам всю вакцину. Прививайте уже заболевшим. Потому что они все здесь больные. Это будет замечательный медицинский эксперимент.
– Знаете что, – сказал я и подошёл к нему. – Замолчите, или я вас выкину отсюда, несмотря на то что вы капитан. Здесь-то уж нет никаких законов.
– Совершенно верно, – согласился врач. – Законов нет. Как в чумном городе. Берите вакцину! Действуйте! А я хочу спать. Я не спал двое суток. Это тоже надо иногда принимать во внимание, господа идеалисты.
Он пошёл в угол стодола, повалился на солому и, уже засыпая, натянул на себя шинель.
– Пусть спит, бог с ним, – примирительно сказала Вера Севастьяновна. – Сестра, дайте нам вашу вакцину.
– Напишите расписку, – ответила сестра. Она, казалось, не обратила внимания на наш разговор с врачом.
Я написал расписку, и сестра выдала нам вакцину.
– Ну как? – шёпотом спросила меня Лёля.
– Что как? – ответил я. – Дело неважное. Вы побудьте здесь, а я сначала обойду с санитаром хаты. Посмотрю, что там.
– Нет! Я вас одного не пушу. И не потому, что я без вас не могу. – Она слегка покраснела. – Нет! Просто вместе нам всем не будет так страшно.
Мы вышли вчетвером – Вера Севастьяновна, Лёля, я и санитар.
Серый дождь застилал поля. Как чёрные переломанные кости, валялась на огородах картофельная ботва. Была уже осень. Ноги расползались в раскисшей глине, смешанной с навозом и прелой соломой.
Ни одного дымка не подымалось над халупами. Но всё же сильно пахло чадом, как от палёных перьев.
На задах деревни у околицы тлела куча перегоревшего тряпья. Чад шёл от этой кучи.
– То жгут всякие шмутки с больных, – заметил санитар. – Называется дезинфекция! – насмешливо добавил он, помолчав.
В деревне не было ни собак, ни кур. Только в одном из стодолов мычала недоеная корова. Мычала тягуче, захлёбываясь слюной.
– Да, – сказала вдруг Вера Севастьяновна. – Вроде как Дантов ад.
Мы вошли в первую же хату. В сенях Лёля повязала нам всем на рот марлевые повязки.
Я открыл дверь из сеней в хату. В лицо хлынула тёплая вонь.
Окна в избе были завешены. В первую минуту ничего нельзя было разобрать. Был слышен только монотонный детский голос, говоривший без перерыва одни и те же слова: «Ой, диду, развяжить мне руки», «Ой, диду, развяжить мне руки».
– Ни к чему не прикасайтесь! – приказала Вера Севастьяновна. – Посветите, пожалуйста!
Я зажёг электрический фонарь. Сначала мы ничего не увидели, кроме поломанной деревянной кровати, заваленной кучей заношенных вещей. С печи свисали чьи-то ноги в постолах. Но самого человека не было видно.
– Кто тут есть живой? – спросил санитар.
– А я и сам не знаю, – ответил с печки старческий голос, – чи я живой, чи мёртвый.
Я посветил на печку. Там сидел старик в коричневой свитке, с клочковатой, будто выщипанной бородой.
– Хоть люди в халупу зашли – и то спасибо, – сказал он. – Поможить мне, солдатики, я то я его сам не вытягну.
– Кого?
– Да вот он лежит коло меня, дочкин муж. Со вчерашнего вечера. То был жаркий, як печка, а сейчас доторкался до него, и то неприятно – захолодал вельми.
– Боже мой! – тихо сказала Лёля. – Что же это такое?!
Куча тряпья на кровати зашевелилась, и детский голос опять заныл:
– Ой, диду, я уж не можу больше. Развяжить мне руки.
– Там на печке всё кончено, – сказала Вера Севастьяновна. – Светите сюда.
Я осветил кровать, и мы увидели глаза. Огромные, блестящие от жара, чёрные глаза и пунцовый румянец на щеках.
Под тряпьём лежала девочка лет десяти.
Я осторожно сбросил с неё тряпьё. Девочка затрепыхалась, изогнулась и вытянула перед собой руки, связанные рваным полотенцем.
Рубашка на груди у неё спустилась, и я впервые увидел чёрную оспу – багровые пылающие пятна с чёрными точками, похожими на присохший дёготь. Пятна казались наклеенными на зеленоватую кожу девочки.
Девочка замотала головой. Тёмные её волосы рассыпались. Из них торчала красная мятая ленточка.
Санитар принёс из сеней холодной воды. Он всё сокрушался, что больным связывают руки, чтобы они не расчёсывали язвы.
– Ой, яка ж это мука, – говорил он вполголоса. – И за что такое палачество людям!
Лёля дала девочке напиться. Я поддерживал девочке голову. Даже сквозь кожаные перчатки чувствовал сухой жар её худенького затылка.
– Дайте камфару! – сказала Вера Севастьяновна.
В хате запахло эфиром.
После камфары девочке впрыснули морфий. Лёля вытерла ей лицо душистым уксусом.
– Ну что ж, – сказал мне санитар, – давайте снесём того мёртвого.
Лёля взяла меня за руку, но тотчас отпустила. Глаза её умоляли, чтобы я не прикасался к мёртвому, но она сказала:
– Только помните… Ну хорошо, хорошо!
Мёртвый лежал на рядне. Мы стащили его, взявшись за концы рядна, стараясь не прикасаться к трупу. Всё-таки мы уронили его, но уже на пороге.
– Киньте его в стодол, – посоветовал нам старик. – Там уже двое лежат.
Дверь стодола была подпёрта вилами. Внутри на земляном полу лежала лицом вниз старуха и рядом с ней девочка лет пяти.
– Ой, война, война! – сказал санитар. – Взять бы цих генералов да политиков да в этот гной – носом! Катюги проклятые.
Мы вернулись в хату. Надо было её проветрить, но на дворе было уже холодно, как перед первым снегом.
– Печку бы истопить, – предложил санитар, – так и то кругом всё пожгли. Немае ни одного полена.
Он ушёл во двор, и было слышно, как он отдирает, чертыхаясь, доски от крыльца.
Мы открыли двери, затопили печь.
– Дед, – сказала Вера Севастьяновна. – Слезай. Сделаем тебе прививку.
– А на что, – ответил равнодушно дед. – Да я ж не выживу. Всё одно с голодухи помру. Зря только медикаменты на меня стратите.
Но всё-таки мы сделали ему прививку, проветрили хату и ушли, пообещав деду прислать хлеба.
Дальше пошло всё хуже и хуже. Мы работали, стиснув зубы и не глядя друг на друга. Санитар вполголоса матерился, но никто не обращал на это внимания.
Казалось, что всё вокруг – это чёрная оспа, принявшая самые разные формы.
– Всё это бесполезно, – сказала наконец Вера Севастьяновна. – Никого спасти мы не можем. Здесь никогда не было прививок. И этот балаганщик, врач из летучки, конечно, был прав.
– Но как же так? – спросила Лёля. – Что же делать?
– Самим не заразиться. И только.
– Ну, а с больными?
– Морфий, – коротко ответила Вера Севастьяновна. – Чтобы поменьше мучились.
Санитар сплюнул и длинно выругался.
Мы вернулись в стодол, и Вера Севастьяновна сделала всему персоналу прививки.
Потянулось тёмное, томительное время.
Мы ходили по хатам, впрыскивали морфий, поили умирающих водой и с безмолвным отчаянием следили, как заболевали те немногие, которым болезнь дала отсрочку.
Трупы мы стаскивали в стодолы. Врач из летучки приказал сжигать эти стодолы. Каждый раз он распоряжался этим делом сам и очень при этом оживлялся.
Санитары обкладывали стодолы соломой и поджигали. Загорались они медленно, но горели жарко, распространяя тяжёлый дым.
Стодол пропах карболкой. Наши руки были сожжены карболкой до того, что их нельзя было помыть. От воды они невыносимо болели.
По ночам было легче. Мы лежали вповалку на соломе, укрывшись шинелями и кошмами. К половине ночи мы согревались, но спали плохо.
Врач притих и вполголоса рассказывал о своей семье в Бердянске, о жене – бережливой хозяйке – и сыне – самом сообразительном мальчике на свете.
Но никто его не слушал. Каждый думал о своём.
Я лежал между Лёлей и молчаливым веснушчатым санитаром – поляком по фамилии Сырокомля. Он часто плакал по ночам. Мы знали, что на фронте плачут только о навсегда потерянных любимых людях. Но все молчали, и никто даже ни разу не попытался утешить его. Это были бесполезные слёзы. Они не облегчали горя, а, наоборот, утяжеляли его.
И Лёля иногда тоже беззвучно плакала по ночам, крепко держа меня за руку. О том, что она плачет, я догадывался по лёгкому содроганию её тела.
Тогда я осторожно гладил её волосы и мокрые щёки. Она в ответ прижималась горячим лицом к моей ладони и начинала плакать ещё сильнее. Вера Севастьяновна говорила:
– Лёля, не надо. Не ослабляйте себя.
Эти слова действовали. Лёля успокаивалась.
Лёля всё время натягивала на меня сползавшую шинель. Ни разу мы не говорили с ней ночью. Мы лежали молча и слушали шорох соломы под стрехой.
Изредка до стодол доходил отдалённый орудийный гул. Тогда все подымали головы и прислушивались. Хоть бы скорее подошёл фронт!
Не помню, на какую ночь Лёля тихо сказал мне:
– Если я умру, не сжигайте меня в стодоле.
Она вздрогнула всем телом.
– Глупости! – ответил я, взял её руку и почувствовал, что у меня дёрнулось сердце. Рука у Лёли была как ледышка. Я потрогал лоб – он весь горел.
– Да, – горестно сказала Лёля. – Да… Я заметила ещё вчера. Только не оставляйте меня одну, милый вы мой человек.
Я разбудил Веру Севастьяновну и врача. Проснулись и все санитары.
Зажгли фонари. Лёля отвернулась от света.
Все долго молчали. Наконец Вера Севастьяновна сказала:
– Надо вымыть, продезинфицировать и протопить соседнюю хату. Она пустая.
Санитары, переговариваясь и вздыхая, вышли из стодола. Врач отвёл меня в сторону и прошептал:
– Я сделаю всё, что в моих силах. Понимаете? Всё!
Я молча пожал ему руку. Лёля позвала меня.
– Прощайте! – сказала она, глядя на меня со странной тихой улыбкой. – Хоть и недолго, но мне было очень хорошо… Очень. Только сказать об этом было нельзя…
– Я буду с вами, – ответил я. – Я не уйду от вас, Лёля.
Она закрыла глаза и, как там, в лагере на скамейке, затрясла головой.
Сколько бы я ни напрягал память, я не могу сейчас связно вспомнить, что было потом. Я помню только урывками.
Помню холодную избу. Лёля сидела на койке, Вера Севастьяновна раздевала её. Я помогал ей.
Лёля сидела с закрытыми глазами и тяжело дышала. Я впервые увидел её обнажённое девичье тело, и оно показалось мне драгоценным и нежным. Дико было подумать, что эти высокие стройные ноги, тонкие руки и трогательные маленькие груди уже тронула смерть.
Всё было дорого в этом лихорадочно беспомощном теле – от волоска на затылке до родинки на смуглом бедре.
Мы уложили Лёлю. Она открыла глаза и внятно сказала:
– Платье оставьте здесь. Не уносите!
Я и Вера Севастьяновна всё время были около неё. К ночи Лёля как будто забылась.
Она почти не металась и лежала так тихо, что временами я пугался и наклонялся к ней, чтобы услышать её дыхание.
Ночь тянулась медленно. Не было вокруг никаких признаков, по которым можно было бы понять, скоро ли утро, – ни петушиных криков, ни стука ходиков, ни звёзд на непроглядном небе.
К рассвету Вера Севастьяновна ушла в стодол, чтобы прилечь на часок.
Когда за окнами начало смутно синеть, Лёля открыла глаза и позвала меня. Я наклонился над ней. Она слабо оттолкнула меня и долго смотрела мне в лицо с такой нежностью, с такой печалью и заботой, что я не выдержал, у меня сжалось горло, и я заплакал – впервые за долгие годы после своего полузабытого детства.
– Не надо, братик мой милый, – сказала Лёля. Глаза её были полны слёз, но они не проливались. – Поставьте на табурет кружку… с водой. Там… в стодоле… есть клюквенный экстракт. Принесите… Мне хочется пить… Что-нибудь кислое…
Я встал.
– Ещё… – сказала Лёля. – Ещё я хочу… счастье моё единственное… не надо плакать. Я всех забыла… даже маму… Один вы…
Я рванулся к двери, принёс Лёле воды и быстро вышел из халупы. Когда я вернулся из стодола с клюквенным экстрактом, Лёля спокойно спала, и её лицо с полуоткрытым ртом поразило меня неестественной бледной красотой.
Я опоздал со своим экстрактом. Лёля, не дождавшись меня, выпила воду. Она немного расплескала её на полу около койки.
Я не помню, сколько времени я сидел около Лёли и охранял её сон. В оконце уже вползал мутный свет, когда я заметил, что Лёля не дышит. Я схватил её руку. Она была холодная. Я никак не мог найти пульс.
Я бросился в стодол к Вере Севастьяновне. Врач тоже вскочил и побежал с нами в хату, где лежала Лёля.
Лёля умерла. Вера Севастьяновна нашла под её платьем на табурете коробочку от морфия. Она была пустая. Лёля услала меня за клюквенным экстрактом, чтобы принять смертельную дозу морфия.
– Ну что ж, – промолвил врач, – она заслужила лёгкую смерть.
Вера Севастьяновна молчала.
Я сел на пол около койки, спрятал голову в поднятый воротник шинели и просидел так не помню сколько времени. Потом я встал, подошёл к Лёле, поднял её голову и поцеловал её глаза, волосы, холодные губы.
Вера Севастьяновна оттащила меня и приказала сейчас же прополоскать рот какой-то едкой жидкостью и вымыть руки.
Мы выкопали глубокую могилу на бугре за деревней, около старой ветлы. Эту ветлу было видно издалека.
Санитары сколотили гроб из старых чёрных досок.
Я снял с пальца у Лёли простое серебряное колечко и спрятал его в свою полевую сумку.
В гробу Лёля была ещё прекраснее, чем перед смертью.
Когда мы закапывали могилу, послышались винтовочные выстрелы. Их было немного, и они раздавались через равные промежутки времени.
В тот же день мы узнали, что никакого оцепления нет. Оно ушло, не предупредив нас. Может быть, эти выстрелы и были предупреждением, но мы не поняли этого.
Мы тотчас же ушли из деревни. Вокруг было пусто.
Когда мы отъехали с полверсты, я остановился и повернул коня. Позади в слабом тумане, в хмуром свете осеннего дня был виден под облетевшей ветлой маленький крест над могилой Лёли – всё, что осталось от трепещущей девичьей души, от её голоса, смеха, её любви и слёз.
Вера Севастьяновна окликнула меня.
– Поезжайте, – сказал я. – Я вас догоню.
– Даёте честное слово?
– Поезжайте!
Обоз тронулся. Я всё стоял, не слезая с коня, и смотрел на деревню. Мне казалось, что если я чуть двинусь, то порвётся последняя нить жизни, я упаду с коня, и всё будет кончено.
Обоз несколько раз останавливался, поджидал меня, потом скрылся за перелеском.
Тогда я вернулся к могиле. Я соскочил с коня и не привязал его. Он тревожно раздувал ноздри и тихонько ржал.
Я подошёл к могиле, опустился на колени и крепко прижался лбом к холодной земле. Под тяжёлым слоем этой мокрой земли лежала молодая женщина, родившаяся под счастливой звездой.
Что же делать? Гладить рукой эту глину, что прикасается к её лицу? Разрыть могилу, чтобы ещё раз увидеть её лицо и поцеловать глаза? Что делать?
Кто-то крепко схватил меня за плечо. Я оглянулся.
За мной стоял санитар Сырокомля. Он держал за повод серого коня. Это был конь врача из летучки.
– Пойдёмте! – сказал Сырокомля и смущённо взглянул на меня светлыми глазами. – Не надо так!
Я долго не мог попасть ногой в стремя. Сырокомля поддерживал мне его, я сел в седло и поехал шагом прочь от могилы по свинцовым холодным лужам.