Глава II
Пребывание у северной оконечности острова Ессо и в заливе Анива
[50] 1805 год. Май. Ещё не успели мы обойти длинного надводного рифа, о котором упомянуто в предыдущей главе, как [51] увидели лодку, на коей природные сей страны жители плыли к нам прямо. Они находились у корабля нашего более четверти часа, однако не взошли на оный, сколько мы их ни уговаривали, и поплыли назад. Но лишь только бросили мы якорь, тотчас посетили нас многие из них, которые всходили на корабль, не показывая ни малейшего страха. Все они, взошед на шканцы, становились на колени, поднимали обе руки на голову и опускали оные по лицу и телу книзу, кланяясь притом низко. Я одарил их некоторыми безделицами, кои, казалось, производили в них великое удовольствие; сверх того приказал дать им сухарей и водки, но они в последней не находили вкуса. Вероятно, что употребление крепких напитков им не известно. Один из них привёз целую лодку свежих сельдей отменного вкуса, которых как для офицеров, так и для всех служителей на обед было достаточно. В 2 часа пополудни поехал я с большею частью своих офицеров на берег, и хотя оный лежит в малой широте, однакож, к удивлению нашему, нашли на нём в половине мая весьма мало признаков весны. Во многих местах лежал ещё снег глубокий; деревья мало распустились и, выключая несколько дикого лука и щавеля, не видно было никакой зелени. По прибытии нашем в Камчатку, через три недели после, нашли мы там весну гораздо успешнейшую. Все российские западные области вообще, даже до Архангельска, лежащего, по крайней мере, 18 градусами севернее Ессо, обновляются большею живостью в апреле, нежели здешняя страна в мае. Ожидание [52] наше по шестимесячном заключении, во время коего прогулка была для нас невозможною, найти здесь некое тому вознаграждение, оказалось тщетным; на самом только берегу моря, по песку и камням можно было прохаживаться, ибо, удаляясь на несколько шагов от берега, встречаются топи, снег и высокий тростник. Нечаянным образом встретили мы на берегу того самого человека, которой поутру привёз на корабль упомянутую рыбу, следовательно, был уже нам знаком. Мы просили его, чтоб повёл нас в дом свой, что сделал он весьма охотно. Он принял нас наилучшим образом, на что я ответствовал разделением некоторых подарков между его семьёю. В 7 часов вечера отправились мы на корабль обратно.
На другой день оставался я на корабле, потому что в первый день во время моего отсутствия приезжали к нам многие японцы и обещались быть опять на другой день. В 9 часов следующего утра действительно они прибыли со своим офицером, их начальником, на большей лодке, гребцами на коей были здешние жители. Офицер представил нам, что он крайне устрашён прибытием нашим, и просил нас убедительно удалиться немедленно, поелику, уверял он, как скоро узнают о том в Матсумае, куда он неупустительно послать должен донесение, то прибудет вдруг многочисленный флот, от которого мы не возможем уже ожидать ни малейшей пощады. Для придания угрозам своим более силы, повторял он многократно слово «бум», «бум» и, надувая обе щёки, пыхал чрезвычайно; сим, уповательно, хотел [53] он нас вразумить, что по прибытии флота поступлено будет с нами самым жестоким образом. Его угрозы и страшные телодвижения были столько странны, что с трудностью удержаться можно было от смеха. Я старался успокоить его, сколько возможно, уверяя, что как скоро пройдёт бывший тогда густой туман, то неукоснительно выйду в море. Сим многократно повторяемым уверением казался он быть наконец успокоен и был после в состоянии начать разговор о другом предмете, что посредством г-на посланника, разумевшего несколько по-японски, могло быть учинено без дальней трудности. Первый мой вопрос относился к географии сей области. Имя Карафуто должно быть здесь известным, потому что оно означено на японской карте. Офицер мог рассказать мне о положении Охотска и Камчатки довольно основательно, почему и думал я, что он имеет познания, однако скоро потом оказалось, что он сведения свои о Камчатке и Охотске не почерпнул из источника учения, а одолжен одному знакомству с г-ном Лаксманом, сообщившим ему оные. Впрочем, долговременное его пребывание в северной стране Ессо доставило ему случай приобресть географические о сих местах сведения и он, быв в отдалённости от деспотических своих повелений, не боялся, видно, сообщать нам оных. В Нангасаки не могли мы найти никаких с сей стороны способов. Итак, удостоверяя нас о существовании острова Карафуто, прибавил он, что мы, коль скоро погода прояснится, увидим оный сами, потому что сей остров отделяется [54] от Ессо проливом шириною только в 18 миль. Он упоминал ещё о земле, лежащей к северу от Карафуто и отделяемой от оного узким проливом, но о сём слышал он только от других, а не узнал сам собою. О северной части Карафуто, Сандан здесь называемой, ни он, ни земляки его ничего не знали; впрочем, полагал он, что Карафуто должен быть менее вполовину против Ессо. Южная часть сего острова, говорил он, известна японцам совершенно, поелику японское правительство причисляет оную к своим владениям, и император содержит там, так же как и здесь, офицеров, своих смотрителей. Для большего нас в том уверения показал он на японской карте пристань, у которой находится будто бы японское селение, куда, по словам его, пошло вчерашнего дня судно. Он назвал потом ещё четыре острова: Кунашир, Чикотан, Итуруп и Уруп, и говорил, что оные лежат на NO от Ессо и принадлежат японскому государству. Точно под сими же именами известны сии острова со времён Спанберга и находятся на всех российских картах, на иностранных же не показаны[1]. После он сообщил мне названия рек и мысов острова Ессо, которые все означены на карте нашей сего острова, и большая часть оных сходны с названиями, показанными на бывшей у [55] нас японской карте; сие служило достаточным доказательством, что на известия его можно было положиться. Округ, в коем имеет он теперь своё пребывание, называл он Нотцамбу, но разумел ли он под сим названием всю северную часть Ессо или один только северный мыс, того не мог я узнать от него с точностью. Другой округ, лежащий южнее Нотцамбу, именовал японской офицер Соя, остров же с высокою горою — Риишери, а северный остров — Рефуншери. На нашей японской карте показаны оные под именами Риисери и Рефуносери. О названиях Ессо, Оку-Ессо и Матсумай получил я следующие известия. Начальные островов сих жители, которые известны у нас под именем курильцев мохнатых, называют себя айнами. Их ныне очень мало и они живут только между округами Нотцамбу и Аткис, и называют теперь одно только место своего жительства словом Ессо; японцы же весь остров именуют Матсумай. Вероятно, что прежде поселения здесь японцев занимали весь остров айны и, конечно, называли оный Ессо. После же усилившиеся японцы давали всем занятым ими здесь местам свои имена, почему подлинно имя Ессо и должно было уступить чуждому Матсумай, коим называется также и главный здесь японский город. Айны стеснены столько, что жилища их составляют округ маловажный, удержавший и поныне подлинное своё название. Если же они вытеснены будут вовсе, то и имя Ессо совсем уповательно истребится. В Нангасаки сказано было мне, что Ессо и Матсумай означают одну [56] и ту же землю. Слово Оку-Ессо или большой Ессо принадлежит по происхождению своему также, может быть, айнам, которые разумеют под оным большой остров Сахалин, хотя японский офицер уверял меня, что айны именуют сим названием четыре южные Курильские острова: Кунашир, Чикотан, Итуруп и Уруп, о чём, помнится, читал я в какой-то книге. Как здесь, так и в заливе Анива тщетно старался я узнать об именах Шиша и Чока, под коими Лаперуз, бывший у западного берега Сахалина, означил острова Ессо и Сахалин. Оные здесь совсем неизвестны. Может быть, жители западного берега называют остров Сахалин Чока, так как и жители южной части называют его Карафуто, северную же часть оного, как сказывают, именуют Сандан. Желательно, чтобы все географы согласились одинаково называть острова, лежащие к северу от Японии[2], поелику оные с равным правом можно называть многими именами, как то, например, южный: Ессо, Матсумай, или же Матмай, Шиша[3], а северный: Сахалин, Чока, Сандан, Карафуто и Оку-Ессо.
Мне кажется, что имена Сахалин и Ессо, как древнейшие и географам более известные, заслуживают преимущество пред прочими, а особливо в рассуждении Ессо нельзя уже сомневаться, что имя сие есть [57] древнейшее. Сии доводы столь казались мне достаточными, что я употребил на картах своих одни только названия Сахалин и Ессо.
Строгость японского правительства даже и в дальнейших пределах их владений сохраняется неослабно. Офицера никак нельзя было уговорить, чтобы принял малый подарок, который предлагаем был ему посланником. Он не хотел даже выпить рюмки японского саки, единственного их любимого напитка. Главная его обязанность есть, чтобы смотреть за торговлею, производимою здесь японскими купцами с айнами. Впрочем, торговля сия кажется быть очень маловажною, поелику состоит в выменивании сушёной рыбы и некоторых простых разборов мягкой рухляди, как то лисиц и волков, на табак, домашнюю деревянную лакированную посуду и сарачинское пшено, которое, по мнению моему, мало айнами употребляется, ибо они, подобно камчадалам, питаются по большей части рыбою. Купцы для мены товаров бывают здесь только летом, а потому и офицеру, как он сказывал, позволено отъезжать на зиму в Матсумай, где живёт всегда его семейство. Сие казалось мне тем более вероятным, что здешнее его жилище ничем не лучше айноского, в коем нет той чистоты и удобности, каковые примечаются в домах японцев. Офицер рассказывал нам очень много о Лаксмане, которого хвалил он чрезвычайно, и сказал нам несколько русских слов, коим от него научился. Он, выпив у нас чашку чаю, опрокинул оную на блюдечко, как то употребительно в России для изъявления, что [58] более уже пить не хочет. Мы сего не приметили, но он напомнил нам, сказав: как мы могли забыть обыкновение российское? Посредством известных ему русских слов старался он испытать, точно ли мы россияне, в чём сомневался до тех пор, пока не уверился удовлетворительными с нашей стороны ответами. Он почитал нас прежде англичанами или шведами. Более всего не хотел он признать нас россиянами потому, что никто из нас не имел косы, какую видел он у Лаксмана и у всех с ним бывших. Он рассказывал нам о российском корабле, который привёз недавно в Нангасаки пятерых японцев, претерпевших у российских берегов кораблекрушение, прибавив, что второй раз уже оказывают россияне такое великодушное благодеяние его соотечественникам. Услышав же, что это были мы самые, немало тому удивился, и когда узнал, что мы три недели только оставили Нангасаки, то удивлялся ещё более и казался быть несколько обеспокоенным. Наконец, отъезжая с корабля нашего, просил он чрезвычайно, чтоб мы как возможно скорее ушли в море. При сём представлял он нам, что место, где стояли мы на якоре, крайне опасно, что страшные тифоны случаются здесь весною и летом весьма часто, и, приводя многие другие столько же слабые причины, более всего устрашал нас множеством бум-бум, имеющих скоро прийти сюда из Матсумая к неминуемой нашей гибели. Видев ясно, что оставаться нам здесь долее будет бесполезно и что естествоиспытатели наши не могут иметь в виду богатой для себя [59] жатвы, старался я всемерно уверить офицера, что, как скоро прочистится туман, и я увижу противулежащую землю, то немедленно пойду в море. Сим казался он быть довольным и мы расстались с ним, как добрые приятели. Во весь сей день посещали нас многие японские купцы и айны. Последние привозили сушёные сельди и меняли на платье и пуговицы. Или сельди были у них слишком дёшевы, или ценили они пуговицы весьма дорого, потому что за одну медную пуговицу давали от 50 до 100 селёдок; первых же товар состоял в трубках, лакированных чашках, а наиболее в книгах с соблазнительными рисунками, которые должны составлять главное, а может быть, и единственное чтение японцев, поелику нельзя статься, чтоб оные привезены были из Матсумая для продажи айнам.
При входе в залив Румянцева, находящийся на северной стороне острова Ессо, лежат два мыса; один — севернейшая оконечность сего острова, а другой называемой Соя; они лежат между собою NOtO12O и SWtW12W в расстоянии 14 миль. Залив сей, вдавшись далеко во внутренность острова к югу, составляет другой меньший залив, между мысом Румянцевым и другим, на 412 мили к северо-востоку от первого. При входе в сей меньший залив стали мы на якорь на глубине 101/2 саженей, грунт густой ил, смешанный с мелким песком. Поднятие якоря стоило нам немалого труда. Глубина от якорного места по направлению залива уменьшается мало-помалу от 10 до 7 саженей, [60] которая и в двух милях от берега почти такая же; в расстоянии около одной мили 41/2 сажени, а в 20 саженях от берега 8 и 10 футов. Грунт везде одинаков. Время нашей здесь бытности было так кратко, что прикладного часа приливов определить мы не имели способа, однако примечания на берегу удостоверяли, что прилив бывает немаловажен. Беспрестанный туман воспрепятствовал нам узнать склонение магнитной стрелки, однако по наблюдениям, учинённым пред нашим сюда приходом и скоро по отбытии в пролив Лаперузов, можно заключить, что склонение тут нуль. Корабль наш стоял на якоре в широте 45°24′45″ N и долготе 218°20′00″ W; мыс Румянцева лежит в шир. 45°25′50″, долг. 218°25′30″[4]; мыс Соя в шир. 45°31′15″, долг. 218°09′.
Мая 13-го в 6 часов утра погода прояснилась и мы увидели противулежащий берег Сахалина или японский Карафуто. Ветер продолжал дуть свежий от NO, но невзирая на сие, снялись мы с якоря и легли NNW. Скоро потом показался нам пик Де Лангль. Я удерживаю сие название, не уничтожая однако первоначального имени Риишери[5]. Лаперуз по причине высоты [61] пика и близости его к Ессо, конечно, полагал, что это есть продолжение первого острова. Если бы мы не пошли проливом между сим островом и Ессо, тогда и мы в некотором от него расстоянии могли бы подпасть той же погрешности[6].
Пик Де Лангль лежит в широте 45°11′10″ N, и в долготе 218°47′45″ W. Сие определение основано на многократных астрономических наблюдениях [62] и измерениях многих углов в разные дни, в которые пик был виден. На Лаперузовой карте показан он в шир. 45°23′ N, долг. 217°50′ W от Гринвича. Издатель его путешествия в примечании своём полагает широту пика 45°15′[7], однако то и другое несправедливо потому, что по румбам Лаперузовых суточных таблиц и истинной Дажелетом исправленной долготы выходит широта Пика де Лангль 45°10′48″, долгота же 218°38′10″. Итак, разнствует от определённых нами только 12″ в широте и 91/2 минут в долготе. На Бротоновой карте показан сей остров в шир. 44°50′, долг. 218°57′; в журнале же его ни долготы, ни широты не означено[8]. Неправильное означение положения сего Пика на картах Лаперузова и Бротонова путешествий научает, чтобы истинную долготу и широту всякого примечательного места вносить в [63] журнал неминуемо. В противном случае путешествующие после непременно подвергаться будут частым погрешностям, если из пеленгов и полагаемых расстояний выводить то станут; сверх того, бывает сие сопряжено с неприятными и часто тщетными трудами, когда румбы взяты не с точностью, или при переписке и печатании вкрадутся ошибки, чего редко вовсе избегнуть можно. Испытав сам собою то довольно, не упускал я никогда вносить в журнал широту и долготу каждого примечательного места. Так поступал Ванкувер, которому следовать в том обязан каждой мореплаватель. Ванкувер в рассуждении ясности и точности представляет образец достойный подражения; сими качествами сравнялся он с знаменитыми путешественниками Куком и Кингом. Итак, определения долгот и широт, в журнале моём помещённые, можно всегда принять истинными. Если оные и будут где-либо с показанными на карте не сходны, то это может встретиться, во-первых, редко, во-вторых, разности должны быть очень маловажны, поелику карты составлены под собственным моим надзором, и я часто сверял их с журналом.
В 7 часов пополудни находилась от нас северо-восточная оконечность острова Рефуншери прямо на W в расстоянии от 20 до 25 миль; южная же на SW, 70°. Остров сей не мал, средина оного довольно возвышенна, а от ней склоняется берег во все стороны. Он лежит от острова Риошери NWtN в 9 милях[9]. [64] Надобно думать, что Лаперуз видел его также, но только в дальнейшем расстоянии. Может быть, сей остров есть та самая земля, которую назвал он мыс Гибер (Guibert). Под сим именем означаю я северо-восточную оконечность острова Рефуншери, лежащую, по нашим наблюдениям, под широтою 45°27′45″ и долготою 218°56′00″.
Мы проходили проливом Лаперузовым при переменном ветре от N, NO и OSO; глубина от якорного места у Ессо увеличивалась мало-помалу до 50 саженей, потом уменьшалась опять до 28 саженей. Грунт в проливе на стороне к острову Ессо состоит из мелкого песка, но ближе к берегам Сахалина — из кораллов и мелких камней. В половине 4 часа увидели мы на северной стороне юго-западной оконечности Сахалина небольшой круглый надводный камень, о коем Лаперуз не упоминает; он находится в недальнем от земли расстоянии. В 5 часов показался нам названный Лаперузом остров Моннерон на NW; на NO же надводный камень (La Dangereuse), то есть опасный. Название весьма приличное, ибо камень почти равен с поверхностью моря. Мы видели также и малый Лаперузом упоминаемой камень, находящийся у крайнейшей оконечности мыса Крильон. В 6 часов по причине слабого ветра поворотили к S; чрез всю ночь было попеременно безветрие и малый ветерок от SW; глубина найдена 35 и [65] 28 саженей, грунт мелкий, каменистый, с кораллами. Течением несло корабль к востоку. На рассвете увидели мы весьма ясно продолжение берегов острова Ессо к югу и востоку, ибо находились в расстоянии не более 8 или 9 миль. От мыса Соя простирается берег почти прямо к востоку до одного немалого залива, от коего склоняется вдруг много к югу. Последнее дальнейшее нами виденное место северо-восточного берега Ессо был мыс, на котором возвышаются снегом покрытые горы, из коих одна довольно высока. Оный лежит в 45°21′, N и 217°48′ W. Сего определения долготы и широты не смею я однако выдать точным, потому что пасмурная погода препятствовала ясно видеть берег и морской горизонт. Я назвал сей мыс именем капитана Шепа, путешествовавшего вместе с капитаном Фризом в 1643 году и бывшего около сих мест.
Отсюда направил я свой путь к заливу, называемому Анива. Хотя оный купно с другим, известным под именем Терпение (Patience) и были посещаемы голландцами, однако, невзирая на то, желал я изведать Сахалин сколько возможно точнее и хотел сделать начало с мыса Крильон, который вместе с мысом Анива были последние астрономически Лаперузом определённые места острова Сахалин. Положим, что об искусстве голландских мореходцев 17 столетия и нельзя сомневаться, и что великая похвала, приписываемая Лаперузом капитану Фризу, есть действительно справедлива, однако я ласкаюсь надеждою, что [66] подробным исследованием двух больших заливов и строгим определением пределов оных сделаю географии немаловажную услугу. Скоро и ясно покажу я, что капитан Фриз при описании того и другого залива наделал весьма много погрешностей, которые кажутся даже невероятными, следовательно, время, употреблённое нами на точнейшее изведание оных, не может почитаться потерянным.
В 9 часов утра находился от нас камень Опасный на W; мы прошли мимо его в 21/2 милях; в сие время глубина найдена 25 саженей; грунт — мелкий камень. На вышеупомянутом камне лежало множество сивучей, которые производили чрезвычайной крик, так что мы могли оный весьма хорошо слышать. Сей камень лежит по нашим наблюдениям в широте 45°47′15″ и в долготе 217°51′15″, в 10 милях от мыса Крильона на SO, 48°. Сие определение отходит мало от Лаперузова. В 10 часов 18 минут находился мыс Крильон на W. Мыс же Анива, показавшийся нам ещё на рассвете, был на NO 79°, а в 11 часов 38 минут лежал сей последний на O. Определённая в полдень широта была 46°3′38″, которая от истинной не может отходить ни на 10 секунд, потому что погода была ясная и горизонт весьма чистый и наблюдения произведены были со всевозможною точностью. Мыс Крильон лежит по наблюдениям нашим под 45°54′15″ и 218°2′04″.
В описании и на карте Лаперузова путешествия показан мыс Крильон под 45°57′00″ шир. N и 217°06′00″ [67] долг. W от Гринвича или 140°34′00″ восточной от Парижа, но по Дажелетовым, прежде уже при описании острова Тсуса и пика Де Лангль упомянутым таблицам, разность между долготами, исправленною и определённою на карте 11 августа 1787, составляет — 45′21″[10]. Итак, долгота мыса Крильон будет 140°34′−45′21″=139°48′39″ восточная от Парижа, или 217°51′21″ западная от Гринвича, то есть 101/2 минутами восточнее нашей, такая же разность была у пика Де Лангль.
Западная сторона Анивского залива везде весьма гориста; в сие время года покрыта была она местами снегом; плоская, несколько уклонная гора, простирающаяся по направлению берега почти на NNO, отличается одна своею преимущественною высотою. Она покрыта была вся снегом. Берега состоят вообще из утёсистых камней. Хотя в некоторых местах и берег имеет некоторые изгибы, но нигде залива не примечено. Глубина в расстоянии 7 или 8 миль, в коем мы от берега плыли, найдена 25 и 35 саженей, грунт каменистый. Вся восточная сторона сего залива была нам также видна, но по причине дальнего расстояния не так явственно. Направление оной начинается от мыса Анива к северу, потом мало-помалу склоняется к западу даже до выдавшейся на западе малой оконечности, от [68] коей до конца залива идёт берег к северу. Сей мыс, вероятно, есть тот самый, который назвали голландцы Тамари Анива. Я удерживаю как сие название, так и залив Лососей, которого севернейшую и западнейшую оконечность составляет Тамари Анива. Японское судно, виденное нами ещё поутру, шло пред нами. Когда мы стали к нему приближаться, то поворотило оно к восточной стороне залива, где, как то мы после узнали, имеют японцы большее селение, нежели в заливе Лососей.
В 4 часа показался нам на N пик, по мнению моему, тот самый, который назван Лаперузом пик Бернизет. В 6 часов увидели мы конец залива; глубина уменьшалась постепенно от 30 до 71/2 саженей; грунт жидкий зелёный ил. В 8 часов на упомянутой глубине бросили мы якорь против японского, как то мы после узнали, селения, пред коим стояло на якоре судно. Пик Бернизет находился от нас тогда на NO 5°; Тамари Анива на SO 80°; японское селение на NW 49°; расстояние от ближайшего берега было 2 мили.
В 10 часов следующего утра поехал я с посланником на японское судно, где приняли нас весьма хорошо и угощали саки, хлебом из сарачинской крупы и табаком. Японцы изъявили великую охоту променять нам на сукно некоторые свои маловажные вещи, однако они боялись своих офицеров, коих в здешнем селении жило двое и которые, узнав о том, верно, отрубили бы им, по их словам, головы.
Корабельщик сказал нам, что он пришел из Осакка с сарачинскою крупою и солью, а здесь берёт [69] пушной товар, из которого показал нам несколько сортов, более же всего сушёную рыбу. В самом деле всё судно его нагружено было последнею, положенною в трюме рядами, как будто в бочке, и посыпанною солью.
Крайне любопытствовал я и здесь разведать о Карафуто. Первый вопрос мой касался сего предмета. Корабельщик отвечал мне, что остров сей очень велик и называется японцами Карафуто, природными же жителями оного айнами Сандан, и что Карафуто и Сандан есть один и тот же остров; что он северной стороны сего острова сам собою узнать не имел случая, а слыхал, что оная отделяется от матёрой земли столь мелким каналом, что и его судно, имевшее в грузу 8 или 9 футов, пройти не может. Он, полагать надобно, разумел под сим канал Татарии, который, по мнению Лаперуза, не судоходен, и о коем после уверились, что ныне не существует, а долженствовал существовать прежде и подать японцам причину к таким об нём расказам.
Содержимые японским правительством здесь и на северной стороне Ессо офицеры обязаны только смотреть за торговлею, производимою японцами с айнами. Учреждение, по-видимому, весьма полезное, ибо купцы, коим предоставляется полная воля, нередко причиняют угнетение и насилие слабому народу. Но если сообщённые мне одним японским шкипером, (который в октябре 1804 года претерпел у Курильских островов кораблекрушение, и коего нашли мы по возвращении нашем из Японии в Камчатке в июне 1805) [] известия справедливы, в чём я не сомневаюсь, то виды японского правительства в сём деле не столь благонамеренны.
Торговля северных жителей Японии с карафутскими айнами есть великой важности, потому что главнейшая их жизненная потребность состоит в рыбе, привозимой с сего острова. Японское правительство несколько лет назад присвоило себе сию торговлю и преобратило оную в императорскую монополию. Хотя японцы вообще не дерзают роптать против мер правительства, сколько бы оные жестоки и несправедливы ни были, однако шкипер утверждал, что сия введённая монополия возбуждает в народе северной Японии величайшее негодование, поелику правительство допускает продавать рыбу, яко главнейшую тамошнюю пищу, за весьма высокую цену, причём и императорские чиновники находят также свою выгоду. Корабельщик, казавшийся весьма умным человеком, долженствовал иметь очень хорошее понятие о сей торговле. Он участвовал в ней сам собою и в последнее своё плавание был занесён жестокою бурею к Курильским островам и подвергся бедствию. Мы могли заметить, что японцы поселились здесь недавно, потому что домы офицеров, а особливо амбары были совсем новы, некоторые же ещё не окончены.
Здесь не посещали нас айны, как то было в заливе Румянцева. Надежда наша запастися на несколько дней рыбою в сём изобилующем оною заливе, названном голландцами по множеству лососей именем сей [71] рыбы, оказалась вовсе тщетною. На рассвете отправился капитан-лейтенант Ратманов с естествоиспытателем Лангсдорфом в Тамари Анива для изведания восточной стороны сего залива, а особливо того места, которым входило плывшее пред нами судно. Пополудни поехал я на берег, чтобы побывать в селении японцов и посмотреть их факторию. Сильный бурун препятствовал нам пристать на своих гребных судах к берегу, почему и должны мы были просить одного айна, который по добродушию своему согласился и перевозил нас чрез бурун по два человека на своей лодке. Берег покрыт был, так же как и у залива Румянцева, камышом и осокою. Вблизи малой впадающий в залив речки шириною в устье от 7 до 8 саженей нашли мы множество согнивших древесных листьев, по крайней мере, на фут глубиною. И здесь тщетно искали мы признаков весенних. Японское селение расположено по обеим сторонам упомянутой речки. Оно состояло из нескольких домов и осьми новых амбаров, которые наполнены были почти все рыбою, солью и сарачинскою крупою. Японские офицеры казались быть весьма устрашены нашим приездом. С трепетом отвечали они на некоторые вопросы посланника. При них было около 20 японцев и более 50 айнов. Они, вероятно, опасались от нас нападения. Но когда узнали, что мы не имеем ни малейших неприятельских намерений, то толпа рассеялась. В речке стояло десять больших плоских грузовых лодок. Судя по множеству запаса, находившегося в [72] магазейнах, полагать надобно, что в одно сие селение должно приходить ежегодно не менее 10 или 12 судов во 100 или 120 тонн, каковые употребляются обыкновенно японцами для плавания около своих берегов. Капитан-лейтенант Ратманов нашёл на берегу Тамари Анива другое селение, которое, по уведомлению его, должно быть больше первого и, вероятно, есть главным местом японской торговли, производимой ими в Анивском заливе. Он видел в нём 100 домов айносских и более 300 человек, занимавшихся чищением и сушением рыбы, пять малых мачтовых судов и одно большое, то самое, которое входило туда в наших глазах, и весьма много грузовых лодок в малой гавани, более закрытой, нежели якорное место залива Лососей. Дома японцев и их амбары построены в прекрасной долине, чрез которую течёт речка, доставляющая чистую воду. Находившиеся в оном офицеры долженствовали быть чинов высших, нежели в селении у залива Лососей, ибо последние имели по одной шпаге, первые же по две, преимущество коим пользуются японские военные. Они приняли наших офицеров наилучшим образом, угощали их отменным кушаньем из сарачинской крупы, рыбою и Саки, не оказывая ни малейшего беспокойства или боязни.
В близости селения у залива Лососей нашли мы несколько айносских хижин, сделанных из коры древесной, похожих видом на солдатские палатки. Две из сих хижин покрыты были японскими рогожами, из коих в одной приметили много спрятавшихся женщин. [73] Нельзя думать, чтоб сии бедные хижины были и зимним жилищем в таком суровом климате. Оные, конечно, временные, летние; зимние же, уповательно, находятся от берега гораздо далее, куда проложены многие тропинки. Айны оставляют, может быть, на лето зимние свои жилища и селятся на сие время для рыбной ловли ближе к берегу.
Широта якорного нашего места была 46°41′15″, N, и долгота 217°28′00″, W. Японское селение, находящееся у устья малой речки, лежало на NW, в 21/2 милях, итак, широта оного 46°43′00″. По карте открытий корабля Кастрикома, помещённой в атласе Лаперузова путешествия под N 47, должно находиться устье сей речки под 47°35′. Погрешность в широте 52 минуты кажется невероятною. Может быть, француская копия с Фризовой карты снята неверно. Тамари Анива лежит, по наблюдениям нашим, под 46°36′20″ и 217°8′25″; итак, в определённой до нас широте её нашлась погрешность 32 минуты. Глубина во всём заливе показана на голландских картах также весьма неверно. Она уменьшается постепенно до четырёх саженей. Грунт везде твёрдый ил, смешанный с мелким песком. При входе в залив у мыса Анива грунт каменистый, но на глубине от 12 до 4 саженей ил мягкий, зелёный. Залив Анива и служащий продолжением ему залив Лососей лежат в одинаком направлении от N к S, а потому последний и не защищён нимало от господствующего здесь южного ветра, следственно, и не обещает безопасного якорного места. Сверх того, [74] жестокий бурун причиняет великое затруднение в приставании к берегу, однако думать можно, что во время полной воды приставать безопаснее. Японские плоскодонные лодки ходят чрез буруны во всякое время. В продолжение двухсуточного нашего здесь пребывания приметили мы, что ночью дует слабо ветер с берега, у коего бывает тогда тихо; в 7 же часов утра переходит он к S и дует чрез весь день с моря довольно сильно. Прикладного часа не могли мы определить с точностью, однако я полагаю, что без дальней погрешности можно положить оный 41/2 часа. Гавань в заливе Тамари Анива, которая осмотрена капитан-лейтенантом Ратмановым, хотя и защищена несколько от южного ветра, однако так мала, что корабли некоторой величины не могут стоять в ней безопасно. Может быть у мыса Анива нашлося бы лучшее место для пристани, но нам при выходе из залива во время сильного ветра и туманной погоды не удалось осмотреть восточной стороны оного, как то имел я намерение. Если есть там место для безопасного пристанища, то в заливе сём преимущественно может какая-либо промышленная европейская нация завести селение. Оное служило бы местом для складки европейских товаров. Сим образом заведение торговли с японцами, корейцами и китайцами могло бы произведено быть всего удобнее. Сии народы приходили бы тогда на судах своих в залив Анива сами, для мены их товаров на европейские. Они сверх того произведения свои стали бы менять особенно на рыбу и пушной товар, как на такие вещи, [75] которые сделались для них необходимыми, и которые можно промышлять здесь в великом изобилии. Даже и Камчатка удобно могла бы получать оттуда европейские товары, хотя, правда, и за одни наличные деньги, потому что оная, выключая малое количество соболей, не имеет ничего такого, что бы можно было здесь променивать. Нигде, может быть, не находится такого великого множества китов, как в здешнем месте. Даже и малый залив Лососей наполнен был ими столько, что с осторожностью должно было ездить на берег. Корабль наш при входе в залив и выходе из оного окружён был китами. В заливе Терпения видели мы оных едва ли не более. Вероятно, что японцы не начали ещё заниматься китовою ловлею, которая доставила бы им выгоднейшую торговли отрасль, а особливо если находятся здесь, как то очень полагать можно, кашелоты (Physeter Maerocephalus. Linn), коих жир и амбра очень дороги. Сии две вещи и самим японцам весьма нужны; первая для употребления на свечи, которых расходится у них весьма много; а вторая как главная вещь в малой аптеке, каковую имеет при себе всякой японец. Японцы, превосходящие в любострастии самых турок, часто употребляют последнюю для возбуждения оного[11].
Позади залива Лососей лежит великая долина, орошаемая извивающеюся речкою, по берегам коей, [76] как выше сказано, расположено японское селение. Долина сия весьма удобна для землепашества. В лесах, находящихся по обеим сторонам залива, должно быть много прекрасных сосновых деревьев, в чём удостоверились мы довольно японскими строениями. Оные могут быть употребляемы и на строение кораблей. Японские плоскодонные грузовые лодки верно сделаны в здешнем месте. У берегов водятся устрицы и раки в изобилии. Дикие птицы привитают здесь в ненарушаемом покое. Айны и начальники их японцы не имеют ни одного ружья, по крайней мере, мы того не видали. Они бы не упустили показать нам оного так, как то сделали они со своими копьями для возбуждения в нас к ним уважения. Рыба, как то уже упоминаемо было, составляет здесь великое богатство. Японцы для чищения и сушения оной в обоих своих селениях употребляют около 400 айнов, которые также питаются только одною рыбою. Образ ловли служит тому ещё большим доказательством. Сетей и неводов не употребляют, но во время низкой воды при отливе черпают вёдрами. Торговля рыбою столько важна, и для бедных северных жителей Японии так необходима, что ни самое строжайшее запрещение правительства не могло бы удержать их от плавания в залив Анива для получения оной, какая бы нация им ни владела; может быть, могли бы они получать её от овладевших заливом европейцев дешевле, нежели от корыстолюбивых своих баниосов.
Что ж касается до овладения Анивою, то оное может произведено быть без малейшей опасности; [77] поелику японцы, имея крайний недостаток в оружии всякого рода, не возмогут и подумать о сопротивлении, по овладении же европейцами сим местом ещё труднее будет японскому правительству покуситься на обратное оного отнятие, ибо ему, во-первых, нельзя ожидать никаких в том успехов, во-вторых, оно должно опасаться, чтоб не подать народу случая помыслить о слабости его могущества, что для него гораздо вреднее, нежели потеря всего Ессо. Но положим, что японское правительство захотело бы употребить все силы (чего никак полагать не можно) к изгнанию оттуда европейцев, то при совершенном недостатке во всех пособиях нельзя успеть ему в том нимало. Без военных кораблей и артиллерии не могли бы японцы отнять и у айнов земли ни на шаг, если бы последние храбро им сопротивлялись. Двух 16-пушечных катеров и 120 человек достаточно уже к тому, чтобы при свежем ветре потопить весь флот японский, хотя бы было на нём и 10 000 войска. Итак, овладение Анивою не сопряжено ни с малейшею опасностью. Я уверен, что оное не стоило бы ни одной капли крови. Удержание же овладенного места было бы также нетрудно и потому, что в северной части Ессо не содержат японцы никакого войска; может быть, и в южной оного очень мало. Большая часть острова сего пуста, не обработана и покрыта высокими горами, почему поход армии из Матсумая в северную сторону Ессо должен быть чрезвычайно затруднителен. Впрочем, препятствие сие не есть непреодолимо, ибо от одной только [78] воли еддоского монарха зависит, чтобы принести на жертву многие тысячи, но перевоз армии в Аниву вовсе для японцов невозможен. Один малый европейский военный корабль достаточен в сём случае к уничтожению всех военных сил японских, а одной малой батареи о 12 пушках довольно уже к удержанию войск от покушения к выходу на берег. Бесспорно, что многие не одобрят предполагаемого мною насильственного овладения сим местом. Однако почему преимущественнейшее право должны иметь японцы на владение Сахалином, нежели какая-либо европейская держава? Но главное дело справедливости состоит только в том, чтоб овладение Анивою не произведено было без согласия настоящих жителей айнов, которые, признаться откровенно, едва ли выиграли что-либо при такой перемене. Мне показалось, что японцы поступают с ними человеколюбиво. Но во всяком случае зависит от правительства, принять такие меры, чтобы у айнов не была похищена свобода, и чтоб они не подвергались насилиям и притеснениям. Поелику предполагаемое поселение европейцев на острове Сахалин как единственное средство к участвованию в японской торговле, если оная найдётся выгодною, уповательно скоро последует, то и почёл я за нужное упомянуть здесь в кратких словах о возможности такого предприятия. Агличане из Ост-Индии, а гишпанцы с Филипинских островов удобно могли бы на сие решиться; россиянам же способнее всего приступить к тому из Камчатки или восточного края [79] Сибири, но они предприять сего на первой случай, кажется, не могут, как по причине не устроившегося ещё непрерывного сообщения морем между европейскими и северо-восточными азиатскими их владениями, так и наипаче по недостатку в людях, которых в восточной Сибири и Камчатке чрезвычайно мало. Но если Россия будет иметь способы и вознамерится приступить к тому, то я почитаю гораздо выгоднее завести селение на берегах Анивы, нежели на Урупе.
При сём поставляю я не излишним сообщить так же свои примечания (сколько бы они недостаточны ни были) и о природных жителях Ессо и южной части Сахалина. Народ сей, столь мало знаемый европейцами, заслуживает, чтоб сделать известными, по крайней мере некоторые отличительные их свойства. Выше уже упомянуто, что собственное имя жителей острова Ессо есть айн. Сим же именем называются и южные сахалинцы. Их рост, одеяние, образ лица и язык доказывают, что они оба одного происхождения. Почему капитан корабля Кастрикома хотя и был в Аниве и Аткизе, но, не узнав пролива Лаперузова, мог остаться при мнении, что оба сии места находятся на одном и том же острове. Итак, всё сообщаемое мною об айнах относится как до жителей Ессо, так и южной части Сахалина. Они должны составлять тот самой народ, которой со времени Шпангберга называется мохнатыми курильцами.
Айны среднего и все почти равного роста: не выше 5 футов и 2 или 4 дюймов; цвет лица так [80] тёмен, что близко подходит к чёрному, борода густая и большая, волосы чёрные и жёсткие, висящие книзу, по которым, выключая бороду, походят на камчадалов, но только черты лица их гораздо правильнее. Женщины чрезвычайно безобразны: весьма тёмный цвет их, чёрные, как уголь, чрез лицо висящие волосы, синие губы и насечённые на руках изображения при не чистом и не опрятном одеянии не удобны к тому, чтоб они могли понравиться. Таковы были те, которых видели мы на северной оконечности Ессо. На берегу Анивского залива имели мы, правда, случай видеть несколько молодых женщин и девушек, в глазах коих светился огнь живости, почему многие из нас не почитали их безобразными, однако я признаюсь откровенно, что отвращение моё к оным было таковое же, каковое и к первым. Впрочем, надобно отдать им справедливость в том, что они чрезвычайно скромных нравов и представляют собою совершенную противоположность в отношении к нукагивским и отагитским женщинам. Скромность их простирается даже до застенчивости, чему, может быть, виною ревность их мужей и бдительность родителей. Они не выходили ни на минуту из хижин, когда мы были на берегу, оказывали величайшее замешательство, когда г-н Тилезиус снимал с некоторых из них портреты. Айны более всего отличаются добросердечием, изображающимся ясно в чертах лица их. Примеченные нами поступки их подтверждали то совершенно. Игра их лиц и телодвижение при первом взгляде [81] предубеждают в пользу их нравственности. Хищничество, общий порок диких народов южных островов восточного океана, им совсем чуждо. В бытность нашу в заливе Румянцева привозили они на корабль рыбу и отдавали нам оную, не требуя за то ничего; когда же мы предлагали им подарки, то они сколько оными ни любовались, однако не хотели признавать их своими, покуда из разных знаков наших не уверились, что вещи сии точно отданы им в собственность. В заливе Лососей не имели мы случая испытать обстоятельнее их бескорыстия, потому что они на корабль не приезжали, что уповательно запрещено было им японцами.
Одеяние айнов состоит по большей части из кож дворных собак и тюленей. Я видел некоторых, однако, и в другом платье, подобном камчадальской парке, которая не иное что есть, как просторная рубашка, надеваемая сверху на нижнее платье. Жители берега Анивы одеты были все в шубы. Сапоги свои делают они из кож тюленьих. Женское платье вообще из оных же. На берегу залива Румянцева видел я двух женщин, из коих на одной была медвежья, а на другой собачья шуба; на прочих же платье из жёлтой грубой ткани из басты, в чём удостоверились мы в их хижинах; у некоторых обшито было оно сукном синим. Под сим верхним платьем носят они другое тонкое из бумажной ткани, вымениваемой, вероятно, у японцев. Здесь не видал я ни на ком сапогов, каковые носят жители анивского берега. Вместо оных употребляются всеми японские соломенные туфли. [82] Некоторые только надевают короткие чулки, сшитые из той же грубой ткани, из коей их верхнее платье, прочие же все ходят в одних туфлях, не прикрывая, впрочем, ничем ног своих. Таковое великое различие в одеянии айнов острова Ессо и Сахалина должно происходить от большего благосостояния последних, которые кажутся быть бодрее и веселее первых. Но что сему причиною? Превосходнейшее ли изобилие в рыбе и пушном товаре, доставляющем им чрез постоянную торговлю с японцами всегдашнюю выгоду или меньше зависимое от японцов их положение? Того достоверно утверждать не могу, однако полагаю первую причину основательнее. Тёплых шапок не видал я ни на одном; большая часть не покрывают ничем головы своей; на некоторых только были соломенные шляпы, имеющие вид конуса. Обычая стричь волосы, думаю, не имеют, невзирая на то, что я видел несколько человек, у коих до полголовы оные острижены. Вероятно, что это были только подражатели японцев. Женщины, даже самые молодые, не украшают ничем ни головы, ни шеи, ни носа, ни ушей своих; одни только губы натирают вообще синею краскою, чрез что европейцу, привыкшему любоваться цветом розовым, кажутся очень отвратительны. Мужчины одни, да и то немногие, имели серьги, состоящие в простых кольцах из жёлтой меди. Мне удалось выменять пару серёг у одного молодого человека. Они состояли из серебряных колец, из коих в каждом было по большему зерну искусственного бисера, бусом [83] называемого. Лаперуз говорит, что ему случилось видеть такие же у одного из жителей берегов залива Де Лангль. Молодый человек, коему принадлежали вымененные мною серьги, ценил оные очень дорого. Великой трудности стоило ему выпустить их из рук своих. Два раза брал он серьги назад и увеличивал цену. Старый кафтан, два бумажных платка и лист жести склонили его наконец к тому, что он мне их отдал. Впрочем, медные пуговицы и поношенное платье были такие вещи, на которые охотнее променивали они нам свои трубки и другие малости, не имевшие для нас иной цены, кроме их редкости.
Хижины жителей берегов Анивы видели мы только летние, как уже упомянуто выше; на берегах же залива Румянцева казались быть оные летними и зимними вместе. Две нами виденные состояли из одной большой избы с сенями, в близости коих находились сушильни для рыбы. Сии жилища построены однако не крепко и не прочно. Если оные не покрываются снегом так же, как в Камчатке, то, конечно, крайне холодны во время жестоких зим, каковым непременно здесь быть должно, поелику в половине мая показывал термометр теплоты только три градуса. Посреди избы стоял великий очаг. В том доме, в котором мы были, сидело и грелось около очага всё семейство, составлявшее около 10 лиц. Домашние вещи были: большая кровать, покрытая японскою рогожею, несколько сундуков, бочонков и кадок. Вся их посуда японской работы и большая часть лакированная. Внутреннее [84] убранство домов камчадалам, а ещё более алеутам и жителям Кадьяка совсем неизвестное, показывает лучшее их пред оными состояние. Великий запас полуочищенной рыбы, хотя и противен несколько для зрения и запаха, однако нужен им, поелику составляет их пищу и богатство. Жилища их по большей части рассеяны по берегу. Мы не приметили ни малейших следов землепашества, даже и никаких овощей огородных. Нигде не видали мы ни дворовых птиц, ни других животных. Одних только собак держат они в великом множестве. Лейтенанту Головачёву удалось видеть в заливе Мордвинова на западном берегу залива Терпения 50 собак в одном месте. Оные, вероятно, употребляются для зимней езды, ибо на берегу Анивы видели мы одни санки, подобные во всём камчадальской нарте. Сабачьи меха составляют здесь, так же как и в Камчатке, важную для одеяния потребность. Удивительно было для нас, что жители северной части Ессо употребляют только одну снежную воду, невзирая на то, что вода в речке, в залив впадающей, весьма хороша. Думать должно что жестокий продолжительных зим холод делает невозможным брать речную воду, не так то близкую к некоторым жилищам, почему и уповательно, что они к снежной воде столько привыкли, что предпочитают её, пока иметь могут, речной воде. Всеобщим, господствующим здешних жителей обычаем кажется быть тот, чтобы воспитывать в каждом доме молодого медведя, (по крайней мере, я и офицеры видели оных в каждом, без [85] исключения доме, в коем только быть случалось), которой имеет своё место в углу жилой избы и, конечно, должен быть беспокойнейшим сочленом целого семейства. Одному из наших офицеров желалось купить себе такого молодого медведя. Он давал за него суконной сюртук. Хотя айны ценят сукно весьма дорого, потому что и японцы не могут их снабжать оным, однако владевший медведем не хотел расстаться со своим воспитанником.
Нельзя требовать, чтобы я мог сказать что-либо обстоятельно и утвердительно о вере и образе правления айнов, поелику мы находились между оными столь краткое время, в которое основательных по сим предметам наблюдений произвести было не можно. Впрочем, судя по малолюдию сего народа думать надобно, что оный управляется по образу патриархов. При посещении нашем одного айнского жилища на берегу залива Румянцева приметил я в семействе оного, состоявшем из 10 человек, счастливейшее согласие или, почти можно сказать, совершенное между сочленами его равенство. Находившись несколько часов в оном, не могли мы никак узнать главы семейства. Старейшие не изъявляли против молодых никаких знаков повелительства. При оделении их подарками, которые принимали они весьма охотно, не показал никто ни малейшего вида неудовольствия, что ему досталось меньше, нежели другому. Такое между ними согласие и кротость нравов должны привлекать к ним любовь путешественников. Ни громкого разговора, ни неумеренного смеха, а ещё [86] менее спора не приметили мы вовсе. Они принимали нас с величайшим добродушием и наперерыв оказывали нам всякого рода услуги. С величайшим удовольствием расстилали они для нас около очага свои рогожки; при отъезде нашем, без всякого с нашей стороны приглашения, спешили стаскивать с берега в воду свои лодки, чтобы отвезти нас на нашу шлюпку, которая по мелководию находилась в некотором расстоянии, как скоро увидели только, что матросы наши начали раздеваться для перенесения нас на оную. Скромность их чрезвычайна; они никогда ничего не требуют и не просят, даже и даваемое им принимают сумняся, действительно ли то для них назначено. Сим отличаются они много от западных жителей Сахалина, которым Лаперуз невеликую похвалу приписывает. Такие подлинно редкие качества, коими обязаны они не возвышенному образованию, но одной только природе, возбудили во мне то чувствование, что я народ сей почитаю лучшим из всех прочих, которые доныне мне известны.
О малолюдстве сего народа, а особливо на острове Ессо мною уже упомянуто. Мы нашли на северной оконечности только восемь домов. Если положить, что в каждом из оных живет по десяти человек, то выйдет всех в округе сём живущих только восемдесят. Далее во внутренность земли не имеют они, уповательно, никаких жилищ, потому что питаются одною рыбою, а для того и должны жить на берегу моря. На берегах залива Лососей и Тамари-Анива хотя и было айнов до 300 человек, но как мы находились там [87] во время рыбной ловли, и поелику японцы преимущественно заготовляют в сём месте великий запас рыбы, то полагать надобно, что они приглашают к тому и жителей берегов других ближайших заливов. Сие доказывается не только на краткое время построенными в близости японской фактории айнскими хижинами, но и многими виденными нами в заливе Мордвинова почти пустыми домами, в которых находилось столь много разных домашних вещей, что по всякому вероятию заключить должно, что в оных обитают большие семейства, которые на то время оставили их.
По древним известиям об острове Ессо должны жители оного быть мохнатые. Китайцы, вероятно первые узнавшие сей остров, описывают его великим, наполненным диким народом, которой имеет всё тело мохнатое и столь длинные бороды, что должно поднимать оные, если пить надобно. Голландцы, бывшие в известной экспедиции 1643 года под начальством капитана Фриса, а россияне в 1739 году под начальством Спанберга, подтвердили сие описание, невзирая на то, что езуит Гиероним Данжелис, бывший первый из европейцев на Ессо 1620 года, упоминает только о больших и густых бородах, а о мохнатости тела не говорит ни слова. Многие известия согласно объявляют, что жители Ессо должны быть действительно мохнаты, но я, узнав то сам собою, признаю повествования сии неосновательными. Во время бытности нашей на северной оконечности Ессо осматривал я несколько человек из тамошних жителей, но, кроме [88] широкой и густой бороды, закрывающей большую часть лица, не нашёл ни малейших признаков мохнатости. В заливе Анива смотрел у многих грудь, руки и ноги, и удостоверился так же, как и на Ессо, что большая часть айнов не более имеют на теле своём волос, как некоторые и из европейцев. Лейтенант Головачёв видел, правда, на берегу Мордвинова залива шестилетнего мальчика, имевшего по всему телу волосы, однако он, осмотрев отца его и других многих взрослых, нашёл их подобными в том совершенно европейцам. Не отвергая свидетельств о сём предшествовавших мореходцев, заслуживающих, конечно, вероятие, признаюсь, что повествования о мохнатости айнов, равно и жителей южных островов Курильских кажется слишком увеличены, и что мохнатость не есть общее телесное свойство сего народа, по крайней мере, не в такой степени, в какой по старинным известиям предполагать бы то следовало.
Примечания
- ↑ Существование островов Кунашир, Чикотан и Итуруп со времени путешествия Лаксмана в 1792 году и лейтенантов Хвостова и Давыдова в 1806 и 1807 годах не подлежит более никакому сомнению.
- ↑ Что лежащий севернее не есть остров, а полуостров, того нам не было ещё известно.
- ↑ Со времени же Бротона ещё и Инзу.
- ↑ По определению капитана Бротона шир. 45°25′ N, долг. 141°27′ O или 218°33′ W.
- ↑ Капитан Бротон называет остров сей пиком, однако говорит притом, что собственное имя оного есть Тимоши (Timoshee), другого же, лежащего от него к северу, Тиши (Teeshee), как то сказывал ему бывший у него на корабле природный житель первого острова. Но японский офицер, посещавший нас в заливе Румянцева и бывшие с ним аины на вопрос наш, как называются сии острова, единогласно отвечали: Риишери и Рефуншери. От лейтенантов Хвостова и Давыдова уведомился я, что природные жители объявили им название сих островов Риошери и Рефун-шери; на японских картах означены они Рийсери и Рефунисери. Малая разность происходит от выговора. Я удержал преимущественно название, сообщённое мне от г-д лейтенантов Хвостова и Давыдова, потому что они, быв сами на сих островах, могли вернее узнать истинные их названия.
- ↑ Сколь легко можно обмануться по одному виду берегов, следующий пример служит тому доказательством. Капитан Бротон держал курс свой западнее от пика Де Лангль и находился в таком расстоянии, которое воспрепятствовало ему увидеть малую часть берега Ессо между 45°00′ и 45°15′ широты, почему он и заключил, что северная часть Ессо составляет особенный остров. Бывшая у него японская карта, вероятно, была подобная нашей, на коей показаны к северу от Ессо остров Чика или Карафуто, что и утвердило его, конечно, более ещё в сём мнении. Мимо самого сего берега острова Ессо проходили мы в расстоянии не более 21/2 или 3 миль, а иначе могли бы принять Бротоново мнение справедливым.
- ↑ В астрономическом французском календаре показана опять широта и долгота другая, а именно шир. 45°20′ N, долг. 139°42′ O от Парижа или 217°58′ W от Гринвича.
- ↑ Бротон полагает широту северо-западной оконечности острова Ессо весьма сходную с определённою нами, почему и думать надобно, что при сочинении карты вкралась погрешность. Сие усмотреть можно из таблиц Бротонова журнала, где показано, что 7 сентября 1797 года в полдень найдена широта 45°44′ и что в сие время лежал Пик на SO 80°, в 36 милях. Откуда выходит широта Пика 45°09′, а не 44°50′, как на его карте показано. Зри Бротоново путешествие, стр. 290 и 387 в подлиннике, изданном в четверть, 1804 года.
- ↑ Капитан Бротон, бывший ближе, нежели мы, к сему острову, полагает длину оного 12 миль в направлении NtO и StW и говорит, что он, как на сём острове, так и на Риошери, видел жилища.
- ↑ Истинная долгота 11 августа 1787 года по таблицам Дажелета, исправленная для хронометра No. 19 есть 139°38′39″. По карте лежит полуденная точка сего дня в долготе 140′24″, почему разность 45′21″.
- ↑ Г-н Кемфер сообщает в окончании описания своего Японии рецепт о составлении сего средства, доставленный ему одним из врачей японских.