Воробьиная ночь
И вот опять за окном знакомые листья орешника. В них блестят капли дождя. Опять солнце в промокшем до нитки парке и шум воды на плотине. Опять Рёвны, но Любы нет.
Дача Карелиных стояла заколоченная и пустая. На её веранде поселился бродячий чёрный пёс. Когда кто-нибудь подходил к даче, он с визгом выскакивал и, поджав хвост, прятался в кустах. Там он долго лежал, пережидая опасность.
Саша заболела дифтеритом, и Карелины приедут, может быть, в конце лета, а может быть, и совсем не приедут. Никто этого не знает.
А лето выдалось бурное и непостоянное – оттого, что на солнце, по словам дяди Коли, было много пятен.
После обложных дождей наступила засуха. Но тихие дни часто комкал жаркий ветер, заносил сухой мглой. Вода в реке чернела. Сосны начинали мотать вершинами и неспокойно шуметь.
Пыль подымалась над дорогами, бежала по ним до края земли, преследовала путников.
– Суходольное лето, – говорили крестьяне.
На липах появились сухие листья. Река мелела с каждым днём. По утрам всё меньше выпадало росы. А днём было слышно, как в траве потрескивали сухие коробочки с семенами.
Горячие поля были засыпаны белыми хлопьями репейника.
– Ну и гроза же будет после такой жары! – говорили все.
И гроза наконец пришла. Она приближалась медленно, и мы с Глебом Афанасьевым следили за ней с самого утра. В купальне на реке стояла такая духота, что темнело в глазах. Мы долго не вылезали из тепловатой воды.
Небо затянулось дымом. За ним проступали огромные клубы чёрной, будто окаменелой ваты. Это просвечивала сквозь дым грозовая туча.
Мёртвая тишина стояла вокруг. Замолчали лягушки и птицы, перестала плескать рыба. Даже листья не шевелились, испуганные грозой. Мордан залез под дачу, тихонько повизгивал там и не хотел выходить. Только люди шумели и перекликались, но и людям было не по себе.
К сумеркам дым разошёлся, и туча, глухая, как ночь, заняла половину неба. Её передёргивали молнии. Грома не было. На востоке поднялся мутный месяц. Он вышел навстречу туче совершенно один, брошенный всеми, – ни одной звезды не было видно за его спиной. Месяц бледнел при каждой вспышке молнии.
Потом, наконец, свежо и протяжно вздохнула земля. Первый гром прокатился через леса и ушёл далеко на юг по зашумевшим от ветра хлебам. Он уходил, ворча, а вслед ему возникал новый гром и катился туда же, на юг, встряхивая землю.
– Илья-пророк, – говорил Глеб Афанасьев, – раскатывается в небесах.
В туче стало заметно движение жёлтых вихрей. Край тучи начал загибаться к земле. Молнии взрывались и перебегали в чёрных пещерах неба.
На сельской колокольне несколько раз торопливо ударили в колокол двойным ударом. Это был сигнал к тому, чтобы в избах заливали огонь в печах.
Мы закрыли все окна и двери, вьюшки в печах и ставни, сели на веранде и начали ждать.
Далеко за парком возник широкий – во всю ширину земли – зловещий гул. Тётя Маруся не выдержала и ушла в дом. Гул приближался, будто на нас, всё смывая, катился океан. Это шёл ветер.
Потом всё завыло и засвистело. Заскрипели столетние липы. Жёлтая мгла помчалась над самой землёй. Посыпались стёкла. Невиданный белый свет зажёгся в этой мгле, и раздался такой треск, будто дачу вбило в землю по самую крышу. По шумящим вершинам прокатился жёлтый огненный шар. Он трещал и дымился, а потом взорвался с сухим грохотом, как дальнобойный снаряд.
– Скорей бы дождь! – повторяла тётя Маруся. – Скорей бы дождь!
Наконец обрушился ливень. Серые потоки лились на взлохмаченный парк.
Ливень гудел, набирая силу. Под его успокоительный шум мы разошлись по своим комнатам и крепко уснули.
Ночью я проснулся от лая собак, фырканья лошадей, торопливых шагов внизу, смеха, звона посуды. Глеб тоже не спал.
Ливень прошёл, но молнии мигали беспрерывно.
– Костик, – сказал Глеб, – моё вещее сердце подсказывает, что кто-то приехал. Но кто? Давай послушаем.
Мы полежали несколько минут молча. Глеб вскочил и начал в темноте одеваться.
– Есть! – сказал он. – Слышу умолкнувший звук божественной Сашиной речи[1]. Это Карелины! Вставай!
Я тоже начал одеваться. Я слышал, как тётя Маруся сказала внизу:
– Да, Костик здесь. Уже давно. И Глеб здесь. Надо их разбудить.
– Пусть спят, – ответила Мария Трофимовна. – Завтра успеют наболтаться. Как мы добрались, сама не пойму. В Рябчевке два часа пережидали грозу. Хорошо, что дорога песчаная.
– Ну, пойдём! – сказал Глеб.
– Иди ты первый.
– Ага! – воскликнул Глеб. – Значит, вы волнуетесь, молодой человек!
– Зачем мне волноваться?
– Тогда пошли вместе!
Мы спустились вниз. В комнате горели лампы. Тётя Маруся собирала на стол чай. Под стенами стояли мокрые чемоданы.
Мария Трофимовна сидела за столом. Саша бросилась к нам навстречу и расцеловалась с Глебом и со мной. Она была страшно худая, но глаза её блестели по-прежнему.
Мы почтительно поцеловали руку у Марии Трофимовны.
– Ого, как загорел! – сказала Мария Трофимовна и потрепала меня по щеке.
Люба стояла на коленях спиной к нам и рылась в корзинке. Она не оглянулась и продолжала что-то искать.
– Люба, – позвала Мария Трофимовна, – ты что же, не замечаешь? Костик здесь. И Глеб.
– Сейчас, – ответила Люба и медленно встала. – Я не могу найти лимон, мама.
– Ну и бог с ним, с лимоном.
Люба обернулась, поправила волосы и протянула мне руку. Она мельком взглянула на меня и отвела глаза.
– Садитесь, – сказала тётя Маруся. – Чай стынет.
Мы сели к столу. Дяди Коли в комнате не было. Я слышал, как он кому-то на веранде сливал на руки, а тот, кому он сливал, фыркал, мылся и говорил, картавя:
– Ради бога, не утруждайте себя. Благодарю вас.
– Кто это? – спросил я Сашу.
Она взяла меня за плечо и зашептала на ухо:
– Ленька Михельсон. Товарищ Любы по школе. Художник. Вундеркинд. Лошак!
– Кто? – переспросил я.
– Сам увидишь. Я его ненавижу.
– Саша! – прикрикнула Мария Трофимовна. – Перестань шептаться!
Люба недовольно взглянула на Сашу и потупилась.
С веранды вошёл дядя Коля. За ним шёл, вытирая руки, высокий юноша в очках, с длинным лицом и большими зубами. Добродушно глядя в лицо, он поздоровался со мной и Глебом. Несмотря на подслеповатость и неуклюжесть, сразу было видно, что он, как любила выражаться мама, из «хорошей семьи». Он держал себя вежливо и непринуждённо, но, конечно, был явный горожанин.
Он сел к столу, взяв у тёти Маруси стакан чаю, поблагодарил и сказал:
– Пасторальная жизнь!
Глеб фыркнул. Тётя Маруся тревожно посмотрела на меня и Глеба, а Саша сказала:
– Лёня, ей-богу, возьмите лучше варенья. Это земляничное.
Дядя Коля тоже строго посмотрел на Глеба, но тут же улыбнулся.
После чая мы помогли Карелиным перетащить вещи на их дачу. Парк отряхивался от дождя и шуршал. В деревне на разные голоса орали петухи. Рассвет проступал над вершинами.
Карелины тотчас же начали прибираться и устраиваться.
Взошло солнце, позолотило перила веранды и открыло вокруг необыкновенную чистоту и свежесть. Лёня Михельсон что-то чертил палкой на песчаной дорожке около дачи Карелиных.
– Какое утро! – сказал мне Глеб, когда мы притащили к ним последний чемодан и Мария Трофимовна велела больше ни с чем не возиться. – Пойдём купаться.
Мы захватили мохнатые полотенца и пошли в купальню. На песчаной дорожке около дачи Карелиных была нарисована очень похожая Любина голова в профиль, солнце над ней, и было написано: «О солнечность светотканая!»
Глеб рассердился:
– Декадент! Телячий восторг!
Глеб шёл, размахивая полотенцем. Потом, не глядя на меня, он сказал:
– А ты, Костик, брось, не думай. Серьёзно, брось! Не стоит из-за этого портить себе лето. Ну, кто скорей?
Он побежал. Я побежал за ним. Лягушки прыгали, спасаясь от нас, в мокрую траву. Белый шар солнца подымался всё выше. Промытое начисто лёгкое небо становилось всё ярче и ярче.
Пока я добежал до купальни, мне показалось, что горечь у меня на душе почти прошла. Я запыхался, раскраснелся, сердце у меня колотилось, и я подумал: неужели я буду мучиться из-за Любы, из-за высокомерной девушки, когда вокруг разгорается такое утро и впереди ждёт длинный летний день!
В купальню пришёл дядя Коля. Мы плавали, ныряли и так раскачали реку, что было видно, как далеко у плотины маленькие волны то подымают, то опускают цветы кувшинок. И я почти позабыл о том, что пережил первую измену. Мне только хотелось показать Любе, что я ничуть этим не огорчён и моя жизнь заполнена такими интересными вещами, что мне попросту смешно страдать от какой-то дачной любви с её вздохами и неясными признаниями.
«И в конце концов, разве это не так? – думал я. – Чем моё увлечение Любой лучше этого солнца? – Оно уже падало сквозь зелень на тёмную воду. – Чем оно лучше этого удивительного запаха некошеных лугов? И чем оно лучше даже вот этого зелёного жучка, торопливо ползущего по дощатой стене купальни?»
Утешиться мне было легко. Очевидно, потому, что всё окружающее было полно необыкновенной прелести.
Глеб влез на крышу купальни, протянул к солнцу руки, торжественно и гнусаво прокричал: «О солнечность светотканая!» – и с воплем сорвался в воду.
– Эй вы, архаровцы! – сказал дядя Коля. – Вылезайте. После чая пойдём на разведку.
– Куда? – спросил я.
– Вниз по реке, за Меловую горку.
Я вылез из воды. Было приятно ходить по сухим, тёплым доскам и оставлять на них мокрые следы. Следы эти высыхали на глазах. От мохнатого полотенца пахло солёным морем. Солнце грело грудь и влажную голову, и хотелось только хохотать и болтать об интересных вещах или бежать наперегонки с Глебом обратно до самой дачи.
Так мы и сделали. Мордан и Четвертак неслись за нами с исступлённым лаем, прыгали и пытались на ходу вырвать у нас из рук полотенца.
Мы промчались со смехом и лаем мимо дачи Карелиных и ворвались к себе на веранду, напугав тётю Марусю.
После чая мы с дядей Колей ушли вниз по реке. Мы с Глебом наносили реку на самодельную карту и придумывали названия для всяких излучин, заводей, обрывов и замечательных мест.
Мы были исхлёстаны ветками и высокой травой. Рубахи наши пожелтели от цветочной пыльцы. Берега реки пахли тёплой травой и песком. Глеб глубокомысленно сказал:
– Терпеть не могу меланхолии!
Так мы жили всё лето.
Вскоре жаркие дни сменились другими. Буря хлестала над парком. Она валила тучи на вершины деревьев. Тучи запутывались в них, потом вырывались, оставляя на ветвях сырые клочья, и мчались в испуге куда глядят глаза.
Парк качался и стонал. Листья кувшинок на реке становились дыбом. Дождь грохотал по крыше. В мезонине стоял такой шум, будто мы жили внутри барабана.
Все проклинали ненастные дни, кроме дяди Коли, Глеба и меня. Мы натягивали дождевые плащи и шли на плотину, чтобы проверить жерлицы, поставленные вчера. На самом деле мы шли не за этим, а для того, чтобы надышаться до боли в лёгких сырой бурей. Ветер бил с такой силой, что накрепко припечатывал к щеке сорванный с дерева мокрый лист. Наши плащи деревенели. Мы попадали в самую гущу бури, задыхались, поворачивались к ней спиной.
– Хорошо! – кричал дядя Коля. – Очень хорошо! Смотри, унесёт!
– Пасторальная жизнь! – кричал Глеб, картавя.
Он всё ещё издевался над Лёней Михельсоном.
Мы обходили наши владения. Старые ивы неистово гудели всей шапкой вытянутых в струнку и серых с изнанки листьев. Из последних сил они боролись с ветром. Трещали и рушились гнилые ветви. Неслись по ветру взъерошенные галки. Они кричали, но ничего не было слышно. Мы видели только их разинутые клювы.
За высокой плотиной было одно место, куда не проникал ветер. Мы спускались туда среди бурьяна. Крапива била по лицу, но не жгла. Здесь, за бревном, у дяди Коли были спрятаны удочки. Мы доставали их, как воры. Руки наши дрожали. Что, если бы тётя Маруся знала об этом! Она и так считала нас психопатами.
Мы закидывали удочки. Буря гудела над головой на расстоянии вытянутой руки. Но внизу было тихо.
– Ни черта не будет клевать, – говорил Глеб. – Рыба не такая полоумная, как мы!
Он говорил это нарочно, чтобы успокоить рыбу. Ему смертельно хотелось, чтобы рыба клевала. И действительно, происходило чудо – поплавки медленно окунались в холодную воду.
– Подусты! – кричал нам дядя Коля.
Мы начинали вытаскивать крепких оловянных рыб. Буря сатанела. Со страшной скоростью проносились по воде дожди.
Но мы уже ничего не замечали.
– Вы не озябли? – кричал нам дядя Коля.
– Нет! Чудесно!
– Значит, ещё?
– Конечно!
Буря длилась пять дней. Она окончилась ночью; и никто этого не заметил.
Утром я проснулся под щёлканье птиц. Парк тонул в тумане. Сквозь него пробивалось солнце. Очевидно, над туманом простиралось чистое небо – туман был голубой.
Дядя Коля ставил около веранды самовар. Дым из самоварной трубы подымался вверх. У нас в мезонине попахивало горелыми сосновыми шишками.
Я лежал и смотрел за окно. В кроне старой липы происходили чудеса. Солнечный луч пробил листву и зажёг, копошась внутри липы, много зелёных и золотых огоньков. Это зрелище не мог бы передать никакой художник, не говоря, уж конечно, о Леньке Михельсоне.
На его картинах небо было оранжевое, деревья – синие, а лица людей – зеленоватые, как незрелые дыни. Всё это было выдумано, должно быть, так же, как и моё увлечение Любой. Сейчас я совершенно избавился от него.
Пожалуй, больше всего помогла моему избавлению затяжная летняя буря.
Я смотрел, как солнечный луч всё глубже проникал в листву. Вот он осветил единственный пожелтевший листок, потом синицу, сидевшую на ветке боком к земле, потом дождевую каплю. Она дрожала и вот-вот готова была упасть.
– Костик, Глеб, вы слышите? – спросил снизу дядя Коля.
– А что?
– Журавли!
Мы прислушались. В туманной синеве слышались странные звуки, будто в небе переливалась вода.
Примечания
- ↑ Парафраза строки А. Пушкина: «Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи» («На перевод Иллиады»).