Мы шли с Гартом на Корабельную сторону по узкому проходу между каменных оград.
С оград свешивался плющ. Тёплый инкерманский камень выветрился и казался покрытым не то гнёздами стрижей, не то пчелиными сотами.
Проход этот тянется около километра. Он то подымается на холмы, то спускается вниз. В оградах видны замурованные двери. В трещинах камней растёт чертополох.
У подножия оград цветут в пыли последние жёлтые цветы — те скромные осенние цветы обочин и пустырей, какие даже не имеют имени. Может быть, имя у них и есть, но никто его не знает, кроме ботаников.
Я сказал Гарту, что этот проход напоминает старинные порты. Мы как будто не в Севастополе, а в выдуманном Кастле из его рассказов.
Гарт ничего не ответил. Он шёл и тщательно отбрасывал ногой камешки с дороги.
Заговорил Гарт только на Малаховом кургане. Бронзовый адмирал Корнилов с равнодушным лицом предлагал отстаивать Севастополь. В колючих кустарниках паслись коровы.
Гарт остановился около белого памятника французским и русским солдатам, убитым при штурме Малахова кургана, и вслух прочёл надпись:
Unis pour la victoire,
Reunis par la mort —
Du soldat c'est la gloire,
Des braves c'est le sort!
(Их объединила победа, и снова объединила смерть. Такова слава солдата, таков удел храбрецов.)
— Неплохо придумано, — сказал Гарт равнодушно. — А то, что вы говорили насчёт Кастля, — это вы оставьте. Мне сейчас не до этого. Я написал несколько отрывков о Шмидте, неполных и несовершенных. Они мне дались тяжело, Теперь будет трудно писать по-старому.
— Почему?
— Меня уже не интересует выдуманная жизнь. Я хочу найти подлинный материал такой же силы, как материал о Шмидте, и работать над ним. За Шмидта я взялся почти случайно, но вот видите, к чему это привело.
Смешно было говорить Гарту о моих мыслях по этому поводу. С Гартом произошло то, что должно было случиться. Он был думающий и наблюдательный человек, и уход от равнодушия к подлинной жизни был для него неизбежен.
Гарт шёл к перелому медленно и по-своему — через знакомство с Дымченко, через мысли о романтике Шмидте, через музыку Верди на советских кораблях и через как будто бы фантастический проект об уничтожении ураганов, осуществить который могла только Советская страна.
Я промолчал и показал Гарту на вечернее небо над Северной бухтой. Лиловое и тёмное, оно было освещено красноватым огнём облаков. На нём пылали, как жёлтые костры, рыбачьи домики в безвестных слободках. Мгла лежала в глубоких балках. Севастополь зажигал первые огни.
— На днях я поеду с Юнге в Коктебель, а оттуда в Новороссийск, — сказал Гарт. — Мы займёмся борой. Это очень увлекательно.
— Вы начинаете борьбу за уничтожение боры?
— Да… Очень возможно, — ответил Гарт.
Он пробормотал несколько слов. Из них я понял, что Гарт обвинял меня в скептицизме и неверии в возможность уничтожить бору. Я опять промолчал, — должно быть, от изумления.
С Павловского мыса мы переправились в город на ялике. Южная бухта и Севастополь показались мне нагромождением огней, пароходных труб, сигнальных мачт, колоннад, памятников, якорей и осенних звёзд, дрожавших в изрезанной катерами воде.
Через два дня Гарт уехал, оставив мне в Севастополе своих знакомых — Сметанину и Дымченко. Я обещал через неделю приехать в Коктебель, но некоторые события — о них речь будет ниже — задержали меня, и я встретился с Гартом значительно позже.
Судьба преследует меня. Ещё не было случая, чтобы мои планы сбывались. Всегда на моём пути попадётся какое-нибудь событие и отвлечёт в сторону от намеченной цели.
На юг я приехал для работы над книгой. Мне следовало безвыходно сидеть в севастопольской Морской библиотеке и изучать необходимые для книги материалы. Но вместо этого я заинтересовался делами, не имеющими отношения к книге, и потерял три месяца на скитания по побережью.
Я не жалею об этом. Побережье Чёрного моря дало мне много знаний о людях, революции, кораблевождении и жизни глубин, ветрах и древних культурах. Все эти знания были овеяны запахом морской соли и воздухом нашей молодой страны.