Ночь оглохла. Сколько я ни прислушивался, я не мог различить ни одного звука. Изредка казалось, что я слышу осторожный плеск воды у прибрежного камня, похожий на затаённый вздох.
Я долго вслушивался и всматривался в темноту. Проходили долгие минуты, но звук не повторялся.
Иной раз я слышал высоко над головой шелест пролетающих птиц. Я знал, что чайки и бакланы давно уже спят, и не мог понять происхождения этого звука. Невольно в голову приходила мысль, что шелестят звёзды.
Изучить все звуки ночи мне и Сметаниной пришлось поневоле.
Мы приехали на трамвае в Балаклаву. Весь день мы бродили по этому городу красных скал, кошек и стариков, беседующих около вытащенных на берег, подпёртых известковыми глыбами шхун.
Мы ходили по сетям, разостланным во всю ширину набережной, как по серым коврам. В бухте, в зарослях морского салата, качались стада камсы.
Высокое небо с единственным облаком, похожим на кисть винограда, отражалось в воде.
В нишах домов вместо статуй стояли сухие олеандры и мётлы из полыни. Тусклые огни светили из окон на воду, черневшую рядом с порогами домов.
Вечером прекратился ток. Мы попали в ловушку — трамвай не ходил. Нам пришлось заночевать в Балаклаве.
Сердобольная гречанка уступила нам комнату в доме, похожем на узкую крепостную башню. Балкон висел над самой водой.
Сметаниной спать не хотелось. Она сидела на балконе, закутавшись в одеяло, снятое с койки. Мы молчали. Я заметил, что Сметанина, несмотря на порывистый, весёлый нрав, вообще много молчала.
Безмолвие ночи длилось недолго. Когда слух привык к тишине, я начал различать ворчание воды в подводных пещерах. Море бормотало во сне и сердилось на кого-то, кто не давал ему спать.
Огни в городе погасли. Только зелёный фонарь при входе в лагуну тлел не ярче фосфорной спички.
Я смотрел на Сметанину, но не видел её лица. Внезапно, может быть оттого, что мои глаза устали, мне показалось, что её лицо осветилось холодным огнём. Я отчётливо различил чистый лоб, брови и встревоженные глаза.
Сметанина вскочила, схватила меня за руку и крикнула:
— Море горит!
Я оглянулся. Всё, что произошло дальше, я до сих пор не могу представить себе как действительность. Люди в таких случаях, говорят, что действительность была похожа на сон, но сейчас эта было неверно. Она была лучше сна.
Море горело. Казалось, его дно состояло из хрусталя, освещённого снизу лунным огнём.
Свет разливался до горизонта, и там, где всегда сгущается тьма, небо сверкало, как бы затянутое серебряным туманом.
Широкий свет медленно мерк. Но после недолгой темноты море опять превращалось в незнакомое звёздное небо, брошенное к нашим ногам. Мириады звёзд, сотни Млечных Путей плавали под водой. Они то погружались, потухая, на самое дно, то разгорались, всплывая на поверхность воды.
Глаз различал два света: неподвижный, медленно качавшийся в воде, и другой свет — весь в движении, рассекающий воду быстрыми фиолетовыми вспышками. Это метались под водой разбуженные рыбы.
Сметанина потащила меня по тёмной каменной лестнице вниз, к воде.
Белый огонь набегал на пляж, и было видно всё дно. Камни и жестянки, валявшиеся под водой, покрылись тонкой огненной росой.
Сметанина зачерпнула воду в ладонь. Сквозь пальцы полились, с плеском струи жидкого магического света. Вода освещала её лицо, бледное от волнения.
Мы присутствовали при одном из самых величественных явлений в мире. Сметанина радовалась, как ребёнок. Мокрые её руки ещё долго светились в темноте.
Море погасло так же быстро, как вспыхнуло.
До рассвета мы просидели на застеклённой террасе и говорили о разных морских чудесах.
Лампа освещала на стене олеографию, изображавшую греческий крейсер «Аверов». Это был знаменитый «Аверов» — мишень для постоянных насмешек черноморских рыбаков и гордость каждого грека. Рыбаки кричали, что на «Аверове» деревянные якоря. Я сам в Керчи был свидетелем жестокой драки из-за этого между рыбаками и греками — чистильщиками сапог.
Лампа освещала белые стены, стоножек, шкатулки из лакированных крабов и сухие букеты.
Мы говорили о фосфоресценции моря.
Осенью в морской воде появляются мириады бактерий-ноктилюк. Они похожи под микроскопом на лист водяной лилии. В них заложено множество крошечных светящихся зёрен. Они-то и вызывают свечение морской воды.
Но светятся не только бактерии. Белым светом горят медузы. Таким же светом горит и странное животное — «морское перо», похожее на куст коралла. Если его вынуть ночью из воды, то множество блуждающих огненных точек начинает перебегать по ветвистым частям животного то вверх, то вниз.
Мелкие морские черви дают то синий, то зелёный, то фиолетовый свет.
Некоторые креветки излучают яркий жёлтый свет, а черноморская ракушка фолада, сверлящая скалы, горит голубым огнём.
В Средиземном море водятся прозрачные, как стекло, животные — пирозомы. Они светятся попеременно то красным, то синим огнём. Английский учёный Мозлей написал пальцем на пойманной большой пирозоме своё имя и бросил животное в воду. Через несколько секунд слово «Мозлей» вспыхнуло на теле пирозомы под водой с такой же яркостью, как вывеска кино.
Рыба морской чёрт носит перед собой на усиках два ярких электрических огня и приманивает на них глупых креветок.
Иные морские животные выпускают в воду светящуюся слизь, чтобы ослепить врага, иные пользуются собственным светом, как фонарём, чтобы отыскивать пищу.