Святославская улица
Поездки в Черкассы и Городище были в моём детстве праздниками, а будни начинались в Киеве, на Святославской улице, где в сумрачной и неуютной квартире проходили длинные зимы.
Святославская улица, застроенная скучными доходными домами из жёлтого киевского кирпича, с такими же кирпичными тротуарами, упиралась в огромный пустырь, изрезанный оврагами. Таких пустырей среди города было несколько. Назывались они «ярами».
Весь день мимо нашего дома тянулись к Святославскому яру обозы «каламашек» с глиной. Каламашками в Киеве назывались тележки для перевозки земли. Каламашники засыпали овраги в яру и ровняли его для постройки новых домов.
Земля высыпалась из каламашек, на мостовой всегда было грязно, и потому я не любил Святославскую улицу.
В яр нам строго запретили ходить. Это было страшное место, приют воров и нищих. Но всё же мы, мальчишки, собирались иногда отрядами и шли в яр. Мы брали с собой на всякий случай полицейский свисток. Он казался нам таким же верным оружием, как револьвер.
Сначала мы с опаской смотрели сверху в овраги. Там блестело битое стекло, валялись ржавые тазы и рылись в мусоре собаки. Они не обращали на нас внимания.
Потом мы настолько осмелели, что начали спускаться в овраги, откуда тянуло дрянным жёлтым дымком. Дымок этот шёл от землянок и лачуг. Лачуги были слеплены из чего попало — ломаной фанеры, старой жести, разбитых ящиков, сидений от венских стульев, матрасов, из которых торчали пружины. Вместо дверей висели грязные мешки.
У очагов сидели простоволосые женщины в отрепьях. Они обзывали нас «барчуками» или просили «на монопольку». Только одна из них — седая косматая старуха с львиным лицом — улыбалась нам единственным зубом.
Это была известная в Киеве нищенка-итальянка. Она ходила по дворам и играла на гармонике. За особую плату она играла «Марсельезу». В этих случаях кого-нибудь из мальчишек высылали к воротам, чтобы предупредить, если появится околоточный надзиратель.
Нищенка не только играла «Марсельезу» на гармонике — она кричала её яростным хриплым голосом. «Марсельеза» в её исполнении звучала как гневный призыв, как проклятье обитателей Святославского яра.
Среди жильцов этих лачуг мы узнавали старых знакомых. Вот Яшка Падучий — нищий с белыми водочными глазами. Он постоянно сидел на паперти Владимирского собора и выкрикивал одну и ту же фразу: «Господа милосердные, обратите внимание на моё калецство-овецство!»
В яру Яшка Падучий был совсем не таким гнусавым и тихим, как на паперти. Он выпивал одним духом четвертинку водки, с размаху бил себя в грудь и вопил со слезой: «Приидите ко мне все страждущие и обременённые, и аз упокою вы!»
Вот лысый старик, торгующий зубочистками на Фундуклеевской улице около кафе Франсуа, а рядом — шарманщик с попугаем.
Около лачуг дымили глиняные очаги с дырявыми самоварными трубами.
Больше других мне нравилась лачуга шарманщика. Днём шарманщика никогда не было — он ходил по дворам. Около лачуги сидела на земле босая девушка с землистым лицом и красивыми хмурыми глазами. Она чистила картошку. Одна нога у неё была обмотана тряпками.
Это была дочь шарманщика, гимнастка, «человек без костей». Она ходила раньше с отцом по дворам, раскладывала коврик и показывала на нём — худая, в голубом трико — разные акробатические трюки. Сейчас она повредила ногу и не могла «работать».
Иногда она читала всё одну и ту же книгу с оторванным переплётом. По картинкам я догадался, что это были «Три мушкетёра» Дюма.
Девушка недовольно кричала на нас:
— Чего вы тут ходите! Не видели, что ли, как люди живут?
Но потом она привыкла к нам и перестала кричать. Её отец, низенький седой шарманщик, застав нас в яру, сказал:
— Пусть видят, как мается наше общество. Может быть, это им пригодится, когда будут студентами.
Сначала мы ходили в яр целой ватагой. Потом я привык к обитателям, яра и начал ходить туда один.
Я долго скрывал это от мамы, но меня выдала дочь шарманщика. Я принёс ей почитать «Хижину дяди Тома», но заболел и долго не приходил за книгой. Она забеспокоилась и сама принесла книгу к нам на квартиру. Мама открыла ей дверь, и всё обнаружилось. Я понял это по сжатым губам мамы и по её ледяному молчанию.
Вечером между мамой и отцом был в столовой разговор о моём доведении. Я слышал его из-за двери. Мама волновалась и сердилась, но отец сказал, что ничего нет страшного, что меня трудно испортить и что он предпочитает, чтобы я дружил с этими обездоленными людьми, а не с сыновьями киевских купцов и чиновников. Мама возразила, что в моём возрасте меня надо оберегать от тяжёлых житейских впечатлений.
— Пойми, — сказал отец, — что эти люди на человеческое отношение отвечают такой преданностью, какую не найдёшь в нашем кругу. При чём же тут тяжёлые житейские впечатления?
Мама помолчала и ответила:
— Да, может быть, ты прав…
Когда я выздоровел, она принесла мне «Принца и нищего» Марка Твена и сказала:
— Вот… отнеси это сам… дочери шарманщика. Я не знаю, как её зовут.
— Лиза, — ответил я робко.
— Ну вот, отнеси эту книгу Лизе. В подарок.
С тех пор никто в доме больше не возмущался моими посещениями Святославского яра. Теперь мне не надо было тайком таскать из буфета сахар для моих новых друзей или китайские орешки для подслеповатого попугая Митьки. Я открыто просил всё это у мамы. Она мне никогда не отказывала.
Я был благодарен маме за это, и на душе у меня было так легко, как только может быть у мальчика с чистой совестью.
Однажды ранней осенью шарманщик пришёл к нам во двор без попугая. Он равнодушно крутил ручку шарманки. Она высвистывала польку «Пойдём, пойдём, ангел милый, пойдём танцевать со мной». Шарманщик обводил глазами балконы и открытые окна, дожидаясь, когда наконец полетит во двор медная монета, завёрнутая в бумажку.
Я выбежал к шарманщику. Он сказал мне, не переставая вертеть шарманку:
— У Митьки хвороба. Сидит, как ёж. Твои орешки и то лущить бросил. Видать, подыхает.
Шарманщик снял чёрную пыльную шляпу и вытер ею лицо.
— Пропащее существование! — сказал он. — Одной шарманкой, без Митьки, не то что на хлеб — на водку не заработаешь. Кому теперь вытягивать «счастье»?
Попугай за пять копеек вытаскивал желающим зелёные, синие и красные билетики с напечатанными на них предсказаниями. Билетики эти назывались почему-то «счастьем». Они были свёрнуты в трубочки и уложены, как папиросы, в коробку от гильз. Прежде чем вытащить билетик, Митька долго топтался по жёрдочке и недовольно кричал.
Предсказания были написаны тёмным языком.
«Вы родились под знаком Меркурия, и камень ваш есть изумруд, иначе смарагд, что означает нерасположение и окончательное нахождение житейского устройства в годы, убелённые сединой. Бойтесь блондинок и блондинов и предпочитайте не выходить на улицу в день усекновения главы Иоанна Предтечи».
Иногда в билетиках были короткие и зловещие фразы: «Завтра к вечеру» или «Если хочешь остаться живым, никогда не оглядывайся».
Через сутки Митька издох, я похоронил его в яру в картонной коробке от ботинок. Шарманщик напился и исчез.
Я рассказал маме о смерти попугая. Губы у меня дрожали, но я сдерживался.
— Одевайся, — строго сказала мама. — Пойдём к Бурмистрову.
Бурмистров был старичок с зелёной от старости бородой. Он держал тёмный и тесный магазин на Бессарабке. Там глуховатый этот человек, похожий на гнома, торговал великолепными вещами, — удочками, разноцветными поплавками, аквариумами, золотыми рыбками, птицами, муравьиными яйцами и даже переводными картинками.
Мама купила у Бурмистрова пожилого зелёного попугая с оловянным кольцом на ноге. Мы одолжили у Бурмистрова клетку. Я нёс в ней попугая. По дороге он изловчился и прокусил мне палец до самой кости. Мы зашли в аптеку. Мне перевязали палец, но я был так взволнован, что почти не почувствовал боли.
Мне очень хотелось поскорее отнести попугая к шарманщику, но мама сказала:
— Я пойду вместе с тобой. Я должна это видеть сама.
Она ушла к себе переодеться. Мне было стыдно, что мама переодевается, чтобы пойти к нищим, оборванным людям, но я не смел ей ничего сказать.
Через несколько минут она вышла. На ней было старенькое платье, заштопанное на локтях. На голову она накинула платок. На этот раз она даже не натянула на руки свои элегантные лайковые перчатки. И туфли она надела со стоптанными каблуками.
Я с благодарностью взглянул на неё, и мы пошли.
Мама мужественно спустилась в овраг, прошла мимо онемевших от изумления растрёпанных женщин и даже ни разу не приподняла юбку, чтобы не запачкать её о кучи мусора и золы.
Лиза, увидев нас с попугаем, вспыхнула, серое её лицо покрылось жарким румянцем, и она неожиданно сделала маме реверанс. Шарманщика не было дома — он всё ещё заливал своё горе с приятелями на Демиевке.
Лиза взяла попугая и, всё больше краснея, повторяла одни и те же слова:
— Ну, зачем это вы! Зачем это вы!
— Его можно будет выучить вытаскивать «счастье»? — спросила мама.
— Да, в два дня! — радостно ответила Лиза. — Но зачем это вы! Господи! Зачем? Это же каких денег стоит!
Дома отец, узнав об этом случае, усмехнулся и сказал:
— Дамская филантропия! Сентиментальное воспитание!
— Ах, господи! — воскликнула с досадой мама. — Не знаю, почему ты обязательно хочешь противоречить самому себе. Удивительный у тебя характер. На моём месте ты бы сделал то же самое.
— Нет, — ответил отец, — я бы сделал большее.
— Большее? — переспросила мама, и в голосе её послышалась угроза. — Ну, хорошо! Посмотрим!
— Посмотрим!
Я не догадывался, что отец говорил всё это нарочно, чтобы раздразнить маму.
На следующий день после этой стычки мама отослала Лизе в Святославский яр чёрное платье моей сестры и свои коричневые ботинки.
Но отец не остался в долгу перед мамой. Он дождался, когда шарманщик пришёл к нам во двор с новым попугаем.
Красный шарф был завязан у шарманщика на шее. Нос его победно блестел от водки. В честь мамы шарманщик проиграл всё, что могла насвистывать его шарманка: марш «Тоска по родине», вальс «Дунайские волны», польку «Разлуку» и песню «Эх, полным-полна коробушка».
Попугай снова вытягивал «счастье». Медяки в бумажках щедро сыпались из окон. Некоторые из них шарманщик ловко ловил шляпой.
Потом он вскинул шарманку на спину и, как всегда сильно согнувшись, пошёл не на улицу, а вверх по парадной лестнице и позвонил у наших дверей.
Сняв шляпу и держа её в опущенной руке так, что шляпа касалась пола, он поблагодарил маму и поцеловал ей руку. Отец вышел и пригласил шарманщика к себе в кабинет. Шарманщик прислонил шарманку к стене в передней и, осторожно шагая, пошёл за отцом.
Отец угостил шарманщика коньяком, сказал, что знает, какая трудная у него и неверная жизнь, и предложил ему место путевого сторожа на Юго-Западной дороге. Будет свой маленький дом, огород.
— Не обессудьте, Георгий Максимович, — тихо ответил шарманщик и покраснел. — Загорюю я будочником. Мне, видно, век бедовать с шарманкой.
Он ушёл. Мама не могла скрыть своего торжества, хотя и молчала.
Через несколько дней полиция неожиданно выселила из Святославского яра всех его обитателей. Шарманщик с Лизой исчезли, — очевидно, они перекочевали в другой город.
Но до этого я успел ещё раз побывать в яру. Шарманщик пригласил меня к себе «повечерять».
На перевёрнутом ящике стояла тарелка с печёными помидорами и чёрным хлебом, бутылка вишнёвой наливки и лежали грязные конфеты — толстые, в розовую и белую полоску, сахарные палочки.
Лиза была в новом платье, с туго заплетёнными косами. Она обидчиво следила за тем, чтобы я ел, «как у мамы». Попугай спал, прикрыв глаза кожаной плёнкой. Шарманка изредка сама по себе издавала певучий вздох. Шарманщик объяснил, что это из каких-то трубок выходит застоявшийся воздух.
Был уже сентябрь. Приближались сумерки. Кто не видел киевской осени, тот никогда не поймёт нежной прелести этих часов.
Первая звезда зажигается в вышине. Осенние пышные сады молча ждут ночи, зная, что звёзды обязательно будут падать на землю и сады поймают эти звёзды, как в гамак, в гущу своей листвы и опустят на землю так осторожно, что никто в городе даже не проснётся и не узнает об этом.
Лиза проводила меня до дому, сунула мне на прощанье розовую липкую конфету и быстро сбежала по лестнице. А я долго не решался позвонить, боясь, что мне попадёт за позднее возвращение.