То, что я узнал о червях палоло, заставило меня задуматься над влиянием времён года на жизнь моря.
Палоло роятся только осенью. Множество мельчайших морских обитателей живут один год и к зиме умирают. Знакомый моряк Баранов, капитан буксирного парохода «Смелый», в разговоре со мной обронил фразу: «Осень уже стояла на море — водоросли в то время завяли».
Как раз в эти дни в Севастополе кончалась сухопутная осень.
Облетала листва. Земля приобрела ту звонкость, какая предшествует выпадению снега. Птицы высокими стаями неслись в Турцию, и только жёлтые, под цвет инкерманского камня, бабочки изредка залетали в сады.
Слова капитана Баранова об увядающих водорослях вызвали мысль о смене времён года не здесь, на земле, а там, в морских глубинах.
Я решил найти Денисова и уговорить его опустить меня в водолазном костюме хотя бы на небольшую глубину, чтобы посмотреть подводную осень.
Денисова я не нашёл, но всё же погрузился в изучение подводной осени.
Я хотел найти характерные морские черты этого времени года.
Чем была замечательна морская осень? Прежде всего обилием рыбы. Реки тусклой свинцовой камсы лились мимо берегов Севастополя. Кефаль толпами слонялась по бухтам. Дельфины подошли к берегам.
Это явление казалось непонятным. На примере пресных рек и озёр я знал, что по осени рыба прячется глубокие омуты и залегает там до весны. Здесь же, на море, осенью начиналось необычное оживление. Даже мрачные бычки ловились сотнями в самом городе и у скал Херсонеса.
Водоросли не увядали, а, наоборот, качали на дне свои свежие густые леса.
Я решил, что Баранов что-то напутал.
Дымченко тоже склонялся к этой мысли. Он уверял меня, что в море бывает две весны. Одна совпадает с сухопутной весной наших широт, а вторая возвращается на море в октябре.
— А тому Баранову вы не верьте! — кричал Дымченко. — Он же капитан с буксира «Смелый», сам с образованных, а морочит голову. Га! Годов десять назад он поднял крик на весь Советский Союз, той Баранов. Весь Крым взбунтовал. Я, говорит, нашёл английские документы, и в тех документах показано, что под Балаклавой потоплено английского золота на двести миллионов рублей. Погиб, говорит, у Балаклавы английский корабль «Чёрный принц», погиб от страшной бури во время обороны. А вёз той корабль жалованье для английской армии. Десять годов назад, сами знаете, бедность у нас была. Ну и взялись искать того «Чёрного принца». Корабль нашли, а золота нет. Чи засосало его глубоко под песок и завалило камнями, чи его там и сроду не было — никто не знает. Есть у меня такая думка, что Баранов сбрехал. Шумный капитан, прямо грек! Как его буксир доходит до бухты, вся Северная слышит — такой крик он с мостика подымает со своей командой. Та и команда ничуть ему не уступает. Всё херсонские да одесские. Вовсе отчаянный народ.
Баранова я знал хорошо и потому смеялся над словами Дымченко. Баранов был просвещённый и смелый капитан.
Слова Дымченко о двойной весне в морских глубинах подтвердили биологи.
Смена времён года на Чёрном море идёт так — зима, весна, лето, вторая весна (в сентябре и октябре) и снова зима. Никакой осени нет.
В марте и апреле солнце с каждым днём подымается над морскими пространствами всё выше, и на берегах расцветает розовая от миндаля и туманов черноморская весна.
Верхний слой воды в море нагревается. В нём начинается бурная жизнь. Особенно быстро размножается планктон — те мельчайшие животные и растения, главным образом диатомеи, которые плавают в воде во взвешенном состоянии.
Эти растения и животные не бесцветны. Иногда они придают пространствам моря красный, жёлтый или зелёный оттенок. Дарвин был поражён, когда корабль «Бигль» пересекал океан, кишевший красным планктоном. Граница между красной и синей водой была видна так отчётливо, будто её провели кистью.
Каждую весну Чёрное море наполняется микроскопическими растениями — диатомеями. Как цветут весной заливные луга, так цветёт диатомеей весеннее море.
Диатомея размножается с невероятной быстротой. Каждые двадцать четыре часа одна диатомея делится на две. Через десять дней из одной диатомеи получается около тысячи этих одноклеточных существ — не то растений, не то животных, — заключённых в хрупкую кремниевую раковину.
Формы диатомей так причудливы, что кажутся плодом фантазии. Есть диатомеи, похожие на диски, квадраты, адмиралтейские якоря, на шары, покрытые щетиной, осколки драгоценных камней и кости рыб, на семена земных растений и цветы.
Кроме диатомеи, в планктоне плавает множество существ, обладающих всеми признаками растений и вместе с тем способностью самостоятельно двигаться, подобно животным.
Знакомство с жизнью моря убедило меня, что здесь, в подводных пещерах и среди скал, живут в сумраке и тишине странные существа, являющиеся переходной формой от растения к животному. В море было много растений, умеющих двигаться, подобно животным, и много животных, неподвижных и прикреплённых к одному месту, подобно растениям.
Когда я впервые увидел актинию — её зовут ещё морской анемоной, — я никак не мог поверить, что это не цветок, а животное.
Актиния похожа на цветок, растущий на толстом стебле. Она неподвижно живёт, или, вернее, растёт, на скалах и морских берегах. Венчик её вместо лепестков окружён множеством ярких красных щупалец, покрытых синими точками. В щупальцах хранится яд. Им актиния убивает животных и съедает их огромным ртом, похожим на щель в пестике цветка.
Весной море насыщено планктоном и диатомеей. На диатомовых лугах пасутся стаи рыб и морских животных.
К началу лета диатомея исчезает. Часть её бывает съедена рыбами, часть опускается в глубину, где её пожирает многочисленное население морского дна.
Жизнь медленно замирает, и кажется, лето должно перейти в бесплодную осень и закончиться зимой.
Но неожиданно в сентябре начинается вторичный расцвет планктона. Море снова наполняется гущей микроскопических растений и животных.
Стаи рыб снова идут серебряными подводными течениями, и тысячи чаек садятся на воду, хлопая крыльями. По шуму их крыльев, похожему на отдалённый гул водопада, рыбаки узнают о приближении скумбрии, камсы и фиринки.
После второй весны приходит черноморская зима с её тяжёлой водой, безжизненностью глубин и увядшими зарослями морских гниющих трав.
Весёлые рыбы — макрель, чирус и паламида — уходят в Средиземное море. Норд-осты ревут в туманах. Снег тает, растворяясь в чёрной волне. Небо лежит над морем низким куполом и не даёт тепла. Солнце уходит к югу, к далёким берегам других, более счастливых и праздничных морей.
Чем объяснить наступление на море второй весны?
Зимой в воде Чёрного моря сгущаются едкие фосфорные и азотные соли. Без них немыслима жизнь микроскопических растений — диатомеи.
Растения вбирают в себя эти соли только под влиянием солнечного света. Зимой его мало, он слаб. Солнце низко идёт над краем горизонта, лучи его косо ложатся на воду. Они не проникают в глубину, а отражаются от морской поверхности. Растительная жизнь мертва.
Весной солнечный свет затопляет море. Диатомеи начинают поглощать соли и быстро развиваться. Они съедают все запасы азотной и фосфорной соли в морской воде с неслыханной прожорливостью — примерно за один месяц. В мае уже начинается соляной голод, и диатомеи гибнут массами. Летом голод усиливается, и жизнь планктона замирает совершенно.
Но внизу, в холодной воде, даже летом запасы соли сохраняются нетронутыми. Планктон не может переселиться вглубь, чтобы жить этими запасами. В глубинах нет солнечного света, а без света планктон существовать не может.
Летом солнце нагревает верхние слои моря. Морская вода плохо проводит тепло. Поэтому верхняя, нагретая вода лежит слоем в десять — двенадцать метров толщиной на глубокой холодной воде в с ней совершенно не смешивается. Смешать эти разные воды могут только сильные штормы, но летом их не бывает.
Осенью поверхность моря быстро охлаждается. Вся вода сверху донизу приобретает одинаковую температуру. Жестокие бури перемешивают воду, как в исполинском котле. Вода опять насыщается солью, и наступает новый расцвет диатомей и планктона — вторая морская весна.
Она длится, пока солнце даёт достаточно света.
Но вот дни становятся короче, солнце устало склоняется к югу, свет его сверкает только на поверхности вод и, отражаясь от них, создаёт осенний блеск воздуха. Но морские глубины тонут всё в большей и большей темноте.
Планктон умирает, вянут водоросли, и зима превращает море в неизмеримые бассейны холодной воды.
Зима подходила к Севастополю. Из своего окна я видел по утрам низкое небо и серое море. В тумане блестели только белые пятна каменных фортов. Прибой то выбрасывал на скалы умершие водоросли, то отходил от берегов и надолго замолкал. Море отсыпалось перед зимними бурями.
Я собирал водоросли, похожие на кораллы, — их называли кораллинами, — и зелёную зостеру. Ею, как непроходимой чащей, заросли севастопольские бухты.
Зимние штормы срывали её с камней и наваливали горами на мелях. Стаи осетров залегали на зиму в этой траве. Поэтому дед Дымченко, Андрей и все севастопольские рыбаки называли зостеру «осетровой травой».
От рыбаков я узнал, что между Севастополем и Одессой лежит филлофорное море. Оно занимает около трёх тысяч морских квадратных миль. Дно моря на этом пространстве завалено красной йодистой водорослью — филлофорой. Все рыбы, черви и раки в этом море красного цвета.
Тогда же по цвету водорослей я научился различать глубины моря. Зелёные и оливковые водоросли, растут на мелких местах. Бурые лежат глубже на скалах, а на самых глубоких местах, на границе ядовитой сероводородной зоны, растут красные водоросли.
У северных берегов Крыма есть своё Саргасово море. Называется оно Джарылгацким заливом. Там заросли водорослей подымаются осенью со дна обширными полями. Пароходы, попав в них, наматывают на винты громадные шары морской травы, останавливаются, бросают якоря и ждут помощи.
Все берега залива завалены гниющей травой. Её острый запах слышен в степях за километры.
Зостера придаёт морской воде тёмно-зелёный цвет. Только большие мели, где она не растёт, сверкают в разных местах островами светлой воды. С мачты парохода по цвету воды можно набросать карту глубин пустынного степного залива с его песчаными островами, зарослями тростника и дикими птицами, гнездящимися около обветшалых маяков.