Из Новороссийска Гарт, Юнге и я вернулись на «Смелом» в Севастополь. В Севастополе мы застали Зою.
Сметанина сообщила нам радостную новость: дед Дымченко получил грамоту от правительства и звание «Почётного моряка Черноморского флота».
Мы решили поехать к Дымченко и поздравить его с высокой наградой.
Мы накупили вина, фруктов, всяческих закусок и погрузили всё это в ялик. Сметанина везла деду в подарок его собственный портрет, Гарт — жестянку английского трубочного табака, Юнге — новый барометр, Зоя — семена разных цветов, Баранов — бутылку шампанского, а я — набор рыболовных крючков и шёлковые плетёные лески.
Яличники наперебой зазывали нас в своя шлюпки. Каждому было лестно и любопытно переправить на Северную сторону это богатое пиршество, запакованное в кульки и берестяные коробки.
Награждением деда гордилась вся Северная сторона. Поэтому ещё у пристани пришлось раскупорить бутылку и угостить старых перевозчиков — друзей и почитателей Дымченко.
— Золотой старик! — кричали одни, обсасывая усы и вытирая их заскорузлыми ладонями. — Не старик, а чистое дитё. С таким старым легче добиться социализму, чем с другим каким молодым балбесом!
— Справный рыбак! — кричали другие. — Привычка у него до моря настоящая. Он море скрозь знает. Революцию вытянул на собственном горбу.
На Северной мы высадились перед вечером.
Пока Баранов и Гарт выгружали из шлюпки провиант, я смотрел на бухту.
B небе висела далёкая, только что родившаяся луна. На высоте в тусклой синеве воздуха чувствовалось присутствие иссякающего солнечного света. В противоположность небу, вода была взволнованной и живой. В ней плескались огни кораблей, предместий, мигалок и катеров. Они казались маленькими хлопьями светящейся пены. Они разгорались всё ярче по мере того, как незаметно темнели берега.
К деду мы пришли уже в темноте. Старик растерялся и расплакался, как ребёнок, от множества подарков. Он положил трясущуюся руку на плечо Сметаниной, что-то хотел сказать, но потом крякнул, отвернулся и сердито пробормотал:
— Ну ладно, потом скажу!
Пришёл Андрей. Он восхищался подарками и осторожно гладил их шершавыми ладонями. Особенно ему понравился портрет Дымченко.
— Ты гляди, Петро! — кричал он. — Это же не вещь, а небесная красота! Какая работа! Одна чистота и опрятность!
Накрыли стол. Шампанское тихо шипело в старых треснувших стаканах. Дым трубочного табака смешивался с запахом ржаного хлеба.
Рыжик сидел у порога и смотрел на нас жёлтыми от зависти глазами. Хвост его подымал лёгкую пыль.
Дымченко постучал стаканом о стол. Мы затихли.
— Хочу я вам сказать, друзья, за наше море.
Он долго молчал, опустив голову.
— Да что тут балакать! Хорошее море!
— Хорошо быть почётным моряком такого хорошего моря, — сказал Баранов. — Выпьем, дед, и помиримся.
— Да я на тебя не серчал. — Дымченко заулыбался и искоса посмотрел на Баранова. — Вся Северная знает, что ты отчаянный моряк. Мы, морячки, всё одно как свойственники промеж себя. Нам друг на друга сердиться невежливо. А теперь послухай, что я скажу.
Вот подарило меня, старого, правительство великой наградой. Пошёл я сегодня утром до Сухой балки, через степь, — ловить рыбу. Шкандыбаю и думаю свою думу про близкую смерть. И от той думки жизнь мне кажется веселей, а умирать не страшно. Только жалко, что мало я той, сегодняшней жизни повидал.
Иду, тащу кошёлку и пруты. И подходит до меня молодой красавец — матрос береговой обороны, берёт кошёлку и пруты и говорит: «Давайте, товарищ Дымченко, я вам подмогну. Вы старенький, вам нести неловко». — «Как так, говорю, ты будешь со мной тратиться, когда сегодня на батарее работа? За это командир посадит тебя под арест на трое суток». Он смеётся: «Ничего, говорит, я скажу, что задержался из-за вас, из-за почётного моряка нашего флота. И ничего мне не будет». — «Верно?» — спрашиваю. «А как же, — говорит той матросик. — Теперь, дедушка, не царские времена». Так он меня и довёл до места. Прямо — родной сын. И после того, как распрощался я с ним, та награда из Москвы сделалась мне в сотни раз милей. Вот я и говорю — надо выпить того вина за старое наше море да за молодых морячков. А я с вами пригублю. Мне пить не годится — сердце у меня болит и болит, — должно, болезнь какая прилипла.
Мы выпили за родное море и моряков.
Гарт предложил мне и Сметаниной выпить за последние два месяца нашей жизни. Самое важное в этих двух месяцах, по словам Гарта, было то, что ничего не случилось и вместе с тем случилось многое.
— Что? — спросила Сметанина.
— Случилась настоящая жизнь, — ответил Гарт, — хотя и не было никаких событий.
Ушли мы поздно. Гудок парохода прорезал ночь и торжественным эхом прокатился над степью. Это уходил во Владивосток «Аян», уходил к далёким океаническим берегам Советского Союза. Он нёс сквозь ночь груды огней и волочил за кормой шумящую пену.
— Что же вы ничего не сказали? — спросил я Сметанину, когда мы шли к пристани по степной дороге, освещённой низкими звёздами.
— Не решилась, — ответила она, — Я хотела сказать примерно то же, что Гарт. Ничего не случилось, но я знаю, что каждый день был наполнен умом, силой, человеческой теплотой, дружбой — всем тем, что мы называем самым прекрасным в мире. Я выросла за эти два месяца и вместе с тем помолодела на несколько лет. Я не знаю, как назвать это чувство. Кажется, это называется счастьем.
С моря дул свежий ветер. Плеск волн в бухтах был похож на сдержанный смех.
Севастополь, 1935