XIV
Кризис 1873 г.
[336] Кризис 1873 г. по размерам причинённых им бедствий был обширнее и по общим последствиям, которыми он отозвался, пагубнее, чем все предыдущие катастрофы. Вначале это был чисто биржевой кризис, но мало-помалу он захватил в район своего действия все отрасли торговли и промышленности. Разразившись сначала в Вене, он вовлёк в свои пагубные сцепления всю Австрию и Венгрию, Германию и Италию; с удвоенной силой перекинулся он в Америку, а также распространился на английский и французский, на скандинавский и на русский денежный рынок. Удары «страшного краха» отзывались даже в таких местах, как Белград и Бухарест, Одесса, Москва и Нижний Новгород, Александрия и Южная Америка!
Мы видим нередко, что кризисы настают вслед за большими войнами. Главная причина этого совпадения заключается в необузданности спекуляций, хватающих за пределы имеющегося в данный момент налицо капитала, и в вытекающем отсюда непомерном напряжении кредита. Этого рода положение дел возникает преимущественно в такие эпохи, когда какая-нибудь крупная опасность, грозившая обществу или национальной целости благополучно пережита, или же когда сделанные открытия и изобретения вызывают большой переворот в торговле и производительности, поощряя творческую инициативу целых наций и открывая новые пути для спекуляции.
Но во время кризиса 1873 г. к этому присоединились ещё две величайшие финансовые операции в истории; уплата Францией пятимиллиардного вознаграждения Германии, которое со включением процентов и отдельных военных контрибуций составило около 6 миллиардов франков, и приготовления ко введению золотой монетной нормы (Goldwährung) в Германской империи — приготовления, временно отвлёкшие от общего денежного рынка сотни миллионов талеров; в то же время перемещение в Германию вышеупомянутой чудовищной суммы, которая равным образом отвлекалась по частям от всемирного денежного рынка и которая лишь отчасти была взнесена в данную минуту самими плательщиками контрибуции, то есть французами, — перемещение это, говорим мы, не могло не создавать затруднений до тех пор, пока капитал, стянутый таким образом, пристроен производительно, а это для известной части полученных миллиардов не могло случиться ранее довольно продолжительного срока. К этому присоединилось ещё то обстоятельство, что спекуляция эсконтировала на многие годы вперёд и к тому же переоценила то влияние, которое французские миллиарды окажут на немецкий фондовый рынок. Благодаря этому особенно резко выступило другое явление, обыкновенно предшествующее кризисам и играющее известную роль в ряду [337] обусловливающих их причин: мы говорим о появлении множества планов предприятий, носящих на себе явный отпечаток недоходности и тем не менее находящих легковерных людей, которые соблазняются ими, потому что они новы, и потому что таким эпохам промышленного возбуждения свойственно развитие склонности к азартной игре, между тем как в обыкновенное время такие проекты заглохли бы тотчас же при своём возникновении среди всеобщего равнодушия. Наконец, немалую роль играла при этом и завистливая алчность, заставлявшая торговый люд кидаться на первое попавшее предприятие, сулившее наживу, причём они, естественно, не могли рассчитать, не настал ли уже или когда настанет момент, в который производство переходит за границы, определяемые спросом, и применение новых услуг или потребление новых товаров не может идти рука об руку с быстротою появления тех и других. Дело в том, что число производительных голов, изобретающих новое и пролагающих новые пути, очень ограничено — гораздо многочисленнее те механические головы, которые живут подражанием и торопятся вступить в конкуренцию со всяким новым производством. В эпохи настоящего разгара духа предприимчивости, этого рода конкуренция становится эпидемической и страшно усиливает то уклонение от равновесия между спросом и предложением, которое ведёт к кризису.
Чтобы составить себе ясное понятие о сцеплении причин, которые вызвали кризис, мы должны бросить взгляд назад, на весь предшествовавший ход экономического развития.
Экономическое развитие за период от 1850 г. до кризиса 1857 г. было, хотя и значительно, но далеко отстаёт от того, что было сделано в следующие затем пятнадцать лет.
За этот последний период вывоз товаров из Франции удвоился, в Англии он без малого утроился, торговые сношения других стран тоже значительно увеличились. По исследованию, сделанному по случаю всемирной выставки, мировая торговля в 1871 году достигла следующих размеров. Надо заметить, что главными продуктами, составляющими предмет всемирной торговли, являются хлеб, железо, уголь и шерсть. Посмотрим же, какие цифры даёт каждая из этих отраслей производительности.
Хлеб. Производство его выражается в следующих цифрах: Россия — 560 миллионов гектолитров, Германская империя — 260, Австрия — 199, Франция — 107, Великобритания со включением Ирландии — 133, европейская Турция — 47 и так далее. В общей сложности Европа производит 1688 миллионов гектолитров. Торговля хлебными продуктами обстоит следующим образом. Россия. Ввоз — 0, вывоз — на 652 миллиона франков; Австро-Венгрия — 29 и 129; Дунайские княжества: ввоз — 0, вывоз — 117; немецкий таможенный союз — 360 и 480; Великобритания — 854 и 61; Франция — [338] 220 и 78; Бельгия — 121 и 36; Швейцария — 151 и 14; Нидерланды — 109 и 41; Соединённые Штаты — 37 и 378 и так далее. В общей сложности: ввоз — 2046 миллионов франков, вывоз — 2232 миллиона фр. — другими словами, около 5 миллиардов фр. оборота.
Железо. Ежегодное производство, а следовательно и потребление железа можно принять на всём земном шаре в 24 000 мил. фунтов. Если мы при этом предположим население всей земли в 1200 миллионов, то на каждого человека придётся 20 ф. При распределении этого количества между отдельными государствами получаются следующие цифры: Великобритания — 200; Бельгия и Соединённые Штаты — 100; Франция — 70; таможенный союз — 60; Швейцария — 36; Швеция и Норвегия — 25; Австро-Венгрия — 20; Испания — 15; Россия — 13; Индия — 1. Производство невыделанного железа в важнейших странах составляет 11,7 миллионов тонн, или 235 миллионов центнеров. Из этого числа приходится на долю
| Великобритании | 5 532 880 | тонн | |
| Соединённых Штатов | 1 912 609 | „ | |
| Франции | 1 356 300 | „ | |
| Пруссии | 927 654 | „ | |
| Бельгии | 430 500 | „ | |
| Австрии | 278 570 | „ | |
| Венгрии | 104 628 | „ |
Развитие железной промышленности было в последние годы чрезвычайно значительно, в особенности в Англии, Германии и Америке. Для очистки 5,5 миллионов тонн служили 6243 пудлинговых печи и при 16,3 миллионах тонн угля, которых требует система высоких печей, железные заводы могли перерабатывать до 15,8 миллионов тонн. В 1871 г. было вывезено 3,2 миллиона тонн железа и железных фабрикатов стоимостью на 26 миллионов ф. ст. Америка произвела в 1871 г. 2 миллиона тонн, но при этом вывезла 313 миллиона центнеров невыделанного железа, 6,3 миллиона центнеров рельсов и 1,6 миллиона центнеров полосового железа. Производство невыделанного железа в Пруссии поднялось с 43 тысяч тонн в год, на которых оно стояло в 1826 г., до 987 000 тонн в 1867 г.
Уголь. Добыча угля во всех копях земного шара простирается до 213 миллионов тонн, из которых 176 мил. тонн или 3548 мил. центнеров приходится на долю Европы. Из этого количества одна Англия, которая в начале XVIII столетия производила не более 2,5 мил. тонн, производит теперь 109 мил. тонн. В той же пропорции увеличилось производство и остальных стран: Франция в 1858 г. производила 7 мил. тонн, а в 1868 — 13 мил.; Пруссия в 1859 г. — 11 мил. тонн, а в 1869 г. — 30 мил. т.; [339] Австро-Венгрия — в 1859 — 3 мил. т., а в 1869 — 7 мил. т. Стоимость добываемого количества угля выражается в следующих цифрах: Великобритания — 269 мил. гульденов, Пруссия — 75, Франция — 61, Бельгия — 62, Австрия — 21; в общей сложности для всей Европы — около 503 мил., а для добывания каменного угля на всём земном шаре — 600 мил. гульденов. О потреблении каменного угля имеются, что касается Англии, любопытные данные, из которых оказывается, что из 107 мил. тонн на долю промышленности в общей совокупности приходится 73 мил., на долю торговли — 5 мил., на долю вывоза — 10 мил. и на долю домашнего потребления — 18 мил.
Хлопок. Производство хлопка составляет ежегодно от 16 до 18 мил. центнеров. Из этого количества одни Соединённые Штаты производят две трети, около 2 миллионов приходится на Ост-Индию, 1 миллион — на остальные страны Азии и 650 000 — на Мексику и Южную Америку. Наибольшее потребление хлопка мы видим в Англии. В половине прошлого столетия страна эта потребляла 1 миллион фунтов, теперь же она потребляет более 1000 миллионов фунтов хлопка ежегодно. Количество рабочих, занятых на хлопчатобумажных фабриках Европы и Америки, простирался до 1,25 мил., а ежегодный заработок их составляет 162 мил. талеров. Франция в 1865 г. потребляла 444 000 тюков хлопка, Германия — 300 000 тюков. Число веретён на бумагопрядильных составляло в 1870 г. 57 миллионов, — из этого числа 32 мил. приходилось на Англию, 7 мил. — на Францию и 3 мил. — на Германию.
Денежная стоимость всей промышленности Европы оценивается следующими приблизительными цифрами: минеральное царство — 983 мил. талеров, животное царство — 4331, растительное царство — 9627 мил. тал. в общей же сложности — 14 941 мил. тал. Из всей цифры производимых промышленных ценностей в Англии приходится на человека 212 флоринов, во Франции — 87 фл., в Пруссии — 66 фл., в Австрии — 34 фл.
Мировая торговля является посредницей для обращения продуктов мировой производительности. В ней-то именно, в этой мировой торговле, и проявляется в полном своём блеске колоссальная экономическая деятельность нашего времени. В рассматриваемую нами эпоху она выражалась в следующих цифрах.
| Ввоз | Вывоз | Общий итог | ||||
| Европа | 8675 | мил. гул. | 7290 | мил. гул. | 15 965 | мил. гул. |
| Америка | 2016 | „ | 2173 | „ | 4188 | „ |
| Азия | 975 | „ | 1010 | „ | 1985 | „ |
| Австралия | 298 | „ | 297 | „ | 565 | „ |
| Океания | 200 | „ | 238 | „ | 438 | „ |
| Итого | 12 164 | „ | 11 008 | „ | 23 171 | „ |
[340] Итак, обороты мировой торговли в одиннадцать раз превосходят в один только год пятимиллиардную французскую контрибуцию. Всего значительнее торговля следующих государств:
| Ввоз | Вывоз | Общий итог загран. торг. | ||||
| Великобритания и Ирландия | 3301 | мил. т. | 2215 | мил. т. | 5516 | мил. т. |
| Франция (1871 г.) | 1137 | „ | 1346 | „ | 2483 | „ |
| Соединённые Штаты (1870—71) | 1121 | „ | 1664 | „ | 2245 | „ |
| Германская империя (1871) | 870 | „ | 765 | „ | 1635 | „ |
| Бельгия (1870) | 699 | „ | 604 | „ | 1303 | „ |
| Россия (1870) | 511 | „ | 570 | „ | 1081 | „ |
| Австро-Венгрия (1872) | 585 | „ | 561 | „ | 1146 | „ |
По другому расчёту торговля Соединённых Штатов дала в 1872—1873 г. следующие результаты:
В таможенный год, начавшийся 1 июля 1872 г. и окончившийся 30 июня 1873 г., Соединённые Штаты ввезли товаров из-за границы на 663 410 597 долларов, другими словами на 23 миллиона долларов больше, чем в предшествующем году, а вывезли своих продуктов на 649 432 563 дол. или на 100 миллионов более против предшествующего года. Из привозных товаров снова было экспортировано на сумму в 28 148 481 дол. — или на 5,5 миллионов более, чем в предшествующем году. Сухим путём было привезено товаров на 17 000 000, морем же на американских судах было привезено на 179,5 мил. товаров, а на иностранных судах — на 482 мил. дол.; из этих последних цифр оказывается, что американскими судами было вывезено на 3 000 000 более, а иностранными — на 25 500 000 более, чем в предшествующем году. Что касается вывоза, то американские суда вывезли товаров на 2 000 000, а иностранные — на 96 500 000 более, чем в предшествующем году. Таким образом, всё усиление вывоза оказывалось почти исключительно в пользу иностранных и преимущественно английских судов. Из товаров, ввозимых в страну, большая часть, а именно, — всего на сумму в 487 000 000 дол., подлежало оплате пошлиной, остальные же, на сумму в 166 мил. дол., были изъяты от пошлины. Закон 1872 г., объявлявший некоторые предметы изъятыми от пошлины, имел своим последствием уменьшение ввоза товаров, обложенных пошлиною, на 82 мил., и усиление ввоза товаров, не обложенных пошлиной, на 105 мил., сравнительно с предшествующим годом. Вышеупомянутый закон освобождал от пошлины, главным образом, чай, кофе, меха и тому подобное, и, вследствие этого, чаю было ввезено на 24 м. дол., кофе — на 44 мил. дол. и мехов — на 16 мил. дол. Из остальных привозных товаров заслуживают упоминания золото и серебро, которых было привезено на 22 мил. дол., бумажные ткани — на [341] 35 500 000, лён и полотно — на 21 500 000, железа и железные изделия — на 59 мил., кожи и кожаные изделия — на 11 500 000, шёлк — на 36 мил., сахар и патока — на 92 500 000, олово и оловянные изделия — на 15 мил., табак и сигары — на 10 мил., лес и деревянные изделия — на 11 500 000, шерсть и шерстяные изделия — на 71 500 000, вина — на 9 мил., плоды — на 9 500 000, хлебные вещества — на 9 мил. дол. и тому подобное. Главнейшими же предметами ввоза являются: хлопок — на 230 мил. дол., хлеб — на 99 мил. (из этого числа около половины падает на одну пшеницу, а именно — 40 мил. бушелей), питательные вещества — 78 мил., благородные металлы, вычеканенные или не вычеканенные — 74 мил., петролеум и другие масла — на 44 мил., железо и сталь — на 10 500 000, табак — на 25 500 000, дерево — на 14 500 000 и так далее.
Поразительное доказательство[1] той высоты, которой достигло экономическое развитие в Англии, служит тот факт, что излишек государственного бюджета за 1873 г. оценивался в 5 миллионов, а иными даже в 6 миллионов ф. ст.
Но наиболее поразительным образчиком силы экономического развития является вывоз Франции, которая, невзирая на войну, стоившую жизни 100 000 людей и поглотившую более 10 миллиардов франков, тотчас же по заключении мира дала цифры, свидетельствующие об усилении торговли. Ещё в 1869 г. ввоз стоял на 2 824 307 000, а вывоз — на 2 846 495 000: в 1872 г. первый возрос до 3 252 314 000, а второй понизился до 2 435 173 000; но уже в 1873 г. мы имеем ввоз, равняющийся 3 239 859 000, и вывоз, составляющий 3 605 402 000.
Постройка железных дорог за этот период достигла как по ту, так и по эту сторону океана никогда ещё не бывалых размеров. В 1865 г. общая длина всех европейских железнодорожных линий оценивалась в 42 000 английских миль, а североамериканских — в 33 860 миль. В 1873 году длина железных дорог в Соединённых Штатах считалась уже в 60 000 миль. Равным образом, хотя и не в такой пропорции, увеличились линии железных дорог и в Европе. Длина их к концу 1871 г. считалась в 70 000 английских миль или в 14 000 немецких миль; из этого числа на Англию приходилось 3254, на Германию — 2669, на Францию — 2307, на Россию — 1516, на Австро-Венгрию — 1372 мили. Азия обладала в 1869 г. 971 милями железных дорог, Африка — 175 милями, Северная Америка — 12 000, Южная Америка — 160. Австралия — 181. На всём земном шаре имелось в 1871 г. 28 300 миль железнодорожных линий — длина, которою можно бы было пять раз обвести экватор. Стоимость этих железных дорог представляла пятнадцать миллиардов талеров, и ими перевозилось в год до восьми миллиардов центнеров товаров, не считая пассажиров и собственной тяжести поездов. Общая длина пути, совершаемого поездами этих [342] дорог, далеко превышает по расчётам, сделанным Вебером в 1866 г., длину окружности солнечной системы.
После того, как в Соединённых Штатах в невероятно короткое время была сооружена дорога, соединившая Атлантический океан с Тихим на ширине от Нью-Йорка до Сан-Франциско и перевалившая при этом через Скалистые горы, в настоящее время уже приступили к сооружению двух новых соединённых линий между океанами — одной на севере, другой на юге, — перерезающих американский материк как раз в самых широких местах. Уже существует план центральной азиатской железной дороги, долженствующей включить всю Азию в сеть европейских железных дорог, для чего предполагается воспользоваться русской железнодорожной сетью и английской в Ост-Индии. К этому колоссальному проекту примыкает план усиления русских железнодорожных сообщений четырнадцатью миллионами, общая длина которых составит 1000 вёрст. В настоящее время ничто уже не считается невозможным. Это доказывают проекты соединения Англии с континентом через Па-де-Кале и Швеции с Данией через Орезунд[2] — посредством туннелей.
Рядом с обыкновенными железными дорогами развиваются и небольшие узкоколейные линии, а также горные железные дороги, по которым движение производится или посредством каната, или посредством зубчатых колес, или по системе Вотли; в Америке даже возникла мысль усилить скорость движения на железных дорогах и довести её до 20 немецких миль в час посредством устройства двойных колей.
Одновременно с этим и уличное сообщение совершенствуется через применение конных железных дорог и уличных локомотивов. В Пруссии был издан даже в последнее время закон, регулирующий употребление последних на больших дорогах и в общественных местах.
Со всеми этими усовершенствованиями совпадает по времени и окончание Суэцкого канала, предприятия, в успехе которого так долго сомневались и которое на многие месяцы сократило путь в Ост-Индию; остаётся только подождать сооружения достаточного числа пароходов, и Средиземное море снова превратится в ещё более оживлённый центр всемирной торговли, чем каким оно было в самую цветущую для него пору, в средние века.
Рука об руку с усилением средств сухопутного сообщения шло и развитие торгового флота, который с каждым годом мог похваляться новыми приращениями. С 1872 по 1873 г. развитие торгового флота в Европе и Северной Америке выражается в следующих цифрах: число парусных судов уменьшилось на 446 (с 56 727 до 56 281), а общая цифра вместимости этих судов пала на 368 032 тонн (с 14 453 868 до 14 185 836); в то же время число пароходов возрастает на 813 (с 4535 до 5148), а [343] вместимость их увеличивается на 647 523 тонн (с 3 680 670 до 4 328 193 тонн). Парусные суда и пароходы в общей сложности представляют увеличение числа судов на 367 (с 61 062 до 61 429) и усиление вместимости на 279 491 тонн (с 18 254 538 до 18 514 029 тонн). В 1872 г. пароходы представляли по количеству 7% общей цифры парусного флота, а по вместимости 20% соответствующей цифры в парусном флоте. В 1873 г. это процентное отношение пароходов к парусным судам достигает уже по количеству 8%, а по вместимости — 23% проц.
В почтовом деле тоже произошли преобразования, соответствующие по своей обширности развитию железнодорожных и пароходных сообщений. В особенности бросаются в глаза эти преобразования почтовой части в средней Европе, где наконец пример Англии, которая ввела у себя удешевлённый почтовый тариф (penny-post) ещё после кризиса 1857 г. нашёл себе подражателей в Германии, Австрии, Италии и Швейцарии, и в числе прочих важных облегчений было установлено, что за двойной тариф принимаются письма весом до 0,5 ф. Вообще, тарифы всевозможных видов почтового сообщения были значительно понижены на всём пространстве земного шара, а в настоящее время уже созывается по инициативе германского имперского почт-директора всемирный почтовый конгресс для совещания о новых облегчениях. Таким образом, почта и телеграф, международная организация которого на многие годы опередила почтовое дело, подают друг другу руку, являясь перед народами олицетворением благ солидарности, культуры и братского союза и стимулируя их к соревнованию на поприще мирного прогресса. Все перечисленные нами успехи являются сравнительно ничтожными и отступают на задний план перед совершившимися точно волшебным развитием телеграфных сообщений, этого наиболее похожего на сказочные чудеса изо всех средств сообщения. Мы заимствуем из лекции, читанной В. Губертом перед географическим обществом в Париже и напечатанной в Венском Fremdenblatt, следующий исторический очерк постепенного разрастания телеграфной сети по всему земному шару — разрастания, совершившегося в какую-нибудь четверть столетия:
Во Франции телеграф был предоставлен в распоряжение публики не ранее 1 марта 1851 г. До этого он уже некоторое время употреблялся для надобностей правительства и дипломатических сношений, вытеснив собою неуклюжие и ненадёжные оптические телеграфы. В настоящее время телеграфная сеть одной только Франции составляет 44 000 километров (5930 немецких миль), причём длина всех проволок, тянущихся по этому пространству, равняется 123 000 км. (16 577 нем. м.). Длина телеграфных линий Европы составляет 270 000 километров (36 388 нем. м.) при длине проволок 700 000 км. (94 340 нем. м.) — эта последняя цифра [344] представляет, следовательно, протяжение приблизительно вдвое большее, чем расстояние Земли от Луны. Для всего земного шара общая длина телеграфных проволок может быть принята приблизительно в 2 миллиона километров (270 000 нем. м.), — другими словами, этими проволоками можно бы было пятьдесят раз опоясать экватор.
Пересчитывать здесь количество отдельных сухопутных телеграфных линий было бы столь же невозможно, сколько и бесполезно; в густонаселённых местностях самый ничтожный городишко имеет свой телеграф, и при этом ещё нередко идущий в нескольких направлениях. Менее многочисленными, но зато в высшей степени важными по космополитическому своему значению, являются те линии, которые пересекают океан и соединяют облегченными сношениями старые, даже целые части света, далеко отстоящие друг от друга и разлучённые морем, а также те линии, которые, пролегая через пространства земли, чуждые культуре и нередко даже географически не исследованные, создают подобное же сближение между пунктами, которые без этого были бы друг для друга недоступны. Хотя большая часть телеграфных сообщений этого рода возникла лишь за последние шесть лет, в настоящее время насчитывают уже до 213 действующих подводных телеграфных проволок, которые в общей сложности представляют длину в 80 тысяч километров (10 880 нем. м.). Первая попытка устроить телеграфное сообщение под водою — попытка, которая увенчалась успехом, была сделана в 1849 г. в Калькутте, у устья Ганга. Не ранее 1850 г. некто г. Брет[3] получил от Людовика Наполеона, в то время ещё бывшего президентом французской республики, на соединение посредством телеграфа Франции и Англии. Результат этого предприятия известен; первая проволока, которая была положена в 1850 г., была поймана рыбаками, которые порвали её; затем было избрано другое, более безопасное место для опущения проволоки, и с 1851 г. обе страны состоят между собою в телеграфном сообщении посредством линии, пролегающей между Сангатом близ Кале и Соут-Форлендом, близ Дувра[4].
Пример этот быстро нашёл подражателей, и в Европе существовало уже до двенадцати небольших подводных телеграфных линий, когда и в Новом Свете сказалась потребность перекинуть телеграфную проволоку через море. Началось в 1857 г. с попытки соединить канат посредине Атлантического океана посредством двух кораблей, которые одновременно вышли бы на встречу друг другу из Европы и Америки. Попытка не удалась в этом году и два раза не удавалась в следующем году. Равным образом постигла неудача новую попытку, сделанную в 1865 г. с помощью парохода Great Eastern, — величайшего из всех пароходов в мире, вышедшего с этою целью в океан из Англии. Не ранее 1866 г. однородная с [345] предыдущей попытка увенчалась успехом. В этом же году прошлогодний канат был поднят со дна морского, исправлен, и, таким образом, были разом проложены две трансатлантические линии. С той поры телеграфное сообщение Европы с Америкой не прерывалось, но недавно более старый кабель снова порвался в 568 английских милях от Валенсии, на глубине в 3700 метров. Находятся в нерешимости, поднимать ли его со дна моря или нет, так как стоимость этого предприятия рассчитывается в 3 800 000 франков.
В 1869 г. Great Eastern снова переплыл океан с целью опустить на дно его телеграфную проволоку. На этот раз речь шла о соединении с Америкой Франции. Точкою отправления с французской стороны был избран Пёти-Миту[5], близ Бреста. Достигнув высот Сент-Пьер-Микелона[6], на юге Ньюфаундленда, избранных первою станцией как для английского, так и для французского кабеля Great Eastern телеграфировал в Соединённые Штаты о своём прибытии, воспользовавшись для этого тем самым кабелем, который он сам же перед этим только что опустил; посланная им депеша пришла назад в Европу, а оттуда, через англо-американский телеграф — в Америку. Тем же путём он получил ответ, что всё готово для его приема. Депеши эти, таким образом, сделали между Европой и Америкой четыре конца.
К этим уже проложенным через океан линиям надо прибавить ещё многочисленные проекты подобных же линий, часть которых предназначается к осуществлению в ближайшем будущем. Французская компания, после того как задуманное-было слияние её с английской не состоялось, хочет проложить второй трансатлантический кабель между мысом Лэндс-Энд в Корнвалисе и Галифаксом[7]. Другая компания носится с проектом соединить посредством телеграфа мыс Лэндс-Энд с Бермудскими островами, а отсюда провести две разветвляющиеся линии, одну в — Нью-Йорк, а другую — в Сент-Томас на Антильских островах. В 1870 г. был составлен проект провести телеграф с севера Шотландии через Оркадские острова, через Фарерские острова, через Исландию и южную часть Гренландии в Лабрадор и Квебек. Но первая же часть кабеля порвалась между Шотландией и Оркадскими островами, и с той поры проект заглох. Гораздо серьёзнее задуман и ближе к своему осуществлению проект соединить мыс С.-Винсент, представляющий юго-западную оконечность Португалии с Мадейрою, с островами Зелёного Мыса и с мысом Сент-Рок в Бразилии. Необходимый для этого предприятия капитал, простирающийся до 31,25 миллионов франков, был вполне покрыт ещё в 1872 г. состоявшейся в Лондоне подпиской, и к концу 1874 г. должно было произойти открытие этой линии для сообщений. Наконец, образовалась «Китайско-Японская» компания с целью пересечь телеграфной линией американский континент от Квебека на Аляску, [346] а оттуда через Берингов пролив довести ту же линию до Китая; если проект этот состоится, то будет первая попытка установить телеграфные сообщения между Америкой и Азией.
Англия, вынужденная своим островным положением сноситься с соседними государствами исключительно посредством подводных телеграфов, упрочила за собою положение главного центра подводных телеграфных линий. Не менее шести таких линий пересекают Ла-Манш по направлению к северному берегу Франции; пять линий пересекают пролив Св. Георга и Ирландское море, соединяя Ирландию с Америкой; шесть линий идут по Немецкому морю, соединяя Великобританию с Бельгией, Голландией и Ганновером. С Россией Англия имеет сообщение посредством двух кабелей: один из них идёт из Ньюбиггина (в Нортёмберлэнде) на Зёндевиг, через Данию, через острова Мёен и Борнгольм в Либаву, на русском берегу. Другая идёт из Питерхеда (в Абердиншейре) в Эгерзунд в Норвегии, пересекает Скандинавский полуостров поперёк, и из Грислегема на шведском берегу перебрасывается в Нюстад на русском берегу[8]. Оба кабеля были проложены в 1869 году. В недавнее время окончено также погружение кабеля, который ставит Лондон в непосредственное сообщение с северо-испанским городом Бильбао. Наконец, существует ещё короткая подводная линия, соединяющая через Скагеррак-Гиртсгальс в Ютландии и Арендал в Норвегии[9]. Первые попытки погружения телеграфной проволоки в Средиземном море были произведены в 1853 г., но лишь в 1870 г. удалось соединить Марсель с Боной[10] в Алжире. В настоящее время существует ещё несколько более коротких линий: между Испанией и Балеарскими островами, между Италией, Корсикой и Сардинией, между Отранто и Валоною[11] (в Турции), между Корфу и Афинами. Спроектированы также линии между Триестом, Корфу и Александрией и между Марселем и Алжиром.
Линии Средиземного моря, о наиболее значительной из которых мы ещё не упоминали, составляют ближайший переход к телеграфной сети Азии, сети, расходящейся наподобие древесных ветвей от главного ствола — англо-ост-индской телеграфной линии. Кабель этой последней, начинаясь у Фалмута[12] в Англии, огибает западный берег Франции и Пиренейский полуостров, по дороге захватывает Лиссабон и Гибралтар, затем прямою чертою идёт на Мальту и там забирает депеши, идущие из Европы через Италию и из Африки через Бону. Затем линия эта идёт через Суэц в Красное море, огибает мыс Аден и, прямо пересекая Индейский океан, заканчивается в Бомбее.
Из Бомбея до Мадраса телеграф идёт сухим путём, затем он погружается в Бенгальский залив и в Пенанге[13] (северная оконечность Суматры) в Сингапуре (южная оконечность Малакки[14]) в Сайгоне и в Гонконге [347] соприкасается с сушей. Линия эта находится в обладании семи соединившихся компаний, центральная резиденция которых — в Лондоне. Англо-индийская телеграфная линия была окончена в 1870 г.; её дальнейшие продолжения принадлежат позднейшему периоду. В настоящее время существует серьёзный проект устроить прямое телеграфное сообщение между Марселем и Гонконгом, с разветвлениями на Борнео и на Сингапур. Существует ещё другое и притом тройственное телеграфное сообщение между Европой и Азией, соединяющееся с главной линией в Бомбее. Начиная от Абушира[15] (в Персии) эти три линии вместе идут вдоль берега Персидского залива и Аравийского моря. Первая из этих линий начинается у Кромера[16], в Англии, затем идёт через Ганновер, Берлин, Вену, Константинополь и Малую Азию; вторая линия, начинаясь в Ньюбиггине[17], направляется через Данию в Либаву, а оттуда в Варшаву и Одессу, пересекает Чёрное море по направлению к Тифлису, а оттуда идёт на Абушир; наконец, третья линия начинается в Питергеде[18], пересекая Швецию, идёт на Петербург, Москву, Харьков и Тифлис, где и соединяется со второй линией.
Сухопутное телеграфное сообщение русской столицы с Сибирью является уже с 1863 г. совершившимся фактом. Линия эта, доведённая до Кяхты на китайской границе, в 1870 г. была проведена далее; обогнув Небесную империю, она пошла вдоль Шилки и Амура на Александровск, оттуда под водою — на Нагасаки в Японии, на Шанхай и на Гонконг. Всего лишь несколько месяцев тому назад замкнулся колоссальный круг, описываемый электрическим сообщением из Лондона через Атлантический океан, через Средиземное и Красное моря, через Индейский океан, оттуда через Индию, Китай, Сибирь и через Россию обратно на Лондон.
Европейско-австралийское телеграфное сообщение, ещё более новейшего происхождения, чем европейско-азиатское, разветвляется от последнего в Сингапуре; отсюда идёт кабель в Боливию и примыкает к телеграфной линии, пересекающий остров Яву во всю его длину. Другой кабель идёт через остров Тимор к порту Дарвину на северо-австралийском берегу. К этому пункту примыкает сухопутный телеграф, идущий на Аделаиду и при этом пересекающий Австралийский материк, представлявший ещё недавно почти абсолютно неизвестную страну; проведение этой линии является одним из замечательнейших предприятий новейшего времени. Оно было окончено лишь в последних месяцах 1873 г., а между тем уже приступили к осуществлению новых проектов телеграфных линий через западную часть Австралии. Телеграф, таким образом, не только служит посредником сношений между цивилизованными странами, — он ещё сам становится пионером культуры и прокладывает пути для географического исследования.
Уже с 1859 г. Мельбурн соединён телеграфом с Тасманией [348] (Вандименова Земля[19]), а к концу 1875 г. было установлено подобное же сообщение между Сиднеем и Новой Зеландией, которая уже обладает, кроме того, полною сетью сухопутных телеграфных сообщений.
Мы, правда, ещё стоим лицом к лицу с важным, пока ещё не выполненным пробелом, не позволяющим электрической искре опоясать кругом весь земной шар так, чтобы, будучи пущена, например, из Парижа, она могла вернуться в Париж же; недостаёт кабеля через Тихий океан, недостаёт пока и прямого кабельного сообщения между Америкой, Австралией и Азией. В проектах подобного соединения отнюдь недостатка нет, и осуществление, если не всех, то некоторых из этих проектов, составляет лишь вопрос времени и, по всей вероятности, весьма недалёкого от нас времени. Предприимчивый дух американца Сируса Филда[20], который уже перекинул телеграфную проволоку через Атлантический океан, не останавливается и перед Тихим океаном. Господин Филд намеревается в ближайшем будущем провести две линии: 1) из Виктории, в Колумбии (на западном берегу Северной Америки) на сибирско-русскую линию, а там через Алеутские острова в Иокогаму, с разветвлением на Шанхай и 2) из Сан-Франциско на Сандвичевы острова, где линия ветвится с одной стороны на Японию и Сибирь, а с другой стороны — на Новую Каледонию и Южную Австралию.
Существуют также проекты соединения Америки с Китаем, северной линии от Новоархангельска через Камчатку и Петропавловск в Сибирь, и линии от мыса Доброй Надежды на Наталь[21], на Мадагаскар и на Аден.
Для полноты перечня нам остаётся ещё упомянуть о подводных линиях в Антильском архипелаге. С 1868 г. Гавана соединена с Флоридою; каждый год прибавляет новое звено к цепи телеграфных сообщений, идущих через Антильские острова; в 1873 г. эта цепь была доведена до Демерары[22] в английской Гвиане. Спроектировано также устройство сообщения Гаваны с Новым Орлеаном и Вера-Крусом, Ямайки — с Колоном[23] и Панамою; к этой последней линии должна примкнуть береговая линия, которая пойдёт к Колумбии, Перу, Боливии, Чили и закончится в Вальпараисо. С продлением подводных линий на Рио-де-Жанейро, Пернамбуко и Кайену[24], а оттуда обратно в Демераре замкнётся большой круг американских телеграфных сообщений, и недалеко то время, когда проволока, проводящая электричество, дотянется до Магелланова пролива.
Так, с каждым годом всё плотнее и плотнее обхватывает земной шар та сеть, которая передаёт от города к городу, от берега к берегу окрылённое слово и связывает наши мысли с мыслями наших антиподов. Приблизительное понятие о колоссальности достигнутых результатов даёт следующий расчёт, приводимый М. В. Губером[25] в его лекции: в 1871 году [349] 33 000 депеш прошло по индо-европейским линиям; принимая 45 дней за среднее время, необходимое для того чтобы письмо, посланное из Индии, Австралии, или Китая пришло в Европу, — депеше нужно самое большое два дня, чтобы достигнуть места своего назначения, из чего оказывается для каждой депеши сбережение времени в 43 дня, следовательно, для 33 000 депеш — период в сорок столетий. Тот же расчёт, применённый к 240 000 депеш, которые ежегодно пробегают по проволоке Атлантический океан, даёт экономию времени в 65 столетий. По этому же расчёту телеграфы, пересекающие океан, в общей сложности сберегают при настоящем своём составе более 10 000 лет времени. Этот расчёт не праздная потеха; если мы только вспомним поговорку «время есть деньги», то легко сообразить, что это сбережение времени, независимо даже от прочих удобств, которые быстрота сообщений доставляет производству (как, например, возможность для европейских фабрикантов покупать в благоприятный момент хлопок в Индии) равняется усилению производительности в соответствующих размерах.
Со времени кризиса 1857 г. промышленное развитие тоже получило с различных сторон толчки, усилившие его деятельность. С этого времени швейная машина и петролеум были привезены из Европы в Америку, английские сельскохозяйственные машины получили на континенте права гражданства, в Германии возникло машиностроительное дело, умножились газовые и водопроводные предприятия в городах, стальное производство было доведено новыми изобретениями до небывалой ещё высоты, и постройка железных дорог страшно усилилась.
Здесь будет уместно также упомянуть о положении денежного обращения. В Европе и Америке по вычислениям Дельмора находилось в обращении до 3654 миллионов талеров звонкой монетой. Билетное обращение важнейших банков составляло в 1871 г. 4233 миллиона талеров. Обороты лондонского Clearinghouse составляли: в 1870 г. — 3904 миллионов ф. ст.; в 1871 г. — 4787 мил. ф. ст.; в 1872 г. — почти 6000 мил. ф. ст. Эти последние цифры свидетельствуют о высоком развитии кредитных операций в Англии. Наименьшая убыль монет от потребления, какая происходит при таких колоссальных оборотах, высчитывается в 200 с лишком центнеров золота в год.
Нижеследующие данные могут также дать понятие о размерах промышленной деятельности в новейшее время: уже в 1860 году на английских горных заводах работало столько машин, что они вместе представляли 450 000 лошадиных сил; паровые машины мануфактур имели в общей сложности 1 350 000 лошадиных сил, машины пароходов — 850 000 лошадиных сил, машины локомотивов — 1 миллион лошадиных сил; в общей сложности это представляло 3 650 000 лошадиных сил, другими [350] словами такую рабочую силу, для возмещения которой людьми понадобилось бы 77 000 000 мил. работников, то есть такое количество людей в поре полной возмужалости, которое предполагает общую цифру населения в 250 миллионов! А в настоящее время высчитывают, что число этих лошадиных сил ещё удвоилось.
Усиление производительности выражается и в другом примере, близко касающемся немецкой промышленности. Пивоварни Австрии (со включением сюда и Венгрии), производящие в настоящее время лучшее пиво в мире, в десятилетний период времени, между 1862 и 1872 гг., более чем удвоили своё производство. В 1862 г. на 21 главнейших пивоварнях Австрии и Венгрии вываривалось 2 220 863 ведра пива, в 1872 г. производство этих заводов равнялось 5 433 904 вёдрам, другими словами, оно возросло на 145 процентов.
При этом необходимо помнить, что рядом с этим развитием промышленности наука и техника делают беспрестанно новые открытия, что творческая сила образованных работников беспрестанно обогащает производство новыми изобретениями, необходимо вспомнить, что вообще кризисы происходят лишь в странах с высокоразвитою промышленностью, что в государствах, стоящих на промышленном уровне Греции, Испании и Турции их обыкновенно не бывает, — и тогда для нас станет понятно, каким образом освобождение от кошмара французской войны, угроза которой в течение уже многих лет висела как дамоклов меч над промышленным миром, так возбудило дух предприимчивости, что он поднялся высоко воздымающимися, пенящимися волнами и наконец перешёл в острую болезнь кризиса со всеми её пагубными последствиями.
Кризис 1866 г. не пошёл за пределы Англии, невзирая на то что в то время средняя Европа стояла накануне объявления войны. После 1857 г. для материков Европы и Америки пятидесятилетний период мира был прерван войнами, которые, по своим размерам и отчасти по быстроте своих результатов, не имели ничего себе подобного в истории. Сначала загорелась война в Испании, год спустя уже разразилась четырёхлетняя междоусобная война в Америке, которая едва не сокрушила всю хлопчатобумажную промышленность в Европе.
Мы уже упоминали, что опасность эта была пережита легче, чем можно было ожидать. Американская междоусобная война ещё не успела кончиться, как настала датская война. То обстоятельство, что в течение этой последней обе великие германские державы стояли вместе, и поэтому Франция и Англия были вынуждены ограничиться ролью мирных зрительниц, способствовало до известной степени успокоению торгового мира, встревоженного переворотом в Италии и преобладающею ролью Франции. Правда, начавшее [351] было восстанавливаться доверие снова было разрушено объявлением австро-прусской войны, но кратковременность этой войны, а также то соображение, что вопрос о гегемонии между Австрией и Пруссией не может быть иначе разрешён, как путём насилия, и что без разрешения этого вопроса мир Европы никогда не будет установлен на прочном основании, немало способствовали оживлению промышленности заново. Но дух предприимчивости после 1866 г. всё же не мог развернуться вполне ввиду той зависти, с которою Франция следила за усилением Германии; обстоятельство это тяготело недобрым предчувствием над общим настроением и заставляло ожидать новой борьбы из-за политического первенства в Европе. Но после того как эта ожидаемая война разразилась с непредвиденною быстротою и была так решительно доведена до конца, после того, как вслед за этим в Германии, а отчасти и в Австрии, настал период законодательных реформ, имевших непосредственным своим результатом необычайное, беспримерное в истории усиление промышленной деятельности в самых разнообразных её проявлениях, после всего этого, говорим мы, спекуляция неудержимо ринулась на рынок и понеслась, как конь, сорвавшийся с привязи.
Постройка новых железных дорог приняла чудовищные размеры. Спекуляции в железнодорожных предприятиях получили новый толчок, благодаря системе огульных подрядов, первоначально введённой англичанином Пето, который на ней обанкротился, затем в Берлине Струсберг некоторое время наживал с помощью этой системы громадные барыши, делая экономию на закупке материалов и сдавая работы по частям другим подрядчикам, но в конце концов он прогорел, благодаря тому что употреблял плохой материал и вообще всё дело вёл самым рискованным образом. Вместе с развитием железнодорожных спекуляций возрастали и опасности эксплуатации публики и ущерба общественным интересам от авантюристов биржевых игроков и разных позорно знаменитых личностей.
В больших городах постройки новых зданий приняли громадные размеры, а в округах, где процветала горнозаводская промышленность, строились многочисленные новые заводы и разрабатывались новые копи; одновременно с этим вырастали как грибы из земли и другие промышленные предприятия и новые банки.
Банковое дело успело ещё до кризиса 1857 г. разрастись до значительных размеров основанием множества кредитных учреждений, торговых, ремесленных и народных банков, ассигнационных и ипотечных банков. Но после войны 1866 г. начинается в этом направлении движение совсем иного рода. Уже во время американской междоусобной войны ухудшение валюты и высокий лаж на золото, в связи с сильным участием именно немецких капиталов в займах Союза, оказали чрезвычайно благоприятное [352] действие на вывоз американских продуктов в Европу. Многие американцы являлись самолично на европейские рынки и спускали товары за какую угодно цену, лишь бы им заплатили звонкой монетой. Усиление торговых сношений между двумя континентами вызвало также потребность более тесных сношений между денежными и фондовыми рынками по обе стороны Атлантического океана. Вследствие этого между Германией и Америкой возникло множество пароходных сообщений и международных банков, имевших свои конторы в Нью-Йорке, Лондоне, Берлине, Вене, Франкфурте и сделавшихся впоследствии орудиями обширных спекуляций, в особенности спекуляций железнодорожными приоритетными акциями. Италия и Турция тоже были втянуты в эту международную банковую сеть, которая, не ограничиваясь учётом векселей, производила все операции кредитных учреждений.
Чрезвычайным оживлением отличались предпринимательские спекуляции в Австрии, так как страна эта, утратив, по-видимому, по восстановлении единства Германии и Италии, повод к столкновениям с последними, внушала более доверия духу предприимчивости, нежели Франция и Германия, которым в то время приходилось быть наготове к новой войне.
Но главною ареною спекуляций являлась Венгрия, которая по восстановлении национальной своей самостоятельности и по заключении компромисса с другой половиной империи представляла задатки, обещавшие богатое экономическое развитие в будущем. Влиятельными кружками Венгрии овладела настоящая железнодорожная мания, которая тем легче находила себе пищу, что в первые годы по заключении договора с Австрией, когда искусство венгров в управлении государственным хозяйством ещё не было испробовано на деле, европейский денежный рынок с необычайною предупредительностью предоставлял к их услугам свои денежные средства.
Уже в мае 1869 г. общая сумма предприятий, основанных в Вене, оценилась в 982 миллиона гульденов, из которых до этого времени 470 миллионов уже было взнесено на акционерные предприятия.
В Пеште в начале 1868 г. числилось лишь 21 акционерных предприятий, общий капитал которых не превышал 30 миллионов гульденов; но уже двадцать месяцев спустя, к сентябрю 1869 г., там уже действовало 99 обществ, представлявших номинальный капитал в 135 миллионов, из которых, по уверению Корези, 100 миллионов было уже уплачено. При этом в пештском вексельном суде было регистрировано с февраля 1868 г. по сентябрь 1869 г. 84 общества, представлявших общую сумму капитала в 326 779 600 фл.
Уже в это время австрийский национальный банк был вынужден в видах обуздания предпринимательской горячки прибегнуть в конце июля к мере, которую он редко употреблял, именно к повышению дисконта с [353] 4,5% до 5%, но мера эта была принята слишком поздно. Уже осенью этого года наступила на рынке нужда в деньгах, которую до «большого краха» ещё называли кризисом, но которая, однако, так мало образумила торговый мир, что три с половиною года спустя дело дошло до настоящего кризиса. Дух ажиотажа и отчаянно рискованной игры так обуял торговый мир ещё в то время, что начинали уже появляться, как и во все подобные времена, предложения прожектёров, клонившиеся к устранению недостатка в деньгах выпуском новых бумажных денег — и это в такое время, когда господствовал принудительный курс и когда лаж на серебро стоял на 120, — явный знак, что со времени 1868 г. созданием 350 миллионов государственных кредитных билетов действительная потребность в средствах обращения давно была превышена.
После того как оказалось, что первая предостерегающая мера австрийского национального банка ни к чему не повела, банк приступил к ограничению наивысшего размера ссуд по ломбардным операциям. «Но и эта мера, — говорит Йозеф Нейвирт[26], — не помогла, и правление банка 26 августа увидело себя вынужденным для ограждения своего билетного резерва возвысить процент на местные векселя и на римессы на 1%» — то есть довести его до 5 при учёте иногородных векселей и в то же время поднять его до 5,5 при ломбардных операциях. Меры эти не были неожиданностью, и при данном положении дел ни один разумный человек не мог отказать им в одобрении. Спекуляция перед этим, не взирая ни на какие предостережения, продолжала свои оргии; теперь она была обременена принятыми ею на себя обязательствами; при этом она стояла лицом к лицу с недостатком в деньгах, истинная причина которого лежала не в недостатке бумажных знаков, а, напротив, страшном наплыве ценностей, которые не шли с рук; банки, до сих пор изощрявшие[27] эксцессы спекуляции, внезапно отказали ей в своей поддержке; поруганная собственным критическим положением, а также тревожными известиями, приходившими из Парижа, спекуляция несколько задумалась ввиду распоряжения банка над тем, куда она идёт, но именно это-то раздумье и положило начало тому кризису, который в сентябре 1869 г. произвёл такие опустошения и повлёк за собою полное истощение экономических сил. Наступивший кризис и его опустошительное действие были, само собою разумеется, всего чувствительнее там, где спекуляция нагрешила всего более и с наименьшим на то оправданием, а именно — в Венгрии.
В это же время пала мошенническая спекуляция, затеянная под маскою католической набожности одним бельгийским искателем приключений, по [354] имени Лангран Дюмонсо; человек этот, умевший раздобыться в Риме графским титулом, затеял банк для сельского кредита, и многие поселяне Бельгии и Австро-Венгрии, поддавшись на приманку высоких прибылей, доверили ему свои сбережения и были обмануты им. Обманщик заслуженным образом окончил свою карьеру перед судом брюссельской исправительной полиции, который приговорил его к трём годам тюремного заключения с тяжкой работой.
Но ни это, ни другие, подобные этому, происшествия, ни обязательность концессий в Австрии, ни отмена концессий в Германии для всех акционерных обществ, кроме железнодорожных и банковых, ни увеличение числа банкротств[28] — ничто не могло удержать спекуляцию или послужить ей предостережением. Она затевала предприятия за предприятиями, которые как по многочисленности, так и по отчаянной рискованности своей напоминали печально знаменитые предприятия эпохи южно-американских спекуляций и в которых, к сожалению, ещё менее, чем в предшествующие периоды, соблюдалась добросовестность в выборе средств.
По официальным отчётам в период времени от 1869 по 1872 г. новооснованные общества в Австрии и в Северной Германии дают следующие цифры:
В 1869 г. на венский денежный рынок было выпущено и отчасти сбыто железнодорожных акций на 43,7 милл. фл.; железнодорожных приоритетов на 41,4 милл. фл.
Но притязания биржи на капитал отнюдь не ограничивались выпуском железнодорожных бумаг. Ни одной недели не проходило без того, чтобы какой-нибудь новый банк, или какое-нибудь новое промышленное предприятие не выступили с своими бумагами на бирже. Таким образом, в течение 6—8 месяцев, на рынок были выпущены акции 38 новых предприятий, представлявшие капитал в 98 750 000 гульденов, часть которого была уплачена ещё в том же 1869 г. Кроме того, было взнесено:
6 000 000 фл. по коммунальному займу.
2 500 000 фл. серебром по акциям англо-австрийского банка (дальнейшие взносы по старым выпускам).
2 000 000 фл. по акциям того же банка (новый выпуск).
[355] 2 250 000 фл. по акциям Тромуэйского общества.
1 000 000 фл. по акциям торгового банка.
1 000 000 фл. по акциям общества омнибусов.
Но и этим ещё не исчерпываются требования, предъявленные на денежный рынок, и было множество мелких акционерных предприятий, которые, вследствие скромных размеров своих капиталов, ускользали от всякого контроля.
В 1870 г. мы имеем опять 37 новых предприятий, всего на сумму в 193 026 000 фл.
В 1871 г. в Австро-Венгрии количество выпущенных бумаг распределяется между различными предприятиями следующим образом.
| 2 государствен. займа | на | 33 | милл. | гульд. |
| 5 городских займов | „ | 14 | „ | „ |
| 30 банковых предприятий | „ | 115,2 | „ | „ |
| 34 железнодорожных общества | „ | 305,2 | „ | „ |
| 36 промышленных предприятий 1872 г. | „ | 77,2 | „ | „ |
| Государственные займы | 1 | на | 40 | милл. | гульд. | |
| Городские займы | 7 | „ | 14,8 | „ | „ | |
| Банки | 87 | „ | 420,95 | „ | „ | |
| Железнодорожные предприятия | 35 | „ | 251,11 | „ | „ | |
| Промышленные предприятия | 131 | „ | 381,14 | „ | „ | |
| Итого | 261 | предприятие | на | 1,108 | милл. | гульд. |
По расчёту Moniteur des inérêts industriels предприятия, задуманные в европейских государствах, в Америке и в Тунисе, и выпустившие в 1872 г. свои бумаги на европейские биржи, дают следующие цифры в миллионах франков.
| Государ. и городск. займа | Кредитн. учреждений. | Жел. дор. и промышленные предпр. | Общий итог | ||
| В | Германии | 26,32 | 432,41 | 913,12 | 1 371,86 |
| „ | Австро-Венгрии | 94,31 | 377,00 | 517,23 | 989,55 |
| „ | Америке | 905,2 | 10,00 | 1 129,70 | 2 024,72 |
| „ | Бельгии | 5,00 | 35,00 | 14,17 | 54,17 |
| „ | Испании | 250,00 | 2,00 | 3,60 | 255,60 |
| „ | Франции | 3 500,05 | 280,50 | 193,10 | 3 973,65 |
| „ | Великобритании | — | 229,50 | 1 209,98 | 1 439,48 |
| „ | Италии | 12,84 | 405,24 | 150,00 | 573,09 |
| „ | Нидерландах | 1,78 | 12,11 | 43,56 | 57,45 |
| „ | Дунайских княжествах | 4,15 | — | 27,20 | 31,35 |
| „ | России | 377,00 | 117,00 | 281,34 | 775,34 |
| „ | Швейцарии | 22,30 | 15,04 | 67,35 | 105,30 |
| „ | Тунисе | — | — | 5,62 | 5,62 |
| „ | Турции | 278,15 | 40,00 | 667,32 | 985,48 |
| Итого | 5 476,94 | 1 955,80 | 5 208,92 | 12 641,67 | |
[356] Итак, сумма всех выпусков за 1872 г. простиралась до 12,6 миллиардов франков. В 1871 г. для подобных же целей потребовалось 15,6 миллиардов, что в общей сложности за все года составит 28,2 миллиарда франков, или 713 миллиардов талеров. При этом, следует заметить, что в расчёт этот включены лишь суммы, фактически покрытые подпиской, да и те не вполне, а по номинальной их стоимости, причём не принимались в расчёт премии от повышения курсов на бирже. Таким образом, в действительности требования, предъявленные на один только европейский денежный рынок, о котором здесь исключительно и ведётся речь, долженствовала быть ещё значительно выше, чем можно заключить из приведённых нами цифр. Но, между тем как в 1871 г. суммы денег, употреблённых на государственные займы, составляют четыре пятых всей суммы, а именно — 11,7 миллиардов, а на долю промышленности и торговли приходится лишь 3,9 миллиарда, в 1872 г. государственные займы отступают на второй план. Невзирая на колоссальный французский заём, они поглощают менее половины общей суммы и лишь немногим более того, что уходит на одни только железнодорожные и промышленные предприятия, как в том можно убедиться из вышеприведённой таблицы.
Что касается развития акционерного дела в Пруссии, то оно характеризуется нижеследующими цифрами: с 1790 по 1867 гг. в Пруссии было основано 225 акционерных обществ; с 1867 по 1870 гг. — 54 акционерные общества. После издания в июне 1870 г. закона об акционерных обществах основалось: в 1870 г. — 34 общества, в 1871 г. — 259 и в 1872 г. — 504 акц. общ. Следовательно, в период от 1790 по 1867 гг. ежегодно основывалось по два общества, с 1867 по 1870 — по 18 обществ, в 1870 г. после 11 июня возникло 34 общества, в 1871 г. — 259, а в 1872 г. — 504. Из этих цифр можно видеть, в какой колоссальной прогрессии возрастает это движение.
В Австрии цифра основанных предприятий и выпущенных бумаг составляла в 1871 г. — 107 предприятий с капиталом в 545 мил. гульденов, а в 1872 г. — 261 предприятие с капиталом в 1 108 миллионов гульденов.
1873 год начался при тех же условиях, при которых закончился предыдущий год. По сведениям цитированной нами выше бельгийской промышленной газеты, сумма предприятий, основанных в течение первого семестра 1873 г., простиралась до 7,650 мил. франков. Из этой суммы на долю Германии приходится 1,026 мил. фр., на Австро-Венгрию — 531 мил. фр., на Америку — 4,367 мил. фр., на Бельгию — 320,3 мил. фр., на Испанию — 11,5 мил. фр., на Францию — 44,28 мил. фр., на Великобританию — 1 000 мил. фр., на Италию — 75,2 мил. фр., на Нидерланды — 70,4 мил. фр., на Дунайские княжества — 13,4 мил. фр. [357] на Россию — 116,18 мил. фр., на Швейцарию — 70,3 мил. фр. и на Турцию — 2,15 миллиона франков. При этом государственные и городские займы поглотили 2,687 миллионов франков, кредитные учреждения — 1,573 м. фр., наконец, железнодорожные и промышленные предприятия — 3,388 м. фр.
По отчётам берлинских газет число вновь основанных предприятий в одной Пруссии в течение первого семестра 1873 г. простиралось до 196 с основным капиталом в 166 мил. талеров.
Об эту пору кризис в Вене уже свирепствовал со страшною силою и вовлёк в венское бедствие и другие биржи Германии, а на севере Германии между тем вплоть до октября учредительство шло своим прежним ходом, подобно судну, которое, раз будучи пущено вперёд, не может сразу остановиться, невзирая на то что двигающая машина перестала действовать, — явный знак, что опасно бы было поддержать движение государственной помощью, после того как она запнулась, истощив свои собственные силы.
За июль месяц берлинские газеты извещают о возникновении ещё двенадцати новых предприятий [29].
[358] За август берлинские биржевые газеты извещают: «Истёкший месяц снова дал весьма почтенные итоги вновь учреждённых предприятий. Кроме того, необходимо упомянуть, что многие из прежде образовавшихся обществ увеличили свои капиталы и выпустили приоритеты. Так Берлинско-Потдсамско-Магдебургское общество увеличило свой капитал на 4 миллиона, Вест-Индское общество выпустило приоритетов на 600 000 талеров, «Флора» — на 400 000 талеров. К числу вновь возникших за последние месяцы обществ принадлежат: Берлинско-Кёльнское страховое от огня общество с [359] 2 миллионами и строительное общество «Империал» с 19 миллионами талеров. В общей сложности вновь учреждённые общества простираются на сумму 21 950 000 талеров, выпуск же бумаг до 6 миллионов талеров. Поскольку выпуски новых бумаг необходимы для расширения или для завершения деятельности старых обществ, ни один здравомыслящий человек не скажет ни слова. Но иное дело вновь учреждаемые предприятия: едва нужно ещё раз распространяться о том, что они большею частью являются излишними в такой момент, когда преобладающим стремлением является стремление покончить те дела, которые уже имеются налицо. Между тем, количество этих новых предприятий, учреждённых по заключении года, весьма и весьма значительно, и так как большинство этих предприятий, как скоро настроение рынка улучшится, попытаются приискать покупщиков для бумаг своих чающих акционеров обществ, то это значительное число новых предприятий может снова повергнуть денежный рынок в немалую опасность. Надо помнить, что общая сумма капитала этих обществ составляет без малого 50 000 000, — а именно — 48 679 000 талеров!
Даже сентябрь месяц доставил новый прирост в 23 000 000 тал. к немалому уже и без того количеству предприятий с невыпущенными и неудобовыпускаемыми бумагами.
В торговые списки были занесены следующие предприятия: ремсдорфская фабрика минеральных масел и парафина, бывшая Гюбнера, — с капиталом в 400 000 талеров; нидерлаузицкий акционерный стекольный завод с 260 000 тысячами талеров; гамбургская проволочная и слесарная фабрика, бывшая Нитнера, — с 140 000 талеров. Следует надеяться, что все эти общества также мало при своём возникновении рассчитывали в настоящем или в будущем на возможность выпустить свои бумаги на рынок, как и возникшее равным образом в прошлом месяце страховое общество «Die Union». Здравый смысл (?!) биржи увенчал бы всякую подобную попытку полнейшим фиаско. Общество «Die Union» обладает капиталом в 1 500 000 талеров. О вероятии успеха, какое представляют подобные страховые предприятия, мы намерены в скором времени поговорить поподробнее.
В нововведениях тоже не было недостатка на бирже за последнее время. Даже при таких обстоятельствах, которые делали неудачу вполне несомненной, вдруг в одно прекрасное утро, не предуведомив ни биржу, ни публику, ни печать, вводили через присяжных маклеров какое-нибудь новое горнозаводское предприятие и в течение нескольких дней отмечали чисто номинальные курсы, единственно с тем, чтобы впоследствии иметь возможность подстроить повышение курсов. Мы решительно не видим, какое может быть разумное основание для того, чтобы в момент кризиса вводить на берлинскую биржу бумаги, пользовавшиеся идиллическим [360] благополучием на кёльнской бирже. Другие бумаги тоже оказалось необходимым ввести на биржу, частью для того, чтобы удовлетворить прежде принятым обязательствам, частью же для того, чтобы доставить им ход на бирже, а через это и доступ в банки для заклада. Таким образом были введены: бумаги гаген-грюнтальского железного завода, по 110 (в настоящее время они стоят приблизительно на 80), бумаги Эгивейлерской рудокопни по 119—125, и бумаги общества Вильгельмине-Виктория по 190 (в настоящее время стоят на 174).
Даже после того как кризис успел с полною силою разразиться в Америке и Берлине, мы читаем в тех же газетах следующий отчёт за октябрь месяц, отчёт, факты которого достойным образом завершают период безумных спекуляций: «После того как в первых числах октября возникло несколько акционерных обществ одно за другим, мы тогда же высказали опасение, что этот месяц превратится в период учредительской горячки, как бы несообразна ни казалась подобная мысль в данную минуту. До такой крайности, правда, дело не дошло, но всё же октябрь месяц подарил нас тринадцатью вновь учреждёнными предприятиями с капиталом в 7,75 миллионов. В такое время, когда только и речи, что о ликвидации существующих предприятий, когда все усилия сосредоточены на облегчении фондового рынка от обременяющих его бумаг, цифра эта далеко превосходит размеры того, что может быть оправдываемо обстоятельствами, и трудно понять, с какою целью задуманы все эти новые предприятия. Положим, что в ближайшем будущем никто и не думает пускать акции этих новых обществ на рынок, но всё же одно существование их является постоянною угрозою для будущего».
Ни один из предшествующих кризисов ещё не сопровождался такими крайностями. Если мы припомним, что как раз в это же время Америка заключила в Европе колоссальный заём, если мы при этом примем в соображение, что большие английские колонии и многие другие государства не включены в вышеприведённые перечни предприятий, и что вообще данные, собранные частным путём, неизбежно должны страдать неполнотою, то мы придём к следующему результату: в период времени, обнимающий 2,5 года, учредительство поглотило капитал, составлявший около сорока миллиардов франков. Хотя мы и не имеем точных статистических данных о количестве сбережений, сделанных за этот же период времени, но всё же не подлежит сомнению, что вышеприведённая колоссальная сумма далеко превосходит излишек, остававшийся от производства, и что выступившая реакция была лишь необходимым экономическим последствием тех фикций, ответственность за которые в равной мере распределяется между всеми капиталистами Европы. Заблуждения духа предприимчивости, который переоценивал [361] значение имевшихся налицо сил, вынудили экономическую деятельность приостановиться; необходимо было, чтобы праздные фантазии были устранены, чтобы действительному капиталу было дано время нарасти и чтобы очистилось свободное место для удовлетворения действительных потребностей.
Наша ближайшая затем задача состоит в том, чтобы исследовать одну из важнейших форм, в которой выразилась учредительская горячка.
С 1871 г. в Берлине и Вене разразилась настоящая банкомания, доходившая до того, что даже строительные компании преобразовывались в банки, а под конец даже маклерство приняло банковую организацию.
Честь этого нового изобретения, если можно так выразиться, принадлежит Берлину. Впрочем, город этот, отличающийся в других отношениях таким демократичным характером, едва ли имеет причины гордиться изобретением маклерских банков: из всех хитроумных проделок, какие когда-либо пускались в ход с целью эксплуатировать в пользу финансовых тузов публику частных людей и непосвящённый мелкий люд, эта проделка оказалась одною из наиболее прибыльных. Из Берлина новомодная затея быстро перекинулась в Бреславль, Вену, Франкфурт, Лейпциг, Познань и в другие биржевые города Германии и Австрии. При биржевых операциях чрезвычайно важно, чтобы раз принятые на себя обязательства в точности исполнялись; так как при этом крупные фирмы бывают нередко вынуждены прибегать к услугам мелких посредников, то они и подвергаются опасности, что принятые ими на себя обязательства не будут исполнены. До сих пор негоциантам приходилось самим нести ответственность за такое неисполнение, теперь же они захотели освободиться от этой ответственности при помощи маклерских банков, которые брали риск на себя, почти не повышая при этом куртажа.
Против этого нововведения, которое, само по себе взятое, было шагом вперёд, собственно говоря, возразить бы было нечего, если бы только акции не сделались предметом игры, и если бы в эту игру не была втянута и частная публика, всегда играющая в этих случаях роль козла очищения. Само собою разумеется, ничто не может быть несправедливее такой комбинации, при которой мелкий люд из среднего сословия несёт на себе риск за крупного банкира. Опасность для массы публики была бы ещё не так велика, если бы в большинстве учреждений этого рода не была отодвинута на задний план первоначально предположенная цель, которую бреславльский банк биржевых маклеров определяет словами: «Маклерский банк не должен заниматься ни спекуляциями, ни арбитражем; он должен главною своею целью считать единственно посредничество в денежных делах»[30].
[362] Но многие из этих банков пустились в рискованные аферы, приняли участие в железнодорожных предприятиях, которые лишь в дальнем будущем могли дать доход, в строительных компаниях, которые страдали [363] от слишком высокой цены, стоявшей на земельные участки, — и, таким образом, как только разразился кризис, банки эти рухнули.
К маклерским банкам, которые возникали то под этим последним наименованием, то под названием меняльных банков, биржевых банков, [364] арбитражных банков и т. п., причём различные наименования давались для отличия однородных учреждений, возникавших в одном и том же месте, — итак, к этим банкам присоединялись и другие спекуляционные банковые [365] предприятия под самыми разнообразными названиями, как то: комиссионные банки, центральные банки, рентные банки, банковые союзы, соединённые земельные банки, соединённые кассы, агентурные и кредитные банки, фондовые банки, ремесленные банки, репортные и кредитные банки, соединённые банки капиталистов и тому подобные.
Все эти учреждения, вместе с репортными, арбитражными и [366] коммиссионными операциями занимались в видах ажиотажа учреждением акционерных предприятий в виде новых банков, железных дорог, строительных компаний и фабрик. В Австро-Венгрии к этому присоединилось ещё основание непомерного количества банков поземельного кредита; впрочем, Австро-Венгрию в этом отношении Германия опередила, затеяв у себя подобные учреждения вскоре после кризиса 1857 г., а примеру Германии последовала в позднейшее время и Пруссия. Невзирая на то, что действительная потребность в поземельном кредите довольно хорошо удовлетворялась ипотечным отделением, существовавшим при австрийском национальном банке, к концу 1872 г. в австро-венгерской монархии числилось, включая сюда и национальный банк, до тридцати семи учреждений, пользовавшихся правом выдавать ссуды под закладные. Из этого числа на одну Австрию приходилось до двадцвти восьми учреждений этого рода с акционерным капиталом (включая сюда и резервный фонд) в 147 385 099 фл., причём цифра обращающихся закладных простиралась до 303 503 529 фл. На долю Венгрии приходилось девять банков поземельного кредита с общею суммою капитала в 19 418 733 и с суммою закладных в 50 279 750. В этом общем итоге австрийский национальный банк участвует на 58 707 780 по закладным и на 90 миллионов акционерного капитала; из этого последнего, само собою разумеется, большую часть следует отнести на долю отделения обыкновенных банковых операций.
Одна из манипуляций, пускавшаяся в ход почти во всех вышеозначенных банках, была особенно удобна, по крайней мере в Австрии, для разжигания духа спекуляции; мы говорим о выпуске кассовых свидетельств (Cassenscheine). Уже выше, при изложении истории нью-йоркских банков, мы упоминали о том, какую опасность влечёт за собою приём вкладов, приносящих проценты. Опасность эта, правда, уменьшается для банков выпуском облигаций на определённые сроки, но тем не менее в течение последних лет кассовые свидетельства служили для привлечения к ним всего свободного в данную минуту капитала, причём капитал этот отвлекался от старых, прочно установившихся предприятий и шёл затем на потребу новых предприятий, которые всегда, даже и при благоприятных обстоятельствах, вследствие дорогой платы за ученичество, неизбежной при каждом вновь возникающем деле, оказывались менее выгодными, чем вторые предприятия, а тут ещё многие из этих новых предприятий не имели в себе ничего серьёзного и затевались единственно в видах ажиотажа.
Таким образом, эти кассовые свидетельства, после того как стянутый ими капитал был завязан в новые предприятия, а кредиторы по облигациям стали предъявлять последние к уплате, должны были немало способствовать увеличению денежных затруднений и довести не одно предприятие до гибели.
Особенно важную роль играли в Вене и Берлине строительные банки — [367] так стали называть себя новые строительные компании, после того как мода санкционировала это наименование. В Берлине возникло такое множество строительных банков, что в местных таблицах биржевых курсов, даже после крушения Квисторпского банка, их фигурировало до сорока. Это последнее учреждение, акционерное спекуляционное предприятие чистейшей пробы, было в некотором роде крысиным королём в сфере индустрии [31]; оно образовалось из нарастания множества других строительных, транспортных и промышленных предприятий, акции которых оно выпускало на берлинскую биржу и денежными делами которых оно заведовало. Общее число этих предприятий, поглощённых Квисторпским банком, было не менее двадцати девяти, с капиталом в 22 160 000.
В обеих немецких столицах строительные спекуляции поддерживались чрезвычайно быстрым возрастанием населения и недостатком в жилищах, но при этом конкуренция не вызывала уменьшения квартирной платы, до того все классы населения втянулись в игру à la hausse. По части рискованности строительных спекуляций Вена далеко ещё опережала Берлин, невзирая на то что в ней постройки обыкновенно отличались бо́льшим вкусом и большею прочностью, чем в Берлине. Хотя кризис в Вене начался с маклерских банков, но положение строительных банков впоследствии немало способствовало ухудшению болезни. Банки эти начали свои спекуляции с земельных участков, покупаемых для предполагавшихся построек. Конкуренция различных обществ между собою сделала то, что участки эти приобретались по непомерно высоким ценам от владельцев их и в то же время скупались банками в несообразно большом количестве. «Die deutsche Zeitung» в октябре 1873 г. высказывается об этом предмете так: «Участки для предполагаемых построек были уже по большей части оплачены слишком дорого, прежде чем они попали в руки строительных банков. В сфере учредительства успела образоваться особая отрасль промышленности, состоявшая в том, чтобы скупать недвижимую собственность в видах спекуляции. Каждая вновь возникающая компания должна была брать земельные участки, которые ей по общеупотребительному выражению „привешивали“ — по той цене, по какой продавцам вздумается их ей уступить, а там, как она справится с этими землями, это было уже её дело. Каждое такое вновь возникающее общество не имело другой цели, как обогащение своих учредителей; это была, в сущности, его единственная задача, а то, что при этом говорилось об устранении недостатка в жилищах, было не более, [368] как пустая болтовня. Недостаток в жилищах, или вернее вздорожание квартир, лишь усиливалось строительными компаниями, которые, с одной стороны, доводили цены на землю, а через это и на квартиры, до искусственной высоты, а с другой, — на место дешёвых жилищ, которые они ломали, строили дворцы за дворцами, как будто большинство венского населения принадлежало к счастливой касте миллионеров».
До 70-го года приблизительно эта строительская горячка ещё соблюдала некоторую меру. Существовало всего только два строительных общества; затем, к ним присоединилось третье и четвёртое, что ещё не представляло большой опасности. Но после того как состоялась изумительная подписка на французский пятимиллиардный заём, новые строительные банки стали целыми дюжинами вырастать один за другим как грибы, как будто вся сумма французской контрибуции долженствовала быть израсходована на постройки в Вене. Необузданность спекуляций земельными участками для построек приняла в Вене и Берлине неслыханные дотоле размеры. Многие общества даже вместо того чтобы застраивать эти участки, спекулировали просто на сами земли; они основывали новые, соперничающие банки, которым и навязывали свою земельную собственность, а эти последние, в свою очередь, зачастую не находили ничего лучшего, как основывать новые строительные банки и переуступать им те же самые земли, конечно с новой надбавкой в цене. Дело таким образом «распутывалось» быстрее и прибыльнее, чем если бы участки застраивались теми, кто их первоначально приобрёл. Так возникли, например, «строительное и торговое общество» и «общество городских построек». В лабиринте наименований, принятых разными строительными банками, даже многие биржевики путались; так, существовали «общество недвижимых имуществ» и «банк недвижимых имуществ», «строительное общество для предместий» и «строительное общество для города и предместий» и так далее.
Последствия этих страшных излишеств прежде всего сказались в невозможности продавать приобретённые участки, цена которых отнюдь не соответствовала существующим в настоящее время ценам на земли; затем и курсы на акции отдельных банков стали падать.
Ещё подробнее характеризуется это положение дел в газете «Die Schlesische Presse» за сентябрь 1873 года: «Деятельность всех этих строительных компаний сосредоточивалась преимущественно, а в большинстве их даже исключительно, на спекуляциях земельными участками. Без малейшего раздумья, с лихорадочной поспешностью, скупалось всё, что мало-мальски казалось подходящим для этого рода спекуляций. Более 11 000 десятин различных поземельных участков было куплено обществами в черте города и за городскою чертою по баснословным ценам. Поверхности, занимаемой [369] этими участками, было бы достаточно, чтобы настроить жилищ для населения, втрое большего, чем действительное население Вены. Между тем, рассчитывать на утроение населения, очевидным образом, невозможно ранее нескольких столетий. Правда, в последние годы население в этом городе возросло очень быстро, но этот прилив должен быть признан за явление ненормальное. Сумасшедшая страсть к учредительству, приготовления к всемирной выставке, работы по регулированию течения Дуная и по водоснабжению города, а также несколько других работ, носивших исключительный, временный характер, — всё это обусловило чрезмерный приток народа и имело своим последствием недостаток в жилищах; таким образом, плата за квартиры, а с нею вместе и цены на земли, значительно поднялись в гору. Эти-то условия, на постоянство которых в будущем невозможно было рассчитывать иначе как в припадке самого безумного ослепления, теперь существенно изменились. Цены за квартиры, правда, ещё удерживаются на той высоте, до которой довела их спекуляция, но долго это не может продолжаться, так как, естественным образом, с исчезновением причин, обусловливавших усиленный наплыв населения, то есть с окончанием работ, требовавших необычайного количества рабочих рук, с закрытием выставки, а также с наступлением последствий «периода крахов», и самый наплыв населения прекратился и даже перешёл в отлив. Нет ни малейшего сомнения в том, что через несколько месяцев население Вены значительно уменьшится против той цифры, на которой оно стояло ещё в начале текущего года. Уменьшение числа жителей, естественно, повлечёт за собой увеличение предложения недвижимой собственности для продажи. А это предложение проявится тем с большею силою и продолжительностью, чем быстрее шло усиление строительной деятельности за последние два года с целью удовлетворить временной потребности. Само собою разумеется, что вследствие этого возведение новых зданий должно будет в ближайшем будущем ограничиться весьма скромными размерами или вовсе приостановиться, пока с течением времени не наверстается вызванный предшествующими обстоятельствами отлив жителей, и нормальный прирост населения не сделается снова ощутителен. Такова перспектива, перед которою стоят строительные компании с своим громадным количеством закупленных земель. В наиболее благоприятном случае, предположив, что они вполне уплатили деньги за приобретённые ими участки, они могли бы спокойно выждать, пока снова не появится потребность в новых постройках: в ожидании этого, само собою разумеется, акционерам пришлось бы отложить всякую надежду на доход. Но даже и в этом случае оказалось бы возможным застраивать ежегодно из земель, принадлежащих обществам, никак не более 0,002; по этому расчёту понадобилось бы около пятисот лет для того, чтобы [370] доходность земель была восстановлена этим нормальным путём. Но о подобной строительной спекуляции, растянутой на целые столетия, нельзя бы было подумать даже и в том случае, если бы предположенное нами условие было налицо. Но в отношении и этого условия, то есть в отношении способа приобретения земель и уплаты за купленные участки, дело велось большинством компаний так, что спокойное выжидание для них немыслимо, и катастрофа сделалась неизбежной.
Большинство строительных обществ закупало больше земель, чем то позволяли наличные их средства. Этим грешили как те общества, которые действительно имели в своём распоряжении акционерный капитал, так и те многочисленные общества, капитал которых фигурировал больше на бумаге, то есть находился в руках банкиров и синдикатов, занимающихся финансовыми спекуляциями, а из этих рук его после бедствий, обрушившихся на биржу, не так-то легко было его высвободить. Из этого затруднения кое-как выпутывались, условливаясь уплачивать стоимость купленных участков по частям; в то время все ещё предавались обманчивой надежде, что со временем можно будет снова с выгодою сбыть эту землю. Но после того как для строительных спекуляций настал внезапный конец, большинство строительных обществ очутились в следующем безотрадном положении: денег у них для уплаты по частичным взносам за купленные земли не было, а достать деньги посредством кредита оказывалось, равным образом, невозможно. Образчиком того положения дел, которое из этого произошло, может служить тот факт, что тринадцать банков, которые сообща приобрели участки земли по течению Дуная, не в состоянии были сколотить совокупными средствами взнос в миллион гульденов, срок которому наступил.
Наиболее простым выходом для обществ, обременённых скупленными участками земли, было бы избавиться от этих участков, удержать которые за собою им всё равно невозможно, — продав их, хотя бы и в убыток себе. Но, как ни удобно представляется это средство с первого взгляда, применение его оказывается не так-то легко, если мы вспомним, по каким безобразно высоким ценам были куплены эти участки обществами. Фактически доказано, что средний размер этих цен вдесятеро превосходит ту сумму, по которой участки предлагались всего только немного лет тому назад, не находя себе покупщиков. При этом заметим мимоходом, что эти громадные цены отнюдь не доходили сполна до рук частных лиц, из которых состояло большинство продавцов. Обыкновенно значительная часть этих цен — большею частью половина или и того более — распределялось в виде магарыча между разными агентами, советами правлений, директорами и другими посредниками, причём, приличия ради, обыкновенно употреблялись [371] подставные лица, изображавшие из себя покупщиков, которые перепродавали обществу скупленные ими земли. Благодаря этому способу приобретения земель, при котором всякое лицо, запустившее руку в дело, — а таких рук было немало, — думало только о своём собственном обогащении, земли были приобретены строительными обществами по таким ценам, которые делали добровольную перепродажу их в другие руки почти невозможной уже потому, что по крайней мере три четверти заплаченной за них цены должны были при этом пропасть. К тому же поземельная собственность эта ещё обременена ипотеками или не уплаченными частичными взносами покупной её цены. К тому же, остаётся всё ещё неразрешённым вопросом — возможно ли будет найти, даже при значительно сбавленных ценах, охотников на эти участки, и притом в таком значительном количестве, чтобы размеры операций по продаже земель доставили сколько-нибудь заметное облегчение компаниям.
Не более утешительным является положение и тех старейших строительных банков, которые ограничивались одними спекуляциями на земельные участки — спекуляциями в высшей степени пагубными, как мы видели, и для самих обществ, — но застраховали приобретённые ими участки домами. Нужда в жилищах, проявившаяся спорадически, но весьма сильно, повлекла за собою за последние два года слишком быстрое развитие строительной деятельности, а эта последняя естественным образом, через обусловленный ею спрос, вызвала быстрое и значительное возрастание заработной платы и цен на материалы. Через это, понятным образом, стоимость построек поднялась гораздо выше обыкновенной нормы. Между тем, дома, выстроенные при таких усиленных расходах естественным образом, в настоящее время, когда заработная плата и цены на материал пали более, чем на тридцать процентов, не представляют и той стоимости, в которую обошлась их постройка; их или нельзя продавать вовсе, или же приходится продавать в убыток себе.
Ещё обширнее по размерам капитала, а также по размерам злоупотреблений, была спекуляция железными дорогами. В германской империи концессионирование государством акционерных обществ, за исключением железнодорожных обществ и ассигнационных банков, было отменено с 1870 г., но именно учреждение новых железных дорог послужило поводом к самому бесцеремонному надуванию публики и к самым вопиющим злоупотреблениям.
В прусской палате депутатов представителем Магдебурга Ласкером было доказано, что один из вожаков феодальной партии и основатель «Новой прусской газеты», тайный советник Вагнер, добыл себе концессию на померанскую центральную железную дорогу, впоследствии обанкротившуюся, и затем перепродал эту концессию за подобающее вознаграждение; далее [372] Ласкер доказывал, что даже представители самого знатного дворянства, например принц Бирон[32], выторговывали себе за концессию, выхлопотанную у министра торговли, отступное в виде акций на 100 000 талеров, и что князь Путбус[33] тоже принимал участие в этом торге железными дорогами. Эти разоблачения были сделаны ещё 7 февраля 1873 г., и по крайней мере частная публика могла бы воспользоваться ими как предостережением, чтобы заблаговременно вынуть свою голову из петли и переместить свои деньги в государственные фонды, но только крупные финансовые фирмы и учреждения воспользовались ими в этом смысле. Зато разоблачения Ласкера повлекли за собою назначение по повелению императора следственной комиссии, которая и представила свой отчёт парламенту 12 ноября 1873 г. В этом отчёте, обнимавшем историю возникновения двадцати шести железнодорожных обществ, показания Ласкера не только подтвердились, но и были приведены обвинения против многих других лиц и разоблачалось множество фактов ещё более вопиющего свойства. Так, было доказано, что требуемые законом удостоверения в том, что подписка состоялась и часть взносов по акциям уплачена представлялись неоднократно в подложном виде. «По единогласному показанию свидетелей, — говорится в отчёте, — значительная часть подписок на акции производилась в обмен на обратные расписки на соответствующие суммы или же за известное вознаграждение». К донесению приложен и экземпляр подобной обратной расписки.
Когда в 1847 г. французский министр Тест[34] был уличён в принятии взятки в 100 000 франков за выдачу концессии на горнозаводское предприятие, он был предан суду пэров и приговорён к трём годам тюремного заключения. Вся европейская пресса была полна негодования. Но тайный советник Вагнер[35] отделался гораздо дешевле. Следственная комиссия не удовольствовалась одним раскрытием зла. Она сделала ещё предложения, клонившиеся к коренной реформе железнодорожного законодательства. Основываясь на этих предложениях, министр торговли представил прусской палате депутатов в январе 1874 г. проект закона, который должен быть признан за значительный шаг вперёд в этом деле; в основании этого проекта лежит периодическое составление плана железных дорог и учреждение железнодорожного совета; в случае разногласия министра торговли с этим советом, дело передаётся на решение совета министров.
В Австро-Венгрии, где железнодорожные спекуляции производились чуть ли ещё не с большею дерзостью, торговля концессиями шла тем же чередом, и многие из фактов, добытых прусской комиссией, применимы и к Австрии. Мало того, оказалось, что даже управления существующих уже железных дорог заражены продажностью. Главный директор галицийской Карл-Лудвигской дороги, Офенгейм[36], а также его подчинённые, Циффер и Лисковец[37], [373] были арестованы за расхищение денег как на этой железной дороге, так и на Лемберг-Черновиц-Ясской дороге; при этом вышло наружу, на какие деньги сооружались миллионные дворцы в Вене.
Об успехах железнодорожного дела в Венгрии за 1868—1869 г. мы уже говорили. По железнодорожной справочной книге Игнаца-Кана[38], 1870 и 1871 гг. представляют эпоху сравнительного застоя в развитии железнодорожного дела в Австро-Венгрии, но с 1872 г. снова начинается довольно оживлённое движение в этой сфере. В западной половине империи было выдано концессий на пятнадцать линий, с общим протяжением в 207,5 миль; в Венгрии — на пять линий, с протяжением в 77,78 миль. Что развитие железнодорожного дела не приняло ещё больших размеров, это объясняется, главным образом, условиями денежного рынка, которые отвлекали дух предприимчивости от постройки железных дорог и сосредоточивали его на биржевой игре. Охлаждению охоты к железнодорожным предприятиям способствовали также известия об убытках, нанесённых отдельными предпринимателями, преимущественно в Венгрии, вследствие ненормальных условий заработной платы, а также экстренные требования, которые предъявлялись концессионерам различными органами государственной власти, преимущественно военным ведомством.
Железнодорожных акций и приоритетов в 1872 г. было выпущено, в общей сложности на номинальную стоимость в 137,8 миллионов гульденов; из этого числа было помещено путём публичной подписки 39,8 мил., а остальное количество акций было разобрано владельцами акций прежних выпусков и банками. Нельзя, однако же, отрицать, что одним из последствий менее быстрого развития железнодорожного дела было то, что большинство новых линий не обременяют государственное казначейство; с другой стороны, не надо забывать, что арльбергская дорога, галицийская железнодорожная сеть, продолжение рудольфской дороги, далматские железные дороги и венгерская сеть не могли бы быть окончены без поддержки правительства, и что потому для Австро-Венгрии было бы желательно, чтобы дух предприимчивости вновь обратился на железнодорожное дело. Из локомотивных железных дорог, на которые в 1872 г. были выданы концессии, девять были совсем новыми предприятиями, а одиннадцать представляли лишь продолжение существующих линий. Государственной помощью, в виде гарантии процентов, пользуется лишь одна из этих вновь концессионированных дорог; две из них суть государственные дороги, девять пользуются временным освобождением от налогов, а восемь обходятся без всякой поддержки со стороны государства.
В силу договоров, заключённых с Пруссией 21 мая касательно линий рейхенберг-гёрлицкой, йогерндорф-леобшюцкой и ольберсдорф-нейсской[39] [374] было решено сооружение новых соединительных линий с заграничными железными дорогами, затем 22 августа состоялась железнодорожная конвенция между Венгрией и Румынией, в силу которой вопрос о румынских соединительных линиях был разрешён по всем пунктам. Наконец в Богемии были выданы концессии на многие железные дороги, доходившие вплоть до границ государства и, кроме того, был поставлен вопрос о нескольких соединительных линиях с прусскими, саксонскими и баварскими железными дорогами.
Из мер, клонившихся к преобразованию железнодорожного дела, следует упомянуть о введении единообразной системы сигналов и о принятии новых правил для эксплуатации железных дорог, правил, почти совершенно совпадающих с существующими для железных дорог германской империи. Далее, закон 29 мая касательно исполнения постановлений об экспроприации в железнодорожном деле, закон 19 апреля касательно предоставления мест отслужившим свой срок унтер-офицерам, закон 6 июня касательно открытия дополнительных кредитов для субсидий железным дорогам за 1871 г., закон 15 мая об устройстве и содержании подвозных шоссейных дорог к железнодорожным станциям в герцогстве зальцбургском, наконец, статьи 10 и 12 венгерского закона о проведении нескольких дополнительных линий и постройке нескольких промышленных железных дорог за счёт государства.
Железнодорожные постройки дали в 1872 г. результат, который превзошёл на небольшую sfrac даже результат 1871 г., невзирая на то что этот последний год в австро-венгерском железнодорожном деле дал беспримерные дотоле результаты.
С окончанием 1871 г. в Австрии были открыты для публичного пользования до 977,195 миль, в Венгрии — до 586,812 миль, — следовательно, во всей монархии — до 1 564,007 миль; местных и уличных дорог в Австрии было на 4,964 мили, а в Венгрии — на 7,665 миль, в общей сложности — на 12,629 миль. Горных и промышленных дорог в Австрии было на 40,084 мили, в Венгрии — на 6,903 мили, в той и другой вместе — 46,984 миль. Следовательно, всего имелось на 1 623,62 мили дорог, открытых для эксплуатации.
В течение 1872 г. было открыто: дорог для обыкновенного сообщения — в Австрии на 152,178 миль и в Венгрии — 129,491 миль, в общей же сложности — на 280,669 миль; местных и уличных дорог в Венгрии — на 0,745 миль; горных и промышленных дорог в Австрии — на 4,447 миль, в Венгрии — на 0,199 миль, в той и другой вместе — на 4,646 миль. Всего, следовательно, было открыто в этом году железных дорог на 286,060 миль. Таким образом, этого года вся сеть железных дорог в монархии составляла длину [375] в 1895,221 миль. К этому надо ещё присовокупить, что строилось, или предполагалось к постройке, железных дорог в Австрии — на 390,658 миль и в Венгрии — на 200,231 милю.
Номинальная стоимость бумаг, выпущенных для целей железнодорожного дела, распределяется по годам следующим образом: в 1871 году — 305,20 миллионов гульденов, в 1872 г. — 251,11 миллионов гульденов, в 1873 г. (за первую четверть) 19,86 миллионов гульденов, в общей же сложности — 576,17 миллионов гульденов.
Но эта сумма не составляла и четвёртой части всех предприятий, созданных в Австро-Венгрии учредительской горячкой; общая сумма этих предприятий достигла по номинальной стоимости бумаг с 1 января 1871 года по 1 апреля 1873 г. 1963 миллионов гульденов. В те 576,17 миллионов гульденов, которые приходились на долю железнодорожных предприятий, включены расходы на добывание денег, а эти расходы, по расчёту «Neue Freie Presse», поглотили от двадцати пяти до тридцати пяти процентов, так что действительный размер вышеназванной суммы уменьшается до 400—430 миллионов гульденов. Куда уходили остальные 150 миллионов, об этом мы можем судить из статистических сведений об учредительских спекуляциях в железнодорожном деле, сведений, заимствуемых нами из «Deutsche Zeitung». Железнодорожное учредительство, говорит упомянутая газета, с 1866 г. держало отечественный денежный рынок всецело в своих руках. Не было ни одного финансиста, ни одного предпринимателя, которые не имели бы более или менее близкого касательства к этому делу. Некоторые из наших значительнейших банков были обязаны своим возникновением исключительно развитию железнодорожного дела в Австрии (австрийские железные дороги представляли в 1871 г. капитал в 1425 миллионов гульденов). Учредительство в железнодорожном деле неизменно придерживалось одного и того же шаблона: учредители, владельцы концессий, банки, посвящённые в тайны финансового дела, и строители дорог — всё это составляло одну клику, которая, располагая крупными капиталами, занималась только тем, что создавала на фондовой бирже то положение дел, которое было ей нужно, чтобы потом эксплуатировать это положение в свою пользу. Манёвры, связанные с этим, ежегодный выпуск по низкой цене нескольких сотен миллионов бумажных ценностей, которым с намерением предсказывали значительное повышение в будущем, — всё это способствовало расширению из года в год биржевой спекуляции и неизбежно должно было благоприятствовать биржевой игре.
Быстро наживаемые барыши, которые учредительство давало при выпуске железнодорожных акций, — это обогащение, сваливавшееся счастливцам с неба, оказывало соблазняющее влияние на всех и заражало страстью [376] учредительства и игры целые классы населения. Вначале лишь единичные личности, какие-нибудь прожившиеся в пух и прах представители исторического дворянства, отдавали свои гербы для прикрытия христиански-семитических носов и дли приманки мелких капиталов, но мало-помалу и представители наиболее влиятельных и уважаемых родов из самой высшей аристократии спустились из своих древних замков и замешались в толпе железнодорожных учредителей. Иногда это делалось с благим намерением придать предприятию своим участием в нём надёжную и правильную основу, но личности эти не обладали достаточной властью, чтобы парализовать развращающие влияния грюндерства, к тому же они лишь слишком часто руководились единственно желанием увеличить посредством рельсовых путей стоимость собственных земель.
Как и следовало ожидать, эти знатные господа вносили в «гешефт» весьма неполное понимание дела, вследствие чего они почти всегда служили лишь фирмою, под которою деньги выманивались у публики и выхлопатывались концессии. Железнодорожная горячка так усилилась в этих сферах общества, что почти сплошь всё дворянство целых провинций со всем своим добром втягивалось в учредительство и при этом большею частью подтверждало справедливость изречения Ласкера: «Когда дилетанты берутся за дело, то выходит обыкновенно ещё хуже, чем когда им орудуют аферисты по профессии».
Так как при постройке новейших дорог концессионеры и собственники банков большею частью шли рука об руку, то и знатные господа, примкнувшие к железнодорожному учредительству, были мало-помалу посвящены в тайны биржевой игры, и по пословице: «l’appetit vient en mengeant» — вскоре сделались ревностными учредителями банков и биржевыми игроками. Говоря это, мы разумеем не знаменитый результат голосования в палате господ по вопросу о выдаче ссуд бумажными ценностями, а те миллионы, которые были положены в один крупный банк целым рядом благородных потомков именитейших фамилий.
Сам по себе тот факт, что в среде аристократии, предназначенной для первенствующей политической роли, некоторые носители громких имён до того забывали своё достоинство, что не стыдились принимать участие в негодных предприятиях, — сам по себе этот факт, говорим мы, нисколько нас не огорчил бы, если бы последствия такого порядка вещей в Австрии не были крайне опасны.
В различных советах правлений железных дорог, построенных с 1866 г., в настоящее время заседают из представителей старого дворянства: 13 князей, 1 ландграф, 64 графа, 29 баронов и 41 простой дворянин. Параллельно с этим на креслах членов правления банков, [377] основанных с 1864 г. мы встречаем 1 герцога, 24 графа, 12 баронов и 4 простых дворянина, из которых большинство — те же самые личности, которые были включены и в вышеприведённый перечень; при этом необходимо заметить, что банки, о которых мы здесь говорим, отнюдь не посвящают свою деятельность ипотечному кредиту или какой-либо другой задаче, которая соприкасалась бы с интересами крупного землевладения. В то же время 1 князь, 16 графов, 6 баронов и два простых дворянина поспешили занять места членов совета при различных промышленных предприятиях, основанных в Вене, предприятиях, которые для этих господ не могли представлять никакого естественного интереса и в которые они не могли внести ни достаточного понимания дела, ни достаточных капиталов.
В сравнении с этим поголовным участием австрийского дворянства в учредительстве — участием, охватывающим также и провинции — единичные факты этого рода, встречающиеся в среде прусского старого дворянства, представляются совсем ничтожными.
В настоящее время, как слышно, австрийский министр торговли решился положить конец вопиющим злоупотреблениям, оградить достоинство государства и предоставить правосудию вступить в свои права, поэтому следует надеяться, что все виновные без лицеприятия будут привлечены к ответственности, но радость наша по поводу этого решения министра значительно умеряется при мысли о том длинном ряде в высшей степени влиятельных личностей, которые сильно компрометировали себя, хотя бы только упущениями, которые были сделаны ими в качестве членов, заседавших одновременно в трёх, четырёх советах различных учреждений; личности эти, конечно, не могут не трепетать перед последствиями, которыми им грозит энергичный контроль государства. Раз будет выяснено, в каких сферах коренится значительная часть злоупотреблений железнодорожного дела, то добытые при этом сведения не могут не действовать в высшей степени парализующим образом на тех, кто по долгу службы обязаны были бы содействовать устранению злоупотреблений в торговле.
Участие аристократии в модных учредительских спекуляциях, участие, ведущее своё начало от новых железнодорожных предприятий, не могло не иметь пагубных последствий в Австрии, где аристократия пользуется большим почётом; жажда богатства у народа, столь падкого на соблазн наслаждений и беспечной жизни, как австрийцы, должна была развиваться тем сильнее, чем безопаснее было наживать состояние за счёт других и в придачу за это получать ордена и чины. Это обстоятельство, в связи с слишком низкими курсами железнодорожных ценностей, выпущенных с 1865 на 1871 г., распространило биржевые спекуляции, а следовательно и биржевую игру, во всех слоях населения.
[378] Но так как для получения железнодорожной концессии нужны были не только деньги, но и личный кредит и влиятельность, и дело даже при этих условиях было сопряжено с значительными трудностями, то, само собою разумеется, не все алчущие денег и жаждущие предприятий могли подвизаться на благодарном поприще железнодорожного учредительства; вследствие этого многие набрасывались на другого рода предприятия, а так как тут, к сожалению, не было такого строгого государственного контроля, то спекуляции в этих сферах должны были развиться ещё шире, хотя и при учреждении банков ядром всего дела была нажива от учредительства и от выпуска бумаг.
Из этого произошел знаменитый «крах», который по крайней мере имел то хорошее последствие, что банки, вызванные учредительской горячкой, закончили своё существование, между тем как многие из наших чахоточных железнодорожных предприятий до сих пор сидят у нас на шее.
Было ещё одно важное зло, которое повлекли за собою новейшие железнодорожные предприятия, помимо бегло указанного нами выше нравственного разложения, постигшего высшие классы общества; зло это состояло в том, что учредители и главные подрядчики, после того как постройка была окончена, занимали места и в правлениях уже открытых для эксплуатации железных дорог. Эти господа знали очень хорошо, что созданная ими железная дорога уже с самого начала, благодаря страшному вздорожанию капитала, представляла собою предприятие вполне несостоятельное, но для них при основании предприятия дело было не в доходности дороги, а в том, чтобы сунуть себе в карман прибыль от выпуска акций и крупные магарычи от подряда; теперь же они, лишь из политичных соображений и формы ради, сохраняли связь с делом, в котором они почти или вовсе не были заинтересованы. Самое большее, если они в качестве членов правления проявляли свою деятельность и заботливость тем, что ввиду скудных доходов с дороги старались поурезать расходы эксплуатации всюду, где только могли, и делали это не только в ущерб служащим, но и к серьёзному вреду публики.
От лиц, стоящих во главе эксплуатации дороги, так же как от высших и низших членов служебного персонала, не может укрыться плохое положение предприятия, и последствием этого бывает то, что всякая охота к делу и всякая добросовестность в отношении к нему пропадают. В скором времени и все служащие начинают относиться к своим обязанностям так же, как и чины правления; всё дело переходит в комедию, которая продолжает разыгрываться в рамках, указанных ей инструкцией, но в которой каждый из участников норовит по возможности сократить или употребить во зло свою роль. Об усердии и о добросовестности в исполнении долга тут так же мало может быть речи, как и об уважении к высшему [379] начальству, проделки которого составляют обычную тему разговора между подчинёнными.
Эти высшие руководители, как мы уже намекали выше, нередко пользовались случаем проводить тракт железной дороги в таком направлении, которое захватывало собственные их поместья, иногда нарочно приобретавшиеся незадолго перед тем с благоразумною предусмотрительностью; при этом, само собою разумеется, не принималось в соображение, насколько такое направление удлиняет линию и насколько оно выгодно для самого предприятия или для страны.
Тем, которым ввиду возбуждённого вопроса об усилении государственного контроля подобные обвинения кажутся преувеличенными и которые недостаточно оценивают влияние, приобретённое кликою учредителей через союз с значительною частью дворянства не только в стране, но и в правительственных сферах, мы напомним один только факт: тот тон, в котором около года тому назад клики заговорили с министром торговли. То не была речь единичных зазнавшихся личностей — то был голос многочисленной могущественной партии. Так заканчивает свою характеристику «Deutsche Zeitung».
В довершение всего оказалось из следствия, произведённого над советом правления елизаветинской западной дороги, что правления многих железных дорог, вместо того чтобы помещать надёжным образом кассовые запасы предприятия, употребляют эти запасы для репортных операций на бирже, и при этом барыш, получающийся сверх обычных процентов, прячут себе в карман, а убытки, каковые оказались после того, как многие из их кредиторов во время кризиса обанкротились вследствие падения курсов на купленные ими бумаги, навязывают акционерам, как скоро сами они не в состоянии покрыть эти убытки.
Ещё гораздо большие размеры, чем в Германии и Австрии, приняли железнодорожные спекуляции в Соединённых Штатах. Там ещё бессовестнее эксплуатировали легковерие и наивность публики, и там одной этой причины было достаточно, чтобы вызвать кризис в такое время, когда банки и торговля не провинились никакою спекуляционною опрометчивостью.
Каждого, кто заглядывал в американские железнодорожные отчёты за последние двадцать лет, не мог не приводить в изумление тот факт, что протяжение железнодорожных линий в Соединённых Штатах почти равнялось протяжению линий европейских. Невзирая на то что в Европе деятельность по постройке железных дорог имела самый напряжённый характер, в особенности в Германии, Австрии, России и Швейцарии, — в Америке предприятия этого рода по окончании междоусобной войны приняли такие необычайно грандиозные размеры, что Европа до сих пор всё ещё не в состоянии была [380] опередить Америку в этом отношении. Пропорционально с цифрою населения, которая в северной Америке достигает 40 миллионов, а в Европе — 260 миллионов, Северная Америка имеет по крайней мере впятеро более миль железнодорожных линий, чем Европа. По расчёту Бартера, напечатанному в лондонской статистической газете, общая длина железнодорожных линий в Европе составляла в 1865 г. 42 000 английских миль; для Северной же Америки она в 1864 г. составляла 33 860 миль. По новейшим отчётам, как уже было сказано выше, общая длина линий, оконченных в Соединённых Штатах в настоящее время, полагается в 60 000 английских миль. Но допустим, что в эту цифру вкралось некоторое преувеличение и что она обнимает не только оконченные, но и недостроенные железные дороги. Примем для большей верности, только 50 000 миль, всё же выходит, что железнодорожные предприятия в Америке поглотили, невзирая на господствующую там дешевизну построек, колоссальный капитал. Стоимость проведения железных дорог в Соединённых Штатах бывает, понятным образом, весьма различна, так как на западе, поскольку линии захватывают государственные земли, последние уступаются компаниям даром, и при этом ещё дарятся полосы земли по обе стороны полотна; частная поземельная собственность в этих местах тоже ещё очень дёшева, между тем как на востоке цены на землю равняются европейским. По одному давнишнему, не совсем надёжному расчёту, средняя стоимость постройки железных дорог в Америке полагалась в 35 000 долларов за английскую милю. Бартер полагает наивысший размер этой стоимости в 7000 ф. ст., следовательно, почти наравне с вышеприведённой цифрой, а наивысший размер — в 15 000 ф. ст. Для того чтобы с точностью вывести среднюю цифру, необходимо было бы знать протяжение и стоимость каждой отдельной линии, а потому мы не имеем возможности сделать в этом отношении совершенно правильный расчёт. Во всяком случае, если мы положим, что американские железные дороги обходились в 50 000 талеров с мили, то цифра эта будет скорее ниже, чем выше действительной. Но даже и при этой низкой оценке мы получаем чудовищный капитал 2 500 000 000 талеров, ушедший на постройку железных дорог. Около 35 этого капитала, другими словами, около 1 500 000 000 талеров было израсходовано в последние пятнадцать лет; из этой цифры 1 000 000 000 талеров приходится на долю железнодорожных облигаций. Что эта колоссальная сумма, к которой ещё надо присоединить 2500 миллионов долларов государственного долга, сделанного во время междоусобной войны, не могла быть целиком собрана в Америке — это явствует само собою. Уже в 1857 г. немецкий капитал, пристроенный в Америке, оценивался в несколько сот миллионов талеров. Во время междоусобной войны помещение немецких денег в американских бумагах ещё значительно [381] усиливается, так как в Германии держались относительно исхода войны другого мнения, чем в Англии и были твёрдо уверены в том, что север выйдет победителем. В особенности частная публика, делавшая дела через посредство франкфуртской биржи, поместила значительные суммы в облигациях союзного правительства и таким образом в короткий срок были нажиты целые миллионы. Когда по окончании войны начался выкуп облигаций и курс последних значительно поднялся, то публика стала по преимуществу накидываться на более дешевые железнодорожные приоритеты, пока наконец не пришла к открытию, что американская приоритетная акция — не то, что европейская, потому что акционерный капитал там назначается слишком низко.
Мы полагаем, что последний железнодорожный кризис отобьёт наконец охоту у наших капиталистов пристраивать свои деньги в американских приоритетах, и что они отдадут предпочтение более надёжным, хотя и приносящим меньшие проценты германским и австрийским облигациям. Чтобы убедиться в справедливости этого взгляда с точки зрения общих экономических принципов, достаточно вникнуть в то влияние, которое развитие огромной американской сети железных дорог оказало на Европу и в особенности на Германию.
В Соединённых Штатах живёт в настоящее время около восьми миллионов немцев, из которых, быть может, половина сохраняет ещё связь с немецкой культурой и около миллиона имеют ещё родных в Германии. Эти эмигранты, независимо от того, везло им или не везло на новой их родине, действовали в течение длинного ряда годов как самые ревностные эмиграционные агенты теми радужными красками, в которых они описывали порядки Нового Света. Во многих случаях они даже высылали своим близким, оставшимся в Европе, деньги на путевые издержки; по крайней мере этому обстоятельству приписывают размеры, которые приняла эмиграция ирландских выходцев, — размеры, напоминающие переселение народов.
В последнее время к этому присоединились и другие обстоятельства, усилившие ещё более эмиграционное движение: политические условия стали гнать многих немцев за океан. До постройки железных дорог, заселение Америки эмигрантами происходило по тому же закону, по какому в древности совершалась колонизация Европы и береговых стран Африки: колонисты сначала расселялись вдоль морского берега, а затем поднимались вверх по течению рек. Тут само свойство почвы, в особенности в долинах, полагало колонизации известные пределы; её задержало также неустройство путей сообщения, затруднявшее перевозку продуктов. Но с проведением железных дорог и с устройством правильных пароходных сообщений между Европой и Америкой не только облегчилось личное перемещение и доставка американских продуктов на европейские рынки, но и сама колонизация [382] приняла совсем иное направление. Железные дороги, по мере того как они проникли на запад, становились новыми проводниками колонизации. Подобно тому, как кровь движется по артериям, так и людская волна из восточных штатов и из германского севера Европы направляется по рельсовым путям, возделывая земли по обе стороны железнодорожного полотна и сооружая даже города за сотни миль от границ культурного мира.
Земля, лежащая в стороне от этой сети западных железных дорог, остаётся пока ещё без употребления, но каждая усадьба, каждая деревушка, стоящая у железной дороги, служит ядром, от которого во все стороны расходятся новые поселения. Это притягательная сила рельсовых путей, возрастающая в геометрической прогрессии, увеличивается ещё стараниями железнодорожных компаний извлечь выгоду из подаренных им земель и дешёвою ценою, по которой компании до сих пор ещё переуступают эти земли; цена эта всё ещё во многих случаях не превышает нескольких долларов за десятину.
Все эти побуждения к эмиграции, непрерывно возрастающие как количественно, так и качественно, не могут не отзываться всё более и более вредным образом на Германии. При этом надо заметить, что эмиграция отнимает у родины не столько простых чернорабочих, которым обыкновенно не достаёт средств для переселения, сколько таких рабочих, которые обладают большею или меньшею техническою подготовкою и представляют собою более достаточный класс населения. Ежегодно целые тысячи отличных рабочих и несколько миллионов капитала уходят из Германии; обстоятельство это не может не наносить весьма ощутительного вреда промышленности, которую оно лишает как производительных сил, так и потребителей.
Неужели мы сами ещё будем способствовать усилению этого явления и налагать на самих себя руки, рискуя своими капиталами для постройки железных дорог, наносящих нам наверняка такой вред, между тем как выгода от их облигаций остаётся весьма сомнительною [40]?
[383] Взгляд этот, правда, есть вывод из опыта, проделанного нами лишь в последние годы. По счастью, немецкая публика начала делаться осторожнее как раз в то время, когда в Америке стали осуществляться наиболее рискованные проекты, которые привели к кризису, разразившемуся в Нью-Йорке. В течение многих лет уже пред этим по германским, английским и швейцарским биржам рыскали американские агенты, предлагавшие железнодорожные облигации по самым дешёвым ценам. В этом отношении Франкфурт оказал особенную услугу немецким и швейцарским капиталистам не только тою осторожностью, с которою он, верный своей традиции, относился вообще к бумажным ценностям, представляющим промышленные предприятия, но и своим специальным знакомством с условиями [384] американского фондового рынка, — знакомством, которое уже в течение многих годов тщательно поддерживается несколькими наиболее выдающимися фирмами и уже во время американской междоусобной войны дало много полезных результатов.
Таким образом, южно-германский и швейцарский денежные рынки остались почти нетронутыми новейшими проектами, но зато в северной Германии весьма значительные суммы были пристроены в северо-американских железнодорожных облигациях. Но должно полагать, что смысл последнего времени сделает нашу публику умнее на следующее десятилетие. В особенности не мешает ей запомнить, что она отнюдь не должна доверяться никаким агентам, хотя бы они носили немецкие фамилии, а должна обращаться к солидным фирмам, с давних пор занимающимся торговлею американскими фондами.
Спекуляции железнодорожными постройками в Америке достигли таких размеров, которые не могли не навести на раздумье даже наименее осмотрительных капиталистов. Кто не помнит, как долго никто не верил в скорое окончание железной дороги к Тихому Океану. Из неожиданно быстрого и благополучного окончания этого предприятия компания, затеявшая его, сумела с очень тонким расчётом извлечь себе выгоду: так, между прочими манёврами она пригласила двух немецких писателей туристов проехаться на её счёт по новооткрытой дороге, с тем чтобы они впоследствии в статьях и публичных лекциях обратили внимание публики не только на саму дорогу, но и, главным образом, на земли, лежащие по обе её стороны. Дело в том, что главным условием успеха этой дороги была значительная даровая уступка земель, сделанная компании правительством Соединённых Штатов; компания получила, таким образом, в свою собственность полосу земли, шириною, если не ошибаемся, в одну английскую милю, простиравшуюся по обе стороны дороги по всему её протяжению. С тех пор приступили к постройке двух соперничающих линий — южной дороги (South-Pacific), идущей к Тихому Океану через Техас, Новую Мексику и Калифорнию, — и северной дороги (North-Pacific), которая через озёра должна выйти на Орегон. Эта последняя линия предпринята фирмой Джей, Кук и Ко[41].
Как эти два предприятия, так и многие другие железные дороги новейшего происхождения получили в дар от союзного правительства полосы земли, идущие по обе стороны железнодорожного полотна по всему их протяжению. Так как главнейшее железнодорожное условие этих предприятий состоит в том, чтобы быстро найти покупщиков, то есть колонистов для подаренных им земель, то агенты уже в течение многих лет объезжают Германию и Швейцарию с целью заманивать поселенцев. Иные компании придерживаются одного какого-нибудь центрального пункта и отсюда [385] организуют целую сеть агентур, так что даже прусское правительство увидело себя вынужденным запретить сельским учителям брать на себя роль таких агентов. В Швейцарии один железнодорожный агент отважился даже предложить в дар союзному правительству 80 000 десятин земли, лежащих в Флориде при железной дороге, которая соединяет атлантический океан с мексиканским заливом; единственным условием, которое при этом ставилось швейцарскому правительству, было, — чтобы оно направляло эмиграцию в эту сторону. Но правительство не попалось на удочку.
Но, помимо этих махинаций, наносящих вред только тем странам, из которых выманиваются эмигранты, многие из новейших американских предприятий отличались такою финансовою непрочностью, что аферы нашего дельца Струсберга представляются в сравнении с ними просто ученическими шалостями. Так, сообщают, что та фирма, которая своим падением подала сигнал к нью-йоркскому кризису, затеяла постройку северной железной дороги к Тихому Океану — дороги, имеющей по крайней мере пятьсот немецких миль в протяжении, с основным капиталом, не превышавшим 2 миллионов долларов, из которых не более 10% были налицо. Следовательно, вся постройка долженствовала быть присуждена на счёт облигаций, которых уже было выпущено на 25 миллионов долларов по 7%. Горе тем капиталистам, которые, не осведомившись о размерах акционерного капитала, попадали в ловушку. Дорога эта может давать доход не ранее как лет через 50, когда вся земля по её протяжению будет распродана и возделана, — до тех пор капитал, всаженный в неё, может считаться пропавшим.
Из Нью-Йорка один соотечественник уведомляет нас, что дорога из Сент-Джозефа в Денвер-Сити, постройка которой, благодаря стараниям строителей, обошлась более, чем в 12 миллионов долларов, до сих пор ещё не отстроена и не открыта для движения. К постройке этой дороги приступили с 1400 долларами наличных подписных денег.
Главным обстоятельством, которым пользовалась спекуляция, раздувая его для своих целей, было то, что дорога к Тихому Океану, идущая на Сан-Франциско, была окончена за три года до срока, назначенного законом; при этом называли целый ряд личностей, из которых каждая нажила миллионы этой спекуляцией. Вследствие этого конгресс с 1868 и 1869 гг. осаждался целым полчищем авантюристов, которые надеялись выклянчить для своих железнодорожных проектов даровую уступку государственных земель и заручиться подписями членов конгресса для своих акций.
Раз даровая уступка государственных земель была выхлопотана, прожектёры обращались к общинам и графствам, тоже выпрашивая у них бесплатно земли и предлагая им свои акции в обмен на доставку [386] строительного материала и подвод. Раздобывшись этими заручными картами и кое-какою, нередко чисто фиктивною подпискою, принимались обрабатывать денежный рынок и вели это дело так искусно, что успевали пристроить даже между опытными американцами, нелегко попадающимися в ловушку, достаточное число облигаций, чтобы можно было приступить к осуществлению предприятия. Раз дело было начато, в случае оно останавливалось, потому ли, что расходы по постройке были рассчитаны в смете слишком низко, потому ли, что многие из подписавших не взносили подписных денег, лица, принявшие своими капиталами участие в предприятии, считали своим долгом приплачивать недостающие суммы, хотя им, быть может, выгоднее бы было махнуть рукою на первые свои взносы. Примеры подобного рода бывали в Европе, а именно в Швейцарии, при проведении итальянской линии.
Другие страны мало или вовсе не были причастны к причинам, создавшим кризис, хотя последствия его отозвались и на них. Франция слишком много пострадала от последствий войны, чтобы в ней могли появиться эксцессы спекуляции; в Англии было ещё свежо воспоминание о панике 1866 г., и под влиянием этого воспоминания торговля удерживалась на пути правильного развития. К тому же ни в одной из этих стран частная публика, а и подавно провинции, не принимают такого деятельного участия в биржевых аферах, как в Германии и Австрии. Между тем, буря, которая пронеслась над Европой в 1873 г., опрокидывая сначала капиталистов, а потом и рабочих, была вначале исключительно, а потом — преимущественно биржевым кризисом. В особенности сильное участие частной публики в операциях с биржевыми разностями значительно способствовало в Австрии заострению кризиса и породило те страшно гибельные последствия, которыми он долго ещё отзывался на экономической жизни страны. Все те явления, которые замечались во время предшествующих кризисов, повторились и теперь, отчасти в усиленной степени. Сообразно с духом биржевой игры, как раз самые рискованные предприятия, так называемые игровые бумаги, пользовались наибольшею популярностью, так как они представляли наиболее вероятий к повышению и понижению, следовательно, — и к значительным разностям курсов.
В Вене немало также способствовала возбуждению игорной страсти ежедневно происходившая ликвидация. То было какое-то опьянение, овладевшее публикой, как во время тюльпаномании или безумий улицы Кенкампуа и Ченж-Элли.
В этой общей погоне за биржевой наживой банки, в особенности новые учреждения этого рода, были главными руководителями и подстрекателями. Почти все венские банки, без исключения, занимались биржевою игрою и через это увеличивали свои дивиденды. Правления многих обществ, [387] вместо того чтобы заботиться о безопасном помещении денег, из которых нарастали дивиденды, например, помещать их в векселя, употребляли их для репортных операций на бирже. Но неизменно главную роль при этом играли акции вновь основываемых обществ, так как они были подвержены наибольшим колебаниям и давали, следовательно, наибольшую разность. Само собою разумеется, масса публики не имела понятия о том способе, которым возникали многие общества, и не подозревали, что взносы по акциям иных из этих обществ были чисто фиктивные.
При таком настроении публики, легковерие которой шло рука об руку с её постоянно возрастающею жаждою наживы, было вполне естественно, что и теперь, так же как и в прежние времена, самые фантастичные проекты находили людей, готовых принять участие в их осуществлении. Чтобы составить себе надлежащее понятие о тех западнях, которые грозят публике, не говоря уже о вышеупомянутых преступных проделках, необходимо иметь в виду обстоятельство, на важность которого мы уже не раз указывали. Личности, живущие в местностях, где есть биржа, благодаря быстроте, с которой они могут получать известия и эксплуатировать эти известия в свою пользу, имеют уже этим одним преимущество перед жителями провинций; кроме того, в таких местностях люди, смолоду освоившиеся с биржевою премудростью, посвящённые во все её тайны, а также финансовые тузы, имеют громадное преимущество перед новичками, перед тёмными людьми и перед мелкою сошкой; таким образом, на бирже тузы всегда обирают мелкую сошку, а публика провинций во всех случаях оказывается дойною коровою.
Как мы уже упоминали в другом месте, при необычайном падении курсов провинциальная публика неизбежно становится жертвою спекулянтов, орудующих в биржевых центрах, так как при отдалённости её местожительства, сколько бы телеграф ни способствовал уменьшению расстояний, очень легко довести до панического страха. Такой же страх всегда эксплуатируется крупными спекулянтами, которые имеют возможность первыми обозреть положение дел. Предположим, например, что курсы спекулятивных бумаг к заключению биржи необычайно падают вследствие полученного неблагоприятного известия: тотчас же провинциальные капиталисты шлют своим уполномоченным в биржевом центре инструкцию продать эти бумаги по последнему курсу. Если на следующий день известие подтверждается, то курсы продолжают падать и оказываются ниже цены, назначенной из провинции для продажи бумаг; уполномоченный, таким образом, не может исполнить возложенного на него поручения. Капиталист, который получает о том уведомление по телеграфу или письменно, приходит в смятение и шлёт приказание продать бумаги по какой бы то ни было цене. Вследствие целой массы приказаний этого рода, которые приходят из провинций на следующий [388] день, курсы круто падают и на бирже разражается паника, вследствие которой и мелкие биржевые маклеры и спекулянты теряют голову и начинают сбывать свои ценности как попало. Этою-то минутою биржевые тузы пользуются, чтобы покупать; большею частью уже на следующий день курсы снова поправляются, и мелкая сошка в провинции убеждается, что попала впросак. Большею частью такие паники происходят во время тревожного положения дел в политическом мире или же во время экономических кризисов. Но это не более как один из множества способов эксплуатировать публику. Самым излюбленным и обычным способом остаётся ажиотаж посредством выпуска облигаций или акций государственных займов, или промышленных и торговых предприятий. Какие проделки пускаются в ход при учреждении последних, об этом можно составить приблизительное понятие по тем манёврам, к которым прибегают даже при заключении совершенно солидных государственных займов. В декабре 1873 г. в «Deutsche Zeitung» было помещено описание техники, употребительной при этих подписках; описание это вышло из-под пера одного из посвящённых в таинства биржевой науки, и, хотя оно представляет дело с теневой стороны, тем не менее оно изобличает близкое знакомство со всей процедурой, так что мы не можем отказать себе в удовольствии его привести: «Существуют три аппарата, которые должны дружно действовать при каждой подписке, происходящей по всем правилам искусства: банковый аппарат, биржевой аппарат и публицистический аппарат. Первый состоит из пишущей и считающей армий — учреждений, заведующих выпуском бумаг, — из бухгалтеров, контролёров, кассиров и так далее. Все эти лица необходимы, но особенной важности не имеют, так как функция их в этой специальной операции чисто механическая. Руководителем всего дела является глава банкирского дома. С ним сносится представитель стороны, нуждающейся в деньгах, с ним договариваются о размерах вознаграждения за доставление денег, о сроках выпусков и тому подобном. Но вот, всё это уже улажено и сформировано в контрактном условии. Сострадательные банки выговорили себе комиссионное вознаграждение в два процента, что при займе в 150 миллионов составит три миллиона, а при займе в 75 миллионов — полтора миллиона гульденов. Добавочные два процента, то есть ещё три миллиона в первом случае и полтора миллиона во втором, очищаются в пользу эмитирующих учреждений, от разности между тем курсом, по которому принимаются облигации банками, и тем курсом, по которому они выпускаются ими. Это значит, что на каждые сто гульденов венгерского, например, займа, венгерское правительство получает только 85,5 гульденов, между тем как банки, выпускающие облигации этого займа, требуют и получают с публики, подписывающейся на заём 87,5 гульд. Следовательно, при самом выпуске займа получается банками шесть [389] миллионов за 150-миллионный заём, и три миллиона за заём вдвое меньший. Сумма эта составляет законный барыш фирм, заведующих выпуском облигаций займа, и они получают эти деньги недаром, так как они гарантируют успех займа своим собственным кредитом, обеспечивают займу, в лице своих обычных клиентов, значительное число подписчиков и берут на себя риск в том случае, если бы подписка не удалась. Во всяком случае риск этот не одинаков для всех участников заёмной операции.
Когда такие финансовые звёзды первой величины, как Ротшильд, или Вадианер[42] вступают в связь с каким-нибудь банком, то они обыкновенно выступают всесильными властителями биржи, им достаётся львиная доля от барышей, между тем как банки несут на себе всю тягость предприятия. И в случае подписка на заём не удаётся, то можно быть уверенным, что не разошедшиеся в публике бумаги остаются на шее не у князей биржи, а у императорско-королевских банков; так случилось, чтоб не ходить далеко за примерами, с пятнадцатью миллионами акций тейсской[43] железной дороги, которые четыре года обременяли собою банк, прежде чем последнему удалось сбыть их с рук. Нет непременной надобности в заключении львиных договоров между банковыми учреждениями и финансовыми звёздами, хотя такие договоры и заключаются зачастую, но и без этого банки всегда стоят в невыгодном положении по отношению к финансовым тузам, вступающим с ними в связь. Последние извлекают из операции тройную прибыль: во-первых, в качестве компаньонов предприятия, во-вторых, в качестве акционеров банка, акции которого, вслед за распространением известия, что банк участвует в заключении займа, поднимаются в цене, наконец, в-третьих, в качестве спекулянтов, так как, имея возможность узнать раньше публики о заключении сделки по займу, они очень хорошо умеют извлекать выгоду из своего знания этой тайны, скупая заранее акции банка, с которым вступили в союз. Таким образом, тягости и прибыли предприятия не поровну распределены между участниками предприятия, но тем не менее все они вместе взятые получают недурной магарыч, из-за которого стоит похлопотать.
Но в чём же состоит процедура выпуска займа в публику? Прежде всего следует внимательно присмотреться к настроению денежного рынка и, где обстоятельства того требуют, с своей стороны, повлиять малую толику на это настроение. Осторожно испытует великий авгур повышение и понижение биржевых волн. Это как раз та пора, когда в публику проникают противоречивые известия о предстоящем выпуске. То проносится слух, что выпуск произойдёт в январе будущего года, то указывают на вторую половину декабря. Вдруг лондонская биржа решает понизить процент банкового дисконта. Это означает, что барометр стал на «ясно»; великий авгур [390] решает, что теперь как раз самое время и биржевой аппарат пускается в ход. Прежде всего, нужно произвести повышение акций союзного банкового учреждения; это необходимо, во-первых, потому что такое повышение подзадоривает к подписке, а во-вторых, потому что это выгодно для финансовых тузов; итак, на первом плане стоит гешефт и на втором — тоже гешефт. Само собою разумеется, при этом подстраивается соответствующее повышение и в курсе выпускаемых бумаг, потому что хотя на месте подписки такой манёвр и не оказывает действия, но он полезен тем, что о повышении можно телеграфировать в другие места. Для всего этого служит биржевой аппарат, который приводится в действие или посредством так называемого „синдикатного участия“, или же, что теперь более входит в употребление, просто с помощью известной суммы денег. Наиболее влиятельным из биржевиков выдаётся письменное обещание предоставить им известное число бумаг, подлежащих выпуску, по тому курсу, по которому они будут выпущены. И чтобы не оставить никакого сомнения относительно значения этого документа, в него обыкновенно включается параграф, гарантирующий его владельцу известный размер прибыли на каждую из облигаций, которые он получит. Таким образом создаётся на бирже целая организация, которая гонит вверх курс выпускаемой бумаги или, что в сущности одно и то же, для предположенного эффекта кричит про них и тем предуготовливает им повышение. К числу задач биржевого аппарата относится также вышибание фитиля из рук враждебной партии, ведущей контрмину. Делается это так: когда враждебная партия зашла в продаже бумаг слишком далеко, тогда фирмы, заведующие выпуском этих бумаг, объявляют, что подписка превысила требующуюся сумму. Бумаги затем остаются преспокойно лежать в кассе учреждения, производящего выпуск, а те, которые продавали à blanc видят себя вынужденными для покрытия своих обязательств покупать во что бы то ни стало. Но, само собою разумеется, такая операция может быть произведена лишь по истечении срока, назначенного для подписки.
Прежде чем откроется подписка, необходимо ещё привести в действие публицистический аппарат. Почти все большие банки имеют каждый своего публицистического агента, второстепенные банки обходятся с одним коллективным агентом. Обязанность этого агента крайне трудная и требует столько же усердия, сколько и терпения; он при выпуске бумаг играет ту же роль, какую играют вербовщики голосов при политических выборах. Справедливость требует сказать, что многотрудная задача этого писца состоит не в том, чтобы убеждать журналистов в чрезвычайной прибыльности данной финансовой операции, а в том, чтобы уклоняться от навязчивости господ, требующих непременно доказательств, которые и их тоже могли бы убедить. Благодаря «роскошному расцвету экономической [391] деятельности» за последнее время или, вернее, благодаря последствиям этого «роскошного расцвета», политико-экономическая реклама может в наши дни лишь с большею скромностью приёмов обделывать свои делишки. Но она их всё-таки ещё обделывает, и мы можем в некоторых газетах прочесть утешительное известие о том, что облигации венгерского займа покупаются в Лондоне с премией в 1,5 процента. Но этим отнюдь не исчерпывается деятельность публицистического аппарата; он даже и в наши дни может ещё похваляться более блистательными подвигами. Он отнюдь не ограничивается местною только деятельностью и работает с телеграфическою быстротою и во внешнем направлении».
Так, например, успеху венгерского займа заключённого к концу 1873 г. на берлинской и лондонской биржах, немало способствовало распространённое по телеграфу известие, будто германский имперский инвалидный фонд намерен принять участие на восемь миллионов талеров в подписке на этот заём. Когда позднее известие это оказалось ложным, заём уже состоялся.
Даже после того как разразился кризис, не было недостатка в личностях, которые отстаивали полезность легкомысленных предприятий. Что касается действительно полезных начинаний, встречающихся между новейшими предприятиями, то мы и сами не намерены на них нападать. Но не в них дело. Осенью 1873 г. в «Венгерском Ллойде» один корреспондент из Северной Германии пытался доказать, что учредители по профессии были не совсем бесполезны для народного благосостояния, так как они оберегали людей, любящих помещать свои деньги за высокие проценты в ненадёжные предприятия, от грабительских заграничных посягательств на их кошелёк. Автор этой статьи рассуждает следующим образом: «Сорок лет тому назад испанцы представляли всем желающим случай пристроить свой капитал за высокие проценты. После того как этим способом было ухлопано много немецких миллионов, настала очередь американских займов отдельных штатов; печальный конец этих займов известен. Затем настал период железнодорожных спекуляций 1873 г.; за этим периодом последовал другой, в течение которого всевозможные заграничные бумаги пользовались большою популярностью; сегодня турки, завтра бразильцы, послезавтра египтяне или туземцы, а то подчас даже японцы и мексиканцы находили в Германии немало охотников брать их бумаги; наконец дошла очередь до румынских займов и до американских приоритетов, которые сулили доход в 10 процентов. Из этого можно убедиться, что во все времена не было недостатка в людях, готовых выбрасывать свои деньги в окно из желания получать за них высокие проценты. После 1870—1871 г. внезапно наступившая безопасность мира привлекла на рынок все накопившиеся капиталы; при этом уплаты, произведённые по нескольким займам, освободили [392] значительные суммы денег; наконец, капитал, ищущий помещений был ещё увеличен притоком французских пяти миллиардов; при этих обстоятельствах только учредительству обязаны мы, что деньги остались в стране. Если бы вновь основываемые предприятия не удерживали деньги дома приманкою высоких барышей, мы, наверное, навязали бы себе на шею на несколько миллионов долларов негодных американских приоритетов, и люди, которые теперь потеряли часть своих денег в таких предприятиях, потеряли бы их сполна на американских приоритетах и тому подобном бумажном хламе; не сберегли бы они их ни в каком случае. Между тем, всякий сознается, что если для отдельного лица и безразлично, теряет ли он свои деньги на тех или на других бумагах, для общего благосостояния нации весьма важно, что эти миллионы не ушли за границу, а остались в стране. Из этого явствует, что учредительство не совсем такое беспримерное зло, каким его считают». На эту аргументацию следует возразить, что именно благодаря этой учредительской горячке, развившейся внутри страны, число людей, готовых бросать свои деньги в окно в надежде на высокие проценты удесятерилось, и что вследствие этого вместо сотен миллионов на этот раз были потеряны тысячи миллионов, и при этом произошло крутое перемещение капиталов, последствия которого были столь же пагубны, как если бы потерянные деньги ушли за границу.
Уже в сентябре 1872 г. лук был так сильно натянут, что каждую минуту грозил лопнуть, и наступление кризиса в Вене, которой позднее суждено было раньше других городов испытать на себе его опустошительное действие, задерживалось только ожиданием всемирной выставки; на финансовый успех этого международного зрелища почти все классы населения берегов Дуная, под влиянием своего пылкого воображения, возлагали самые преувеличенные надежды, и многие кредиторы молчаливым соглашением допускали ряд всеобщей отсрочки платежей до этого срока. Но уже все признаки, обыкновенно предшествующие наступлению кризиса, были налицо, а именно:
1) Страсть к новым предприятиям и отчаянная смелость в спекуляциях доходила до размеров, о которых можно судить по приведённому нами выше описанию учредительской горячки.
2) Заразительная жажда быстрого обогащения выражалась в небывалом дотоле участии некоммерческой публики в биржевой игре; явление это охватило Германию, Австрию и Швейцарию. Уже в течение нескольких лет страсть к биржевой игре сбивала с пути долга многих из служебного персонала банков. Мы удовольствуемся указанием лишь на немногие случаи: некто Шерр[44], служивший в одной филиальной отрасли цюрихского федерального банка, украл из этого учреждения 13 внесённого в него акционерного капитала — сумму в 9 000 000 франков; деньги эти он проиграл на [393] парижской бирже и затем поплатился за своё преступление десятилетним тюремным заключением. Казначей федерального правительства в Швейцарии равным образом провинился похищением вверенных ему денег, за что был приговорён к трём годам тюремного заключения. Бывший член федерального совета и президент швейцарского союза, Фарнерах[45], желая обеспечить своё будущее и считая надежду на новое избрание в должность делом слишком шатким, чтобы на неё можно было положиться в этом отношении, променял свой высокий пост на председательское кресло швейцарского «Credit Mobilier» в Женеве (учреждение это имело свою главную контору в Париже). Обманутый учредителями насчёт прочности этого предприятия, — так как людям этим было только нужно громкое имя для осуществления их мёртворождённого проекта, — он согласился прикрывать своим именем самые противозаконные проделки, на которые и ушёл, под видом расходов на управление, небольшой капитал, данный подпискою. Наконец суды вмешались в это дело и миру представилось невиданное зрелище: бывший глава правительства свободного народа был осуждён на три года тюремного заключения! Но и большие монархии не оставались изъяты от скандалов, порождаемых страстью к быстрому обогащению посредством безнравственных или противозаконных средств; в подтверждение этого достаточно указать на плутни и кражи, происходившие на прусских и австрийских железных дорогах, на скандальные истории Вагнера и Офенгейма.
3) Легковерие публики никогда ещё не доходило до таких размеров. Это явствует не только из учреждения множества акционерных предприятий с целями, бросавшимися в глаза своей коммерческою несостоятельностью, что не мешало таким предприятиям без труда находить подписчиков, — это явствует ещё более из двух процессов, разбиравшихся один в Мюнхене, а другой — в Вене. Первый из этих процессов — датских банков — является прологом к кризису, а второй — процесс Плахта — служит ему эпилогом. В Мюнхене одной авантюристке, бывшей актрисе Шпицедер, удалось под маскою благочестия и при содействии патеров и ханжей собрать невероятно большой капитал с сельских округов. Привлекала она этот капитал обещанием чрезвычайно высоких процентов — до 20%; таким образом, её ссудному банку было вверено до трёх миллионов одураченными крестьянами, которые толпами валили в это учреждение. Бо́льшую часть полученных вкладов Шпицедер прокутила вместе с своими сообщниками. К концу 1872 г. как она, так и наиболее виновные из её сообщников были привлечены к суду и в настоящее время расплачиваются за свои мошенничества многолетним тюремным заключением.
Плахт, отставной офицер, тоже сумел выманить обещанием «наивысшей фруктификации» сбережения 1600 бедняков, в числе которых было [394] много сирот и вдов. Он сулил до сорока процентов и выманенные таким образом деньги употреблял на биржевую игру. После того как разразился кризис, это финансовое предприятие лопнуло и творец его отсиживает за него в настоящее время свой шестилетний срок тюремного заключения. Мы знаем два европейских банкирских дома, которые обязаны своим успехом подобному же употреблению вверенных им денег на биржевую игру: только в этой игре им лучше повезло, чем Плахту[46].
Тысячам людей приходилось нести тяжкие последствия своего легковерия, поистине превосходившего всякую меру, так как каждый человек в здравом уме мог бы сообразить, что 40 процентов на капитал никто без задней мысли не предложит.
4) Рискованность ажиотажа не знала пределов. Основывались настоящие учредительские банки с единственной целью наживаться премиями с акций новооснованных обществ. Аферы эти затмевали собою вредные Credit Mobilier дессауского и дармштадтского банка.
5) Роскошь возрастала до беспримерных размеров. В Вене за один билет на представление Патти[47] платилось иногда 200, 300, даже 500 гульденов. Можно было подумать, что масштаб цен совсем утрачен.
6) Страсть к игре заразила целые округи, бо́льшая часть классов населения в Австрии и Северной Германии была ею заражена.
[395] 7) Цены на предметы роскоши вследствие усиленного на них спроса, понятным образом, возрастали. Усилившееся производство подняло цены на сырые материалы; цена мяса дошла до небывалой дотоле высоты, хотя, казалось бы, ввоз мясных консервов из южной Америки и Австралии должен бы был её умерить.
8) Цены на городскую землю под постройки, на дома, а также на квартиры поднялись так безобразно, что в течение нескольких лет, в особенности последние, составляли предмет громких жалоб. В Берлине плохие участки песчаной земли в самых дальних частях города продавались дороже виноградников на Рейне. В Вене, по соседству с собором св. Стефана, квадратные сажени земли продавались по 700 флоринов; один садовник продал свой сад, купленный всего несколько лет тому назад за 10 000 гульденов, — за 145 000. Невзирая на непомерное количество строительных обществ, ни в Вене, ни в Берлине не было сделано ничего для удовлетворения потребности бедного люда в жилищах, так что в последнем из названных городов образовалось целое предместье из бараков, в которых жили бедняки; предместье это было уничтожено лишь вмешательством полиции. Дело в том, что большинство новых возводившихся построек были роскошные помещения, не имевшие никакого отношения к разрешению вопроса о жилищах для рабочих, хотя на парижской всемирной выставке и была уже сделана попытка в этом направлении. Правда, для больших немецких городов вопрос этот неразрешим тем путём, которого придерживаются в Англии: система небольших отдельных жилищ неприменима к немецким городам, где поземельная собственность не сосредоточивается, как в Англии, в руках немногих аристократических семейств; да и вообще нет такого шаблона, который оказывался бы пригодным для всякой местности безразлично. Нам кажется, что вопрос о жилищах для рабочих разрешён всего удачнее в «рабочих дворцах» в Амстердаме. Вследствие необходимости свайного фундамента устройство небольших отдельных жилищ оказалось там невозможным; между тем, принятый способ построек чрезвычайно удачно, на наш взгляд, разрешает вопрос, так как при отдельных жилищах невозможно бы было по такой дешёвой цене провести воду и газ и не так легко было бы устроить при помещении ванны, прачечную, гимнастический зал, детский сад и школу.
9) При массе работ, которые производились на фабриках, все машиностроительные заводы тоже были завалены заказами и какие бы цены они ни запросили, с ними не торговались.
10) Дисконт в банках, вследствие усиленного спроса на кредит, предъявляемого спекуляцией, периодически повышался.
[396] 11) Падение курсов спекулятивных бумаг началось недели за три до кризиса.
Итак, все симптомы приближающегося кризиса совпали, и наступление последнего можно было с достоверностью предсказать. Правда, в то время, когда эти симптомы успели уже явственно сказаться, было слишком поздно, чтобы предупредить беду, если бы даже и была возможность убедить публику в её приближении. Но всё же достоин замечания тот факт, что на этот раз гораздо большее число людей предусмотрело близость кризиса и обезопасило себя вовремя, чем то было при прежних торговых кризисах. Правда и то, что такие события, как крушение дахауского банка в Мюнхене и разоблачение Ласкером железнодорожных плутен в Пруссии, должны были навести на раздумье всех тех, у кого есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать. Что многие перед кризисом, не полагаясь на кажущуюся ясность горизонта, спешили вовремя отретироваться с своим капиталом в безопасное местечко — это видно из курса солидных государственных бумаг. Между тем как во время прежних кризисов курс этот, после того как спекуляция одерживала верх, обыкновенно падал, так как много капитала, помещённого в государственных бумагах, извлекалось для помещения в новых предприятиях, теперь государственные бумаги не только продолжали держаться твёрдо, но даже ещё поднялись по сравнению с теми курсами, на которых они стояли до немецко-французской войны. Курсы же международных спекуляционных бумаг и промышленных фондов, которые, по обыкновению, были быстро доведены до сумасшедшей высоты и достигали премий от 200% до 500%, пали на столько же, на сколько они поднялись, и даже ещё более. Из вышеупомянутого движения в гору всех государственных бумаг, одна французская рента составляла исключение, что было естественным последствием колоссального увеличения государственного долга через уплату контрибуции.
По своему происхождению кризис был чисто биржевою болезнью. Торговля, промышленность и сельское хозяйство оставались сами по себе вначале нетронутыми и лишь постольку страдали от кризиса, поскольку лица, заинтересованные в них, были втянуты в биржевую игру. Позднее, само собою разумеется, все сферы производительности должны были пострадать от ограничения потребления, которое могло усилиться лишь позднее, после того как цены снова постепенно понизятся до своего нормального уровня, и все успеют оправиться от последствий кризиса. Об этом сравнительно меньшем ущербе, нанесённом кризисом 1873 г. различным отраслям производительности, можно судить по крайней мере по тому факту, что большие банки на этот раз не подверглись такому сильному натиску публики, как во время прежних кризисов, и вследствие этого дисконт не поднялся до такой высоты, [397] на какой он стоял в 1866 и 1857 годах; валюта тоже собственно в Австрии не испытывала больших колебаний; в Соединённых Штатах, конечно, было дело совсем другое. Дело в том, что в Австро-Венгрии национальный банк отличался вполне правильным и осмотрительным ведением своих дел. Уже в 1869 г. он заблаговременно предостерёг спекуляцию и, по всей вероятности, лишь настроение публики помешало ему поднять свой дисконт ещё выше в 1872 г. Во всяком случае, дисконт, установившийся с 21 марта 1872 г. на 5 процентов для векселей и на 6% для ломбардных операций, был слишком низок.
Впрочем, чтобы иметь возможность судить с точностью о положении валюты, мы должны бросить взгляд назад на положение национального банка и средств обращения в Австро-Венгрии.
Прежде всего, нам необходимо упомянуть, что параграфом 14 банкового закона 1862 г. обращение билетов, не покрытых запасом металлических денег, было ограничено 200 000 000 фл.
Вследствие изменений, произведённых в 1862 г. в банковом законе и в силу соглашения, заключённого 27 декабря 1862 г. между банком и государством, долг государства банку был определён в 217 389 244 фл. Из этого долга 80 миллионов должны были остаться бессрочным долгом, а 137 289 244 фл. подлежали уплате частичными взносами в промежуток времени от 1863 по 1866 г.; размер этих взносов был определён заранее. До 1865 г. государством было уплачено 127 239 000 фл. и существовало основание надеяться, что в следующем году весь долг государства банку уплатится и валюта восстановится. Министр финансов, граф Ларим, произнёс тогда знаменитое изречение: «Восстановление австрийской валюты сделается, по всей вероятности, ещё до наступления 1867 г. совершившимся фактом. Уже в настоящую минуту лаж на серебро понизился до 105, и достаточно просмотреть отчёты банка, чтобы прийти к убеждению, что австрийский национальный банк принадлежит к числу наиболее благонадёжных и хорошо поставленных кредитных учреждений Европы. Употребление станка, печатающего банковые билеты, как средства для покрытия государственных долгов, сделалось, благодаря ограничениям, установленным законом, и строгому контролю, делом невозможным».
Наступившая затем в следующем году война, само собою разумеется, горько насмеялась над всеми этими ожиданиями, и ограничения, о которых говорил министр, оказались вовсе не такою преградою, через которую нельзя бы было перешагнуть. Чтобы обеспечить себе в финансовом отношении возможность вести войну, правительство декретировало 5 мая 1866 г. выпуск государственных кредитных билетов; наивысший размер этого выпуска был определён в 150 миллионов гульденов, и на национальный [398] банк было возложено обязательство доставить государству эквивалент за количество билетов, принятых на себя государством, в билетах высшего достоинства.
Законом 7 июля 1866 г. министру финансов был открыт кредит в 200 миллионов гульденов, и национальный банк в ожидании того времени, когда откроется возможность заключить заём или выпустить настоящие государственные бумажные деньги, вынужден был ссудить министру финансов на 60 миллионов банковых билетов, причём государство брало на себя расходы по фабрикации этих билетов. Таким образом, действие банкового закона было приостановлено. 25 августа издан был закон, в силу которого остальные 140 миллионов вышеупомянутого кредита покрывались частью выпуском пятипроцентных государственных долговых обязательств по возможно выгодному курсу (этих обязательств полагалось выпустить на 50 миллионов), частью же выпуском на 90 миллионов настоящих государственных билетов достоинством в 1 и в 5 гульденов.
Осуществление мер, предписанных этими законодательными распоряжениями, вызвало в положении дел банка самую печальную перемену. В апреле 1866 г. общая сумма билетного обращения банка составляла не более 337 923 886 флор. и лаж на серебро простирался лишь до 106,75. В июне в обращении находилось уже на 361 770 471 банковых билетов и, кроме того, на 140 935 321 государственных кредитных билетов; следовательно, в общей сложности на 502 705 792 бумажных денег; лаж на серебро успел подняться до 128,5%.
В 1867 г. банк был вынужден занять у государства один миллион для того, чтобы быть в состоянии выплатить своим акционерам следующий им дивиденд, и при этом ещё акционеры получили вместо условленных 7 процентов только 6,33 процента. Так как венгерское правительство не подняло возражений против выдачи этого миллиона и, с своей стороны, содействовало этой финансовой операции, тем самым косвенно признало свою долю участия в 80-миллионном бессрочном долге государства банку, хотя прямого признания этого факта со стороны венгерского правительства и до сих пор ещё не воспоследовало.
Поэтому большое изумление вызвала статья, появившаяся 28 октября 1868 г. в официальной газете венгерского правительства и объявлявшая, что министерство финансов Венгрии отказывается принять свою долю участия в государственном долге банку в 86 миллионов и в ссуде одного миллиона, выданной банку.
Правда, при заключении соглашения с Венгрией распределение между двумя частями империи их доли участия в 80-миллионном бессрочном долге банка было позабыто, но в параграфе 5 закона 24 декабря 1867 г. об [399] участии земель венгерской короны в несении тяжести общего государственного долга сказано: «Текущий долг, состоящий из государственных кредитных билетов и долговых обязательств, всего в размере 312 миллионов гульденов, ставится под солидарную гарантию обеих половин империи».
При обсуждении колебаний валюты необходимо иметь постоянно в виду естественный процесс обращения, другими словами, то обстоятельство, что средства обращения сообразуются с количеством и свойством оборотов, что меньшее количество орудий обращения нужно там, где число оборотов уменьшается или где существуют такие суррогаты, как лондонский Clearing-House и другие учреждения, для сведения счетов по взаимно погашающим друг друга долговым обязательствам; что обороты легко подвержены колебаниям, не только по стремлению к изменяющейся пропорции между производством и потреблением, но и по отношению к изменяющейся пропорции между неподвижным и обращающимся капиталом, между недвижимою собственностью и долговыми обязательствами и бумажными ценностями, но что в ряду этих колебаний такие, которые опускаются ниже принудительного курса, бывают чаще и сильнее, чем другие, так как сюда входит страховая премия, о которой мы уже говорили.
Так, мы видим, что лаж на серебро 1 марта 1873 г., когда начался ввоз хлеба из-за границы, повысился, потому что к этому времени понадобилось достать большее число металлических денег для расплаты с заграничными торговцами; после того как разразился кризис, он поднимается ещё выше, потому что обороты на бирже уменьшились и вследствие этого требовалось меньше средств обращения в виде государственных и банковых билетов. Когда распространился слух о предстоящем новом выпуске бумажных денег, лаж на серебро опять поднимается, потому что при таком выпуске находящиеся в обращении бумажные деньги потеряли бы в цене.
Всё это служит новым доказательством того, что кризис 1873 г. был вначале чисто биржевым кризисом. О тех внутренних процессах, которые на венской бирже предшествовали кризису, мы имеем следующее описание, принадлежащее компетентному перу и напечатанное во франкфуртской газете «Акционер».
«После того как австрийские финансы были несколько приведены в порядок, началось разрастание банкового акционерного дела. Крупная ошибка (?), сделанная понижением дисконта, заставила капитал и кредит устремиться от государственных фондов к промышленным и спекуляционным бумагам. За повышением курса вскоре последовал ажиотаж, ажиотажу удалось создать учредительство и внезапно расплодились разные фантастические здания, висевшие в воздухе. Национальный банк закрыл свои кассы, в которых выдавались ссуды под залог бумажных ценностей, но эту меру сумели [400] обойти посредством дутых векселей, так что, невзирая на изменившееся положение дел на товарном рынке, вексельный портфель утолщался. Частный же капитал, напротив, пускался в прибыльные обороты посредством репортных операций на бирже. Переход из рук в руки бумажных ценностей должен был дать двойное и тройное вознаграждение за застой в сбыте продуктов и товаров. Как собственные фонды, так и капитал, добытый посредством кредита, — всё это тащилось на биржу и там пускалось в рост с помощью репортов. Вскоре возникли банки со специальною целью производить эти операции; появилось до полуторы-дюжины маклерских банков, тоже не имевших другой цели, как эксплуатировать это дело. Репортное ростовщичество достигло роскошного расцвета. С помощью искусственных средств добивались того, что деньги становились редки, кредит по произволу давался или не давался, процент то навинчивался искусственно до 40—50%, то понижался для известных, привилегированных предприятий до возможного минимума. Все новые предприятия заботились прежде всего о том, чтобы обеспечить себе на более продолжительный срок возможность легко и дёшево пристраивать свои акции; этим синдикаты участников ограждали себя и могли спокойно выжидать того времени, когда вогнанный в гору курс акций позволит им продать свой товар с прибылью. Сегодня, например, учреждали общества, а завтра закладывали ещё не напечатанные акции в каком-нибудь банке, чтобы не допустить их на рынок. Соблазн к подписке на акции или к покупке их становился через это неодолим, так как при этом вам не нужно было ни тратить денег, ни приискивать капитал, ни брать на себя акции в действительности, — всё дело улаживали агенты, действовавшие по поручению учредителей и лиц, выпускавших бумаги, при помощи капитала, предназначенного для репортных операций. Вам оставалось только класть разность в карман. Эти репорты с бумагами производились систематически, вроде того, как производится учёт векселей. Торговые дома и банки предоставляли маклерам целые миллионы для такого употребления, какое тем заблагоразсудится, так как при этом, кроме обеспечения бумаг, оценённых на несколько процентов ниже того курса, на котором они стояли, имелась ещё гарантия посредника. На заложенную бумагу, кроме процентов за ссуду, насчитывалось ещё громадное провизионное вознаграждение, лёгкая нажива всё покрывала. Клика учредителей спекулировала на это облегчение маклерских операций, и маклерские банки беспечно набирали миллионы бумаг сомнительного происхождения и сомнительной ценности с целью наживать громадные деньги посредством репортных операций. Если иные, наиболее предусмотрительные, и имели в виду возможность понижения курсов, то при этом предполагалось, что они никак не могут пасть более, чем на 10—20 процентов, а такое понижение курсов готовы были встретить. Даже солидные и [401] осмотрительные фирмы отказывались принимать только акции новых предприятий и охотно брали более старые и упроченные бумаги, хотя и держалось в стороне от учредительства и ограничивали спекуляцию на бумаги известными пределами. Большинство капиталов, в ожидании „краха“, находилось в репортных операциях, и это-то и придало происхождению и дальнейшему течению кризиса такой роковой характер. Как только курсы пали, репортирующие банки, банкиры и капиталисты потребовали немедленного покрытия; при первом же натиске бури, бумажные ценности стали являться в изобилии. Но дальнейшее падение курсов сопровождалось невозможностью реализовать многие бумаги, которые почти совсем утратили всякую ценность; таким образом, кредит, сокращённый вышеупомянутыми учреждениями, не мог быть ничем заменён. Репортный кризис превратился в настоящую эпидемию, и не было никаких средств против этой эпидемии. Репортеры были поражены общею болезнью, они не могли оказать никакой поддержки своим клиентам — они сами нуждались в помощи. В особенности маклерские банки, которые были обременены количеством заложенных у них бумаг, вдесятеро превышавшим размеры их акционерного капитала, хотели несколько облегчить своё положение посредством аукционной продажи обременявших их бумаг, но предлагаемый товар не находил себе покупщиков даже по самым низким ценам. Ростовщичество запуталось в собственных сетях; репортёры увидели себя обладателями бумаг, которых они никогда не желали приобретать в свою собственность, и притом бумаги эти очутились в их руках по таким курсам, которые, по крайней мере на время, поглощали не только проценты, но и часть выданного в ссуду капитала. Самые состоятельные и честные (?) агенты и маклеры не были в состоянии взять на свои плечи обязательства своих клиентов, так как нельзя было обозреть даже приблизительно размеров требований, имеющих поступить по этим обязательствам. Объявленные банкротства были ещё не так важны, как те, которые скрывались или которые надо было скрыть, так как без этого всякое соглашение сделалось бы невозможным. Надо было во что бы то ни стало поддержать состоятельность домов и фирм, чтобы выиграть время и добыть помощь, необходимую для отражения грозивших ударов. Корпорация репортеров увидела себя вынужденной поддержать своих же собственных должников: заложенные бумаги были оставлены в кассах репортных фирм или на тех условиях, на которых они были первоначально приняты, или же в качестве собственности фирм, приобретённой посредством покупки на срок; в последнем случае в цене бумаг производилась скидка».
В самом разгаре игры на повышение, в марте 1872 г., австрийское правительство сделало попытку обуздать учредительство и выпуск новых бумаг, но уже в начале апреля мы читаем по этому поводу в «Акционере»: [402] «Почти каждый номер „Венской газеты“ приносит весть об одной или двух концессиях на учреждение нового банка. Министр внутренних дел не хотел было вначале разрешать более одной такой публикации в день, но грюндеры осаждали его до тех пор, пока он наконец согласился на две публикации в день». Не далее как в половине того же апреля месяца произошла реакция, заставившая кредитные акции опуститься с 352 на 335, а акции англобанка с 372 на 299, и тот же корреспондент, которого мы цитировали выше, выражает опасение, как бы грюндеры и финансовые тузы не начали с этого момента заботиться об удалении своих капиталов в безопасное местечко. Но уже к концу апреля горизонт опять прояснился, а в июне миллиарды французского займа дали новую пищу спекуляции. Поэтому в августе мы читаем в той же «многосторонней» газете статью, вышедшую уже из-под другого пера и гласящую: «Лишь самый отчаянный пессимист, привыкший во всякое время прилагать к явлениям анатомический нож самой беспощадной критики, может отказать в слове одобрения тому бодрому и деятельному настроению, которое в настоящую минуту овладело всеми биржами». Правительство снова пытается наложить узду на спекуляцию и министр финансов хочет запретить выпуск «молодых» акций, но спекуляция прибегает к старым банковым концессиям и к системе картельных банков. Лишь в сентябре 1872 г. впервые появляются явственные признаки, свидетельствующие, что число людей, не увлекающихся и относящихся к развитию спекуляций с недоверием, растёт. Контрмина начинает приобретать значение, и с октября австрийская государственная рента повышается в цене — ясный знак, что капитал начал ретироваться. Между тем как общее спекулятивное опьянение публики лишь в декабре доходит до своего апогея, финансовые тузы начинают заблаговременно своё отступление. Кредитное учреждение и другие крупные банки начинают отказывать в приёме всяких сомнительных залогов и преимущественно бумаг, предназначенных для биржевых спекуляций; кредит должников этих учреждений по текущим счетам был ограничен. До апреля банкам надо было сбыть с рук около 20 миллионов бумажных ценностей; так как эти бумаги при этом приходилось пристраивать как-нибудь иначе, то с первых чисел апреля начинается падение курсов биржевых бумаг, и 9 мая, одновременно с падением Тьера, курсы, рухнув разом, подают сигнал к наступлению кризиса.
До конца апреля ещё была возможность кое-как искусственно поддерживать здание, потрясённое в своём основании и потому уже начинавшее шататься; ожидавшееся открытие всемирной выставки представлялось спекулянтам каким-то deus ex machina, долженствующим каким-то неведомым доселе способом положить конец всем начавшимся затруднениям, и за эту надежду они хватались, как утопающий за соломинку. 1 мая была открыта [403] всемирная выставка, но при этом вместо ожидаемой спасительной руки на бирже появилась паника. Партия, игравшая на повышение, потерпев несколько ощутительных ударов, начала отступать; уже начались банкротства и описи. Но никто ещё не предчувствовал размеров грозящей катастрофы. Но мало-помалу, подобно тучам перед грозою, беда нависла над венскою биржей. 5-го и 6 мая падение курсов спекуляционных бумаг пошло быстрее. 7 мая пятнадцать банков сошлись на совещание с целью обсудить меры, которые могли бы удержать дальнейшие успехи процесса разложения. 8 мая уже показались предвестники бури: около ста заявлений несостоятельности было сделано на бирже. Произошло новое совещание представителей банков. Потери на курсах простирались уже до 300 миллионов гульденов.
Теперь уже быстрота катастрофы не знала удержу; 9 мая началось крушение всего спекуляционного здания — крушение, которое своими размерами и гибельностью своих последствий превзошло всё, чему мы были свидетелями во время прежних кризисов. «В дни 8-го и 9 мая, — говорит Нейварт[48] в своём сочинении об австрийском национальном банке, — венская биржа буквально обезумела от страха. Бурные сцены, которые там разыгрывались, имели почти революционный характер; никакое описание не может дать понятия о взрыве бешенства, которому предавались пострадавшие. Громадное большинство всех бумаг, котированных на венской бирже, в эти два дня быстро, неудержимо утрачивало всякую ценность». Всякие биржевые сделки абсолютно прекратились. Царил полнейший хаос. Отчаяние овладело спекулянтами. В день великого краха многие представители биржевой кулиссы хватали тузов финансового мира за горло и с воплем смертельного ужаса требовали назад своё добро, которого они лишились по милости учредителей. Другим мысль о постигшем их конечном разорении до того отуманивала голову, что они налагали на себя руки[49].
[404] Ни в один из прежних кризисов не обнаружилось столько похищений, обманов и краж, что весьма понятно, так как размеры преступлений идут рука об руку с силою возбуждения страстей.
Вечером 9 мая в помещении биржи снова происходило совещание — уже не о том, как удержать кризис, а о том, как предупредить конечное распадение всех условий, необходимых для торговой деятельности и для самого существования. Паника до того подавляла общее настроение духа, до того парализовала всякое доверие и всякий кредит, что не только спекулятивные бумаги дошли в своём падении до невозможности продать их по какой бы то ни было цене, но и многим уже предвиделся в недалёком будущем момент, когда человек со шкафом, битком набитым ценными бумагами, будет нуждаться в деньгах, необходимых для собственного его пропитания.
Результатом этого первого биржевого совещания были меры, представлявшие подражание мерам, принимавшимся во время прежних кризисов. Образовался «Комитет вспомоществования», выдавший ссуды под залог таких спекулятивных бумаг, которые не принимались национальным банком и другими солидными кредитными учреждениями; крупные фирмы тотчас же подписались на 20 000 000 гульденов для доставления этому комитету необходимого гарантирующего фонда. Была объявлена всеобщая отсрочка платежей по разностям до 15 мая; наконец был установлен компенсационный курс для всех биржевых бумаг.
Всё это были меры, вынуждаемые крайностью; собственно, как средство излечить зло их нельзя было рассматривать. Не далее как на следующий день оказалась их недостаточность. 11 мая банки послали от себя депутацию к австрийскому министру-президенту, князю Ауерспергу, ходатайствовать о поддержке со стороны правительства. 12 мая собрались представители строительных обществ совещаться о средствах, которыми можно бы было предупредить остановку в работах по начатым постройкам. Министр финансов вначале не без основания колебался приступить к искуплению грехов спекуляции с помощью государственных средств. Но опасность росла и схватывала даже самые высшие слои общества, и министр уступил; он исходатайствовал у императора и у совета министров согласие на приостановку действия банкового закона; согласие венгерского министерства на эту меру было получено по телеграфу 12 мая. Распоряжение по этому предмету было опубликовано в официальной газете 13 мая и гласило следующее:
Настоящим приказом, на основании 14 органического закона об имперском представительстве, отменяется 14 параграф устава австрийского национального банка.
[405] Национальный банк уполномочивается производить, согласно с своим уставом, учёт векселей и выдачу ссуд под ценные бумаги, не стесняясь при этом относительно размера выпускаемых им с указанною целью билетов — нормою, установленною отделом 2, параграфа 14 своего устава».
Распоряжение это было препровождено директором национального банка, который сам о нём и не думал ходатайствовать, и вследствие этого, а также вследствие всё ещё не отменённого принудительного курса, очутился совсем в ином положении, чем, например, английский банк при аналогичных обстоятельствах. К официальной бумаге была приложена записка министра финансов Депретиса[50], следующего содержания:
«Вашему превосходительству, конечно, известно, что правительство не оставило без внимания теперешнее ненормальное положение денежного рынка и решило, в случае обстоятельства действительно того потребуют, употребить необходимые чрезвычайные меры для того, чтобы воспрепятствовать настоящему кризису, который до сих пор ограничивался исключительно биржевым кругом, распространить своё действие далее, ко вреду промышленности и торговли. Для предотвращения этой-то грозящей нам теперь опасности его величество, по предложению совета министров, сделанному с согласия королевско-венгерского правительства, изволил издать настоящий приказ, в силу которого банк уполномочивается учитывать векселя и принимать под залог бумаги сообразно с постановлениями своего устава, не стесняясь относительно размера выпускаемых с этою целью билетов — нормою, установленною параграфом 14 закона 18 марта 1872 г. Доводя о том до сведения вашего превосходительства, я должен напереть на то, что правительство этою чрезвычайною мерою, имеющею, само собою разумеется, оставаться в силе лишь до тех пор, пока в ней настоит крайняя надобность, — что правительство, говорю я, этою мерою имеет в виду исключительно воспрепятствовать поколебанию доверия в кругах состоятельных и надёжных в деле кредита, и предотвратить большие бедствия. Я вполне надеюсь, что национальный банк лишь на столько воспользуется предоставленным ему правом, на сколько это необходимо для предотвращения серьёзных замешательств».
Предостережение, высказанное в конце этого письма, было излишне, ибо, как мы уже заметили выше, национальный банк о приостановке банкового закона не ходатайствовал. Предостережение министра было подражанием тех речей, с которыми английское правительство обращалось к английскому банку в 1847, 1857 и 1866 годах, но английский банк был совсем в другом положении, и приостановка закона последовала по инициативе его правления.
По 14 параграфу банкового закона 8 июля 1862 г., «правление [406] австрийского национального банка обязано заботиться о том, чтобы отношение металлического его запаса к количеству выпускаемых им билетов обеспечивало вполне обмен этих последних на звонкую монету, за исключением тех случаев, когда воспоследует в установленном законном порядке распоряжение о временной приостановке выкупа билетов. Во всяком случае, тот излишек, на который сумма обращающихся билетов превосходит 200 миллионов, должен быть обеспечен бумажными ценностями, принятыми под залог ссуд сообразно с уставом, или же выкупленными просроченными купонами облигаций; для той же цели могут служить и закладные банка, оплаченные сообразно с уставом и годные для новой реализации; впрочем, это последнее обеспечение не должно превосходить 20 000 000 гульденов и может служить как обеспечение лишь по расчёту двух третей своей номинальной цены. Вместо серебра, четвёртая часть металлического запаса может состоять из золота, в монетах или в слитках».
Законом 18 марта 1872 г. этот 14 параграф устава был изменён в том смысле, что последнее его постановление было отменено и правлению банка было предоставлено держать металлический запас по своему усмотрению в золоте или в серебре. Приостановка этого закона позволила банку удовлетворить всем серьёзным потребностям торговли. Тем не менее банк имел лишь в весьма ограниченных размерах возможность воспользоваться предоставленными ему правилами, это видно из того, что излишек билетного обращения, сравнительно с металлическим запасом 11 июня 1872 г., составлял не более 192 503 627 гуль., 12 ноября 1873 г. — не более 222 668 071 гульд., 31 декабря 1873 г. — не более 208 245 939 гульд., и 12 марта 1874 г. — не более 176 563 627 гульд.
Вслед за этою мерою правительства биржа, по-видимому, несколько ободрилась. Нижнеавстрийская торговая палата собралась с целью обсудить положение дел. На 15 мая кончилась отсрочка платежей, и тогда разразились новые многочисленные банкротства, вследствие которых мелкий биржевой люд был совершенно уничтожен и оба спекуляционные банка, «Placht» и «Fels», которым по преимуществу бедные люди вверяли свои сбережения, подпали под конкурс. 28 мая большие банки решили снова возобновить приём бумаг для репортных операций, но эта попытка не имела никакого успеха.
Июнь месяц начался бегством кассира кредитного учреждения, Покорни, который обокрал банк на 437 000 гульденов. Благодаря этому событию недоверие распространилось на некоторое время повсюду, так что и акции этого общества, дирекция которого, однако, заблаговременно разглядела опасность, совершенно пали в цене; одновременно с этим рухнул и большой банкирский дом Веркерсгейм и Ко, банкротство которого, вследствие связи этого [407] дома с венгерскими железными дорогами, повлекло за собою осложнения в отношениях с венгерским правительством.
5 мая национальный банк включил выдачу беспроцентных ссуд под залог золота и серебра, но этою формою ссуд публика пользовалась менее охотно, чем ссудами под залог бумаг и дисконтом векселей; относительно последних банк не нашёл нужным прибегнуть к повышению дисконта, чего можно было от него ожидать, так как в остальных отношениях его образ действий был подражанием образу действий английского банка. Между тем, нужда в деньгах успела и в Венгрии возрасти до крайней степени, так что министр финансов счёл нужным войти с предложениями, клонившимися к облегчению этой нужды; позднее к этим предложениям присоединилось ещё одно, а именно: о снабжении пештской отрасли национального банка более значительными суммами в придачу к тем, которыми он располагал до сих пор.
Наивысшей степени смятения достигло положение дел 9 июня, следовательно, месяц спустя после наступления кризиса, когда произошло банкротство вексельного банка, до того зарывшегося в железнодорожных и других акционерных предприятиях, что почти весь его капитал погиб, и над банком был назначен конкурс, втянувший в катастрофу много других учреждений и отозвавшийся громадными потерями даже в Бреславле и в Берлине.
Наконец 10 июня появляется первый признак начинающегося более здравого понимания средств устранить действительную причину кризиса — причину, состоявшую в несоответствии между существующим запасом капитала и размерами затеянных предприятий. Семь банков составили проект слияния в одно учреждение, причём предполагалось ограничить против прежнего размеры капитала.
13-го числа образовался в Вене новый комитет вспомоществования с неограниченным капиталом; в подписке на это учреждение, вызвавшее вскоре многочисленные подражания в провинции и в Венгрии, принял участие национальный банк, а также первоклассные торговые фирмы и таким образом составился в одной Вене капитал в 8 миллионов гульденов. Эти капиталы вспомоществования, образовавшиеся в Вене, в Пеште, в Темешваре, в Брюне[51], в Праге, в Граце и других местах, оказали весьма благотворное действие; они удовлетворили наиболее настоятельной нужде в деньгах в такую пору, когда всеобщее недоверие заставляло капитал прятаться по разным норкам; они также немало способствовали к расчистке почвы от громадной груды заваливавших её эфемерных предприятий, опиравшихся большею частью на кредит. Надо признать, что министр финансов де-Претис с надлежащею энергиею принялся, с своей стороны, [408] содействовать организации этого дела. Уже 24 июня он разослал проект организации комитетов вспомоществования всем лицам, стоявшим во главе административных местных учреждений, за исключением Нижней Австрии, Тироля, Далмации и Фаральберга[52]. К проекту был приложен следующий циркуляр:
«Вашему… без сомнения известно, что чрезмерные спекуляции биржи повлекли за собою уже несколько недель тому назад неизбежную в этих случаях реакцию, действие которой главным образом сказалось повсеместным потрясением денежного рынка. Хотя этот экономический процесс и отзывается ощутительным образом на различных общественных слоях, тем не менее императорско-королевское правительство сочло своим долгом не принимать против него с своей стороны никаких активных мер, так как прежним опытом доказано, что искусственные средства не останавливают экономических кризисов, а, напротив, затягивают их и ухудшают.
Тем не менее, чтобы не дать по возможности производительной деятельности пострадать из-за затруднительного положения кредита и чтобы воспрепятствовать кризису распространиться на торговлю и промышленность, национальный банк был уполномочен императорско-королевским указом 13 мая производить на основаниях, указанных его уставом, учёт векселей и выдачу ссуд под залог бумаг, не стесняясь, при выпуске билетов, предназначенных для этой цели, размерами, определёнными в уставе. Этою чрезвычайною мерою, долженствовавшею, само собою разумеется, оставаться в силе лишь пока в ней будет настоять крайняя необходимость, правительство имело исключительно в виду предотвратить наиболее гибельные последствия, которые могло навлечь за собою поколебавшееся доверие в коммерческих сферах, сделавшихся неспособными к немедленной уплате по своим обязательствам. По счастью, торговля и промышленность остались до сих пор в стороне от непосредственного влияния кризиса, и, если только нас не обманывают все имеющиеся налицо признаки, нет никакого основания опасаться и на будущее время серьёзных последствий, под тем условием, однако, чтобы финансовые, коммерческие и промышленные кружки, наиболее близко заинтересованные в деле, сами проявили надлежащую заботливость и энергию.
Существует одно только средство противодействовать недоверию, которое, будучи вызвано отчасти действительным падением ценностей, поддерживается между тем с различных сторон искусственными мерами и грозит, если ему в ближайшем будущем не будет положен конец, пошатнуть кредит, необходимый для торговли и промышленности. Средство это — соединение всех здоровых элементов промышленного мира с целью взаимной поддержки и восстановления необходимого кредита, для которого, как [409] показывает внимательное рассмотрение положения дел, имеется налицо достаточно источников.
С этою целью в Вене, как вашему…, конечно, известно из газет, образовался, при содействии национального банка, комитет из представителей наиболее крупных банков и частных фирм; комитет этот, создав посредством подписки фонд, обеспечивающий покрытие возможных убытков, поставил своею задачею оказывать помощь, преимущественно посредством ссуд под надёжные бумаги и учёта векселей в тех случаях, когда представляется надобность устранить временную нужду в деньгах и этим воспрепятствовать остановке здоровой экономической деятельности.
Комитет этот готов распространить свою деятельность и на другие части государства — всюду, где образуются подобные союзы для отдельных местностей или же для целых округов, и, собрав необходимый обеспечивающий капитал, представят через взаимное ручательство своих членов гарантию в том, что средства, которыми здешний комитет во всяком случае должен будет снабдить их при помощи национального банка или провинциальных отраслей последнего, будут употребляться на поддержание лишь реальных и действительно нуждающихся в поддержке торговых и промышленных интересов.
Участие правительства и в этом деле может проявляться лишь в нравственном содействии. Я уполномочиваю Ваше…, в случае к тому представится повод в сношениях с представителями заинтересованных в деле сфер, советовать им возможно скорейший почин в указанном направлении, а также ознакомить их с содержанием прилагаемого при сём проекта, в котором указаны в главных чертах способ образования комитетов и сфера их деятельности».
«Учреждения и частные фирмы данного места или округа, образующего географически одно целое, составляют для района своей деятельности обеспечивающий фонд. При этом должны быть обозначены как размеры фонда, так и фирмы, участвующие в его образовании. Сумма, требующаяся для удовлетворения потребности данной местности или округа и испрашиваемая под гарантией вышеназванного фонда, размерам которого она должна соответствовать, тоже должна быть заранее обозначена. Пользование теми средствами, которые будут предоставлены в распоряжение комитета, должно происходить следующим образом: учреждения и крупные частные фирмы, образовавшие ассоциацию для данного места или округа, подвергают векселя, представляемые для учёта, рассмотрению контролирующей комиссии, специально назначаемой с этою целью соединившимися учреждениями и фирмами; затем [410] ассоциация снабжает вексель, надёжность которого признана комиссией, своей бланковой подписью, так что все члены ассоциации сообща и в равной мере берут на себя ручательство по этому векселю. Там, где по местным условиям такая форма поручительства окажется невозможной, учреждается особое бюро для выдачи подобных солидарных ручательств, и заведование этим бюро от имени всей ассоциации поручается одной какой-нибудь фирме. Для покрытия этих солидарных поручательств и убытков, могущих при этом произойти, служит фонд гарантий. В тех местностях, где существуют отрасли национального банка, переучёт векселей производится непосредственно этими последними. Там же, где указанных отраслей не существует, имеющие образоваться ассоциации обращаются к национальному банку через посредство венского комитета вспомоществования».
Большинство биржевых спекулянтов было далеко не удовлетворено этой мерой; они продолжали призывать на помощь государство, подобно детям, которые, нарушив материнское запрещение, попали в беду и, видя, что им приходится плохо, начинают кликать мать на помощь. С другой стороны, была партия, требовавшая, чтобы болезнь, которую накликали себе пациенты, не внимавшие никаким предостерегающим советам, была предоставлена своему естественному течению; партия эта доказывала, что радикального средства излечить зло не существует и что единственное спасение — в ликвидации, которая только отсрочивается государственною помощью. Что до нас лично касается, то мы в то время придерживались среднего пути между этими двумя крайностями, имея в виду главным образом облегчение страданий ремесленного и рабочего класса, который, хотя и не принимал непосредственного участия в кризисе, но тем не менее рано или поздно должен был понесть на себе его последствия. Строгое проведение принципов, хотя бы они, сами по себе взятые, и были совершенно верны, обыкновенно встречает противодействие в обстоятельствах, подобно тому как в машинах абсолютное действие закона тяжести видоизменяется трением или свойством материала. Вообще говоря, этот средний путь и был избран на практике в Вене. Помощь государства ограничилась расширением полномочий национального банка, и главная мера — образование комитета вспомоществования — была основана на принципе самопомощи.
При этом комитеты вспомоществования умели обойти один крайне опасный подводный камень, на существование которого и мы, с своей стороны, указывали. Подводный камень этот — закупки бумаг.
«Как бы щедро ни выдавались ссуды под залог различных бумаг, — писали мы в то время, — как бы широко ни производился дисконт векселей, опасность этих операций, — даже выдачи ссуд под залог товаров — ничто в сравнении с опасностью скупать бумаги. Мы не приверженцы гомеопатии, и [411] всего менее, в применении к биржевым делам, поэтому мы никак не можем рекомендовать как лекарство то самое средство, чрезмерным употреблением которого была вызвана самая болезнь. Скупание бумаг снимает ответственность со спекулянтов и снабжает их новыми средствами для продолжения игры. Этим причины кризиса не устраняются и ликвидация только отсрочивается, для того чтобы позднее настала она в ещё более грозном виде. Немного погодя окажется, что это средство ровно ни к чему не ведёт. Между тем, выдача ссуд под залог бумаг хороша уже тем, что даёт возможно ослабить, — что всего важнее в данную минуту, — лихорадочное недоверие, неразрывно связанное с кризисами, и через это уменьшает стремление наличных денег прятаться из обращения: иначе стремление это доходит до того, что не хватает денег для удовлетворения необходимейших текущих жизненных потребностей, так как каждый в ожидании несостоятельности своих кредиторов спешит запастись, в большей мере чем нужно, средствами для покрытия собственных своих обязательств. Пока помощь ограничивается выдачею ссуд под бумаги и учётом векселей, хотя указанные формы помощи и применялись очень широко, это вынуждает спекулянтов иметь в виду необходимость свести, в конце концов, счёты по своим обязательствам; кризис по крайней мере не обостряется новыми рискованными затеями. Руководящие органы венской печати, в особенности «die Neue freie Presse», вполне примкнули к этому взгляду, так же как и к другому исследованию, напечатанному нами в газете «Schlesische Presse» (24 июня). В этой последней статье мы обращали внимание на то, что при изыскании желательного среднего пути и средств облегчить бедствия, вызванные кризисом, необходимо делать различие между медленным процессом возникновения болезни и тою острою формою, в которой она внезапно прорывается наружу. Что касается самой болезни, то её нельзя излечить искусственными средствами, по крайней мере до тех пор, пока мы не умудрились добывать сокровища с луны, но кризис можно смягчить настолько, чтобы он не развился до безумной паники, вроде той, например, какую мы видели в Лондоне. Мы поясним нашу мысль несколько подробнее.
Болезнь, о которой мы говорим, уже давно подтачивала экономический организм и давала о себе знать явственными признаками. Она состояла просто в том, что спекуляция зарвалась. В наших цивилизованных странах в нормальные годы и при среднем урожае обыкновенно оказывается излишек в производительности, и этот излишек обращается в капитал, служащий для основания новых предприятий: железнодорожных, фабричных, горнозаводских и других. Если в течение известного периода усилившийся дух предприимчивости вызывает к жизни большее количество новых предприятий, чем то дозволяют образующиеся ежегодные сбережения, то средства для [412] них берутся из прежних предприятий, в которых сбережения были помещены; делается это потому, что ажиотаж всегда умеет выставить новые предприятия более заманчивыми, чем старые. Таким образом, производство в этих последних уменьшается, между тем как доход с новых предприятий, именно потому что они новые, или вовсе ещё не получается, или же, вследствие убытков, которыми неизбежно приходится платить за приобретение опыта в новом деле, а также за неимением достаточно обширного круга потребителей, появления которых ещё надо выжидать, бывает гораздо меньше, чем в старых предприятиях. В такие моменты биржа живёт исключительно в зачёт будущего. Акции новых предприятий переходят из одних рук в другие; каждый из этих временных владельцев хочет получить свою долю в барышах ажиотажа и, чтобы наживиться и на свой пай от общей золотой жатвы, каждый, с своей стороны, переоценивает немножко свои силы в надежде, что успеет реализовать ещё вовремя. Курсы повышаются непрерывно; некоторое время удаётся протянуть таким образом дела, раскрывая одну дыру, чтобы заткнуть другую; но в конце концов искусственно созданное дело должно рухнуть. В одном каком-нибудь пункте треснет одна из поддерживающих его подпорок и, так как каждый, напрягши собственные силы до крайнего предела, вынужден рассчитывать на самое пунктуальное исполнение обязательств со стороны своего соседа, то падение одного влечёт за собою падение многих.
Это тот момент, когда болезнь переходит в острый свой фазис; кризис разражается и ближайший вопрос теперь в том, чтобы не дать ему развиться в панику, так как в последнем случае всё производство остановится и сотни тысяч рабочих очутятся без работы, выброшенными на улицу. В такой момент недостаточно порицать легкомыслие и алчность спекулянтов и предоставлять их собственной их, заслуженной, участи; надо ещё позаботиться, насколько возможно, о том, чтобы тысячи невинных не погибли от тех последствий, которые повлечёт за собою ухудшение кризиса.
Мы желали бы, чтобы наша мысль была понята надлежащим образом: сама болезнь может быть излечена только временем или необычайно благоприятным результатом жатвы, который позволит покрыть все долги, сделанные на основании новых предприятий, так что снова восстановится соответствие между запасом капитала и производством. Наступление кризиса имеет также и ту хорошую сторону, что оно падением курсов уничтожает в зародыше все гнилые предприятия: те из них, которые едва успели возникнуть, прекращаются при этом сами собою. Но этот процесс уравновешения, другими словами, приспособления предприятий к размерам капитала и нарастания последнего, требует времени; между тем, пока он произойдёт, сам кризис, как мы уже заметили, может развиться в панику, [413] в полную остановку всякой трудовой деятельности, всякой торговли и промышленности, если для предупреждения этого не будут употреблены быстро действующие сродства; дело в том, что кризис капитала почти всегда переходит в денежный кризис, в такое положение дел, при котором орудие обмена отказывается исполнять свойственные ему функции, как мы это видели в Гамбурге и неоднократно в Англии.
Как скоро карточное здание спекуляции, из-под которого выдернули одну карту, начинает колебаться, и банкротства начинают плодить одно другое, благодаря тому что каждый рассчитывал на состоятельность другого и напрягал свои силы до последней возможности, не заботясь об обеспечении своих обязательств резервным фондом, — все солидные и осмотрительные негоцианты видят себя вынужденными держать в запасе большее количество наличных денег, чем в обыкновенное время. Одновременно с этим и банкирские конторы, и банки ограничивают свой кредит и требуют уплаты по принятым относительно их обязательствам. Эти двойные мероприятия увеличивают стеснённое положение и общую тревогу. Все спешат зажать деньги в руке, чтобы обеспечить себя на случай непредвиденных обстоятельств. Цены на товары падают так сильно, что никто не решается их продавать. Ссуды затруднены — оказывается невозможным добыть денег ни за какие проценты, даже за самый надёжный залог; нередко даже богатые люди, если только они не пристроили своих капиталов в наиболее популярных бумагах, нуждаются в деньгах на самые необходимые потребности. Это явление произошло во Франкфурте на Майне в 1848 г. после февральской революции; оно повторялось в 1847, 1857 и 1868 гг. в Лондоне, в 1857 г. в Гамбурге, и в мае 1873 г. мы встречаем его в большей или меньшей степени в Вене.
Когда дело дошло до этого, опасность заострилась и приняла форму денежного кризиса; против этой-то заострённой формы и должны быть направлены все усилия, если не хотят, чтобы тысячи невинных, как мы уже сказали, были принесены в жертву и вся торговля осталась надолго расшатанной. Большею частью бывает достаточно одной какой-нибудь меры, производящей впечатление на публику, чтобы осилить недоверие, которое является таким же неразлучным спутником кризиса, каким лихорадка бывает относительно физического недуга. В Гамбурге помогла присылка 10 миллионов гульденов из кассы австрийского национального банка, в Лондоне — приостановка действия банкового закона. В последнем случае, повторившемся два раза, английскому банку даже не представилось надобности воспользоваться дарованным ему правом выпускать непокрытые билеты в количестве, превышающем установленную норму в 14 000 000 ф. Одного распоряжения о [414] предоставлении ему этого права было достаточно, чтобы выманить деньги из тех норок, в которые они попрятались, и восстановить доверие.
Раз мы распознали зло, нетрудно отыскать и средства к его устранению. Все усилия в этом отношении должны ограничиваться возникновением функций, присущих орудиям обращения (то есть деньгам, банковым билетам и государственным бумажным деньгам). Усилия эти отнюдь не должны обращаться и на замену недостающего капитала посредством новых долгов, усиленного печатания бумажных денег или поощрения вексельных злоупотреблений, потому что капитал создать нельзя одним взмахом руки. Словом, выражая нашу мысль в более сжатой форме, поддержка, явится ли она со стороны национального банка, или со стороны самопомощи, не должна захватывать сферу спекуляции и поощрять последнюю — она должна исключительно облегчать ликвидацию.
Выпуск билетов может быть усилен в размерах, соответствующих наиболее настоятельной потребности, и выдача ссуд под залог бумаг, а также учёт надёжных векселей — могут быть значительно облегчены исключительными мероприятиями в такой момент, когда обычные органы коммерческих оборотов, более или менее озабоченные собственной безопасностью, отказываются служить свою службу, но никогда общественные учреждения, основываемые с целью оказывать помощь в этих случаях, не служат для задержания хода ликвидации и для поддержки падающих курсов посредством закупки бумаг.
Если мы изложенные здесь правила примем за мерило при обсуждении мер, принятых в Вене, то мы можем лишь одобрить расширение полномочий, данных национальному банку.
Был поднят вопрос о том, не была ли эта мера принята слишком рано? Мы не имеем возможности судить о том, усилился ли бы кризис и не распространился ли бы он и на дальнейшие сферы в том случае, если бы указанная мера была отсрочена на некоторое время. Мы, во всяком случае, полагаем, что она пресекла лихорадку и положила конец денежному кризису, в тесном значении этого слова.
В случае если бы наше предположение оказалось в то время ошибочным, то оставались ещё два средства, на которые мы тогда и указывали: устройство кассы для ссуд под залог товаров и, как последнее крайнее средство, помощь извне (заём).
Что же касается самой болезни, то есть кризиса капитала, или биржевого кризиса, то её можно было только предоставить естественному её течению.
Обстоятельства вынудили обратиться и к последним указанным нами средствам. Но первое из них было применено в слишком ограниченных размерах, а второе — слишком поздно. Главное затруднение на бирже после [415] того, как был образован капитал вспомоществования, заключалось ещё в устройстве соглашения между кредиторами и должниками; из последних многие были совершенно несостоятельны, но многие были несостоятельны лишь отчасти или только временно. После долгих совещаний, биржа наконец пришла к решению произвести соглашения по той же системе, какая несколько времени тому назад была принята во Франкфурте, и передать заведование ими за соответствующее вознаграждение, союзу кассовых и переводных операций (Giro und Cassenverein). Соглашения должны были производиться три раза в неделю; союз для вящего удобства процедуры обязался устроить для неё особую контору при самом помещении биржи. Соглашения по новой системе должны были начаться в конце июля. Кроме того, биржевой комитет решил опубликовать в наискорейшем времени постановление о соглашениях; в то же время состоялось и было утверждено министром другое постановление относительно «упорствующих» должников. Постановление это, сообщённое биржевому комитету 14 июня, состояло в следующем: относительно тех несостоятельных должников, которые по истечении известного срока не в состоянии будут сослаться на состоявшееся между ними и кредиторами их соглашение или доказать, что такое соглашение не состоялось не по их вине, биржевой комитет уполномочивался министром на основании биржевого закона лишить таких лиц на долгий срок биржевой правоспособности; при этом венскому биржевому комитету вменялось в обязанность известить о таковом исключении данного лица все биржевые комитеты монархии. Кроме того, министром было предписано, чтобы имена несостоятельных должников, которые, по окончании процедуры соглашения будут уличены в злостном уклонении от исполнения своих обязательств, выставлялись в зале биржи на особой черной доске, — мера, которая, впрочем, ещё ранее была введена в Праге относительно тамошних несостоятельных должников.
Около этого же времени состоялся в Вене съезд депутатов от австрийских торговых палат и принял ряд решений, главная сущность которых заключалась в следующем: должно позаботиться о предоставлении более значительных сумм в распоряжение провинциальных отраслей национального банка. Национальный банк должен впредь принимать под залог также акции промышленных предприятий, если при этом две благонадёжные формы представляют своё поручательство; поручательство этого рода предъявляется в форме акцептов и не зачитается поручителю в счёт его кредита. При учёте векселей и в особенности при учёте местных векселей вводятся возможные облегчения; так, например, для простых векселей признаётся достаточной подпись двух фирм, при учёте местных не требуется, чтобы обе фирмы принадлежали к одному и тому же округу. Следует обратиться к национальному банку с ходатайством о том, чтобы [416] он открыл в обширных размерах переучёт векселей солидным провинциальным банкам, ремесленным кассам вспомоществования и ссудным товариществам. Сберегательным кассам должно быть предоставлено право образовать кредитные товарищества за взаимным поручительством, а всем кредитным товариществам национальный банк должен открыть кредит на условиях, которые имеют быть определены позднейшей разработкой этого вопроса. К правительству следует обратиться с ходатайством о расширении полномочий политических учреждений касательно выдачи разрешений на образование кредитных ассоциаций.
Эти предложения, при осуществлении которых центральный ассигнационный банк непременно должен бы был идти навстречу собственному банкротству, поддерживались во время прений ещё более непрактическими мотивами, свидетельствовавшими о значительной степени незрелости многих представителей этих влиятельных корпораций[53]. Поэтому предложения эти не без основания подвергались весьма строгой критике в наиболее влиятельной газете, «Neue freie Presse». Сами мы в то время воспользовались случаем напомнить ещё раз, что деньги не могут быть умножаемы по произволу, что необходимо иметь также в виду свойство денег как мерила ценности, — что запас ценностей не увеличивается от того, что увеличивают мерила, которым ценности определяются. Мы снова настаивали на том принципе, который был подробно изложен нами в другом месте настоящего сочинения, именно, что количество средств обращения должно сообразоваться с размером оборотов.
Произвольное увеличение средств обращения в Австрии, при господствующем там принудительном курсе, и без того могло бы произойти не иначе, [417] как в ущерб владельцам старых билетов. Помощь была бы оказана лишь отдельным личностям ко вреду большинства. Такое пожертвование интересами общественного целого не может быть оправдываемо. Правда, может представиться необходимость меры этого рода, когда во время финансового кризиса грозит опасность паники, вследствие которой деньги попрячутся и наступит действительный недостаток в средствах обращения, или же существует основание опасаться всеобщего застоя в работе. Но в этих случаях подобная мера оправдывается соображениями общего блага; тут устанавливается строгая граница для государственной помощи: последняя прекращается там, где начинается частный интерес, хотя бы то был интерес целых отдельных отраслей торговли. Государство, безусловно, не имеет права предоставлять отдельным личностям каких-либо преимуществ в ущерб общественного целого. Оно может предоставить им лишь такие выгоды, которые идут на пользу всем, или же для которых не требуется пожертвования общими интересами, но заставлять всех платить за выгоды немногих — оно не имеет права. Между тем, именно такого рода комбинация произошла бы в случае, если бы австрийское правительство разрешило национальному банку увеличить ещё более выпуск билетов, единственно с целью выручить из беды спекулянтов и спекуляционные банки, рискуя при этом возвысить лаж на серебро в ущерб владельцев прежних билетов. Приостановка действия банкового закона оправдывалась лишь пока и насколько она служила предохранительною мерою против недостатка в средствах обращения и против распространения кризиса на торговую, промышленную и сельскохозяйственную деятельность. Далее этого не могло идти государство, не мог идти и национальный банк.
С точки зрения этих неопровержимых положений, многие из резолюций съезда австрийских торговых палат подлежат безусловному осуждению, а именно те из них, которые хотят навязать национальному банку прямое вмешательство в затруднения, вызванные кризисом, и требуют увеличения количества банковых билетов и нарушения правил, предписываемых здравым пониманием банкового дела. Такова, например, мера, требующая произвольного умножения провинциальных отраслей национального банка и учреждения таковых в каждом городе, где существует торговая палата, без соображения о том, имеет ли данная местность достаточно развитую торговую и промышленную деятельность. Таково также требование о принятии к учёту шестимесячных векселей и о выдаче ссуд под залог промышленных акций.
Гораздо полезнее было бы, если бы австрийские торговые палаты озаботились предостеречь провинциальную публику об опасности операций на разность, потому что именно провинциальная публика всегда бывает в этих [418] операциях проигрывающею стороною. Не мешало бы также торговым палатам указать на опасность участия в маклерских банках, берущих на себя тот риск, который без них вынуждены бы были нести сами банкиры и банки. Если бы, наконец, торговая палата решила издать популярную книгу, в которой общепонятным образом были бы изложены начала политической экономии и указаны опасности биржевой игры, то для такого предприятия мы признали бы даже уместной государственную помощь.
Но в том виде, в каком были сформированы решения съезда, они представляли мало вероятности успеха, и мы тогда же предсказывали, что руководящие кружки финансистов в Австрии окажутся слишком проницательными, чтобы им последовать. Наше предсказание оправдалось вполне.
Впрочем, национальный банк старался в пределах возможности удовлетворить потребности публики посредством более щедрого дисконтирования векселей; банк сделал бы ещё более в этом отношении, если бы обеспечения, представляемые биржевою публикою, более соответствовали тому, чем должны быть обеспечения, принимаемые банком. Для выдачи ссуд под залог биржевых бумаг существовали комитеты вспомоществования, но средства их вскоре оказались недостаточными для удовлетворения всех, обращавшихся к их помощи. Отчёты банка показывают за все три весенние месяца постоянное увеличение дисконтных операций, но, невзирая на это, банк не приступил к повышению дисконта, между тем как мелкие ассигнационные банки обыкновенно в такие моменты ограничивают свой портфель и повышают процент за учёт векселей.
Между тем, в сознание публики при посредстве прессы всё более и более проникло убеждение, что кризис может быть осилен, правильный ход дел упрочен и равновесие между производством и потреблением восстановлено лишь одним путём: что все гнилые предприятия или такие, для которых не хватает капитала, должны быть брошены, что капитал, вынутый из этих предприятий, должен вернуться к прежним своим надёжным помещениям, что, словом, необходимы ликвидация, ограничение и слияние многих акционерных обществ. Правительство, с своей стороны, поспешило оказать поддержку движению, сказывавшемуся в этом направлении, и 21 июня было издано императорское повеление, вводившее разные облегчающие правила для закрытия акционерных обществ. Главнейшие постановления этого повеления были следующие:
«Когда акционерное общество по вступлении в действие настоящего императорского повеления закроется не в конкурсном порядке, распределение общественного имущества, какое окажется по удовлетворении кредиторов [419] общества, то слияние этого имущества с имуществом другого общества может быть произведено по истечении трёхмесячного срока, считая с того дня, когда в газетах появится третья публикация об этом предмете с обозначением вышеуказанного сокращённого срока.
Финансовое управление в отношении таких обществ, которые шесть месяцев спустя после своего образования решают прекратить свою деятельность и закрыться, уполномочивается вполне или отчасти возвратить взносы, следующие по акциям этих обществ.
Равным образом, при слиянии этих обществ с другими акционерными обществами финансовое управление уполномочивается производить для новых акций, выпускаемых с этою целью, скидку следующих по ним взносов, принимая при этом в расчёт взносы, уже сделанные по вторым акциям, изъятым из обращения.
Невзирая на эти меры, ликвидация, ограничение и в особенности слияние акционерных обществ подвигались туго, отчасти потому, что лица, заинтересованные в них, всё ещё хватались за соломинку надежды на оживление общего хода дел, частью же потому, что партия, расположенная к слиянию, слишком высоко определяла свой капитал. Таким образом неизбежная ликвидация предприятий, составлявших наследие кризиса, откладывалась всё далее и далее; этому немало способствовала также надежда, поддерживаемая газетами, на хороший урожай — надежда, которой суждено было смениться горьким разочарованием, повлёкшим за собою при начале зимы новую реакцию.
Венский кризис отразился и на германских городах, в особенности на Бреславле, Познани, Лейпциге, Франкфурте, Гамбурге, Берлине, хотя последний город и был главным центром контрмины, которая вела свои подкопы против берлинских спекуляций.
Ещё 18 июня берлинская биржевая газета приводила расчёт, по которому оказывалось, что потери, понесённые на курсах бумаг, простираются до 131 138 100. При этом, правда, не следует упускать из виду, что не все потери, представляемые этой суммой, были реальные, так как высота курсов на зените спекуляций была создана чисто искусственно.
Общее положение дел к концу сентября было следующее. В Вене опустошения, произведённые кризисом, выражались в таких цифрах.
На акциях железнодорожных и других транспортных предприятий, при общей цифре этих акций, простиравшейся до 4 903 106 и при капитале в 938 860 195 фл., представляемом ими, потери на курсах составляли 105 988 735. фл.; на 2 030 400 акциях промышленных предприятий при [420] капитале в 213 320 000 фл. потери на курсах простирались до 135 837 000 фл.; на банковых акциях, которых всего насчитывалось до 3 307 000, и представлявших капитал в 510 850 000 фл., курсовые потери простирались до 366 682 500 фл. Итого, в общей сложности, потери на курсах 10 241 006 бумаг, которые представляли капитал в 1 663 030 195 фл., дали разность в 607 618 235. В этот расчёт не включены ренты, приоритеты и закладные. Число бумаг, курс которых с 8 мая по 1874 г. не понизился или понизился лишь незначительно, было крайне ограниченно. Повышение курсов оказалось лишь на акциях национального банка (числом около 300 000), которые в начале мая 1873 г. представляли приблизительно стоимость в 40 000 000, а в 1874 продавались на бирже с надбавкой от 3 до 10 фл. на акцию против цены, по которой они ходили перед наступлением кризиса.
Если мы вздумаем, говорит одна венская газета, обозреть число предприятий, павших жертвами кризиса, то мы получим следующий список существований, которым «крах положил конец, вследствие чего самые имена этих „ценностей“ должны будут вскоре исчезнуть из биржевых списков.
Совершенно погибли уже в настоящее время — двадцать два банка. Тяжело пострадали от последствий кризиса и близки к падению до семнадцати банков, большею частью возникших в недавнее время.
Из промышленных обществ, правда, ни одно ещё до сих пор не погибло окончательно, но весьма почтенное число их утратило право на дальнейшее существование и поставлено кризисом в такое опасное положение, что до двадцати трёх предприятий (большею частью строительных обществ), крайне расшатанных уже и в настоящее время, по всей вероятности, вскоре совсем рухнут.
Кроме того, насчитывают ещё несколько промышленных предприятий, дела которых обстоят очень плохо. Каждый человек, знакомый с нашим финансовым положением, и сам узнает имена этих предприятий на таблицах биржевых курсов».
Общие цифры падения курсов, испытанного австрийскими бумагами, уже были указаны нами выше. Одни строительные банки с 1 мая 1873 г. понесли через это потерь на 123 440 000.
Сумма потерь на курсах, понесённых бумагами девятнадцати северо-германских предприятий, составляет с 15 апреля по 4 октября 95 271 000. (Общий капитал, представляемый акциями этих предприятий, простирался до 126 050 000).
Для пополнения этого обзора и для выяснения частным комитетам некоторых особенностей, свойственных вообще движению бумажных ценностей, мы заимствуем из отчётов гамбургской биржи некоторые данные, [421] вытекающие из сопоставления курсов бумаг, пользовавшихся до сих пор особенным вниманием на берлинской бирже. Данные эти обнимают период от начала сентября 1869 по 1873 г.
Из обозрения курсов на бумаги прусского государственного 4,5-процентного займа, австрийского национального пятипроцентного займа и русского пятого пятипроцентного займа оказывается, что бумаги всех этих займов в течение означенного периода постоянно повышались. Правда, в 1870 г. бумаги прусского займа испытали в течение нескольких недель (с конца июля до начала августа) понижение и пали с 93,5 до 8,5, но это очень просто объясняется внезапным объявлением войны; тотчас же после первых побед, одержанных немецким оружием, курсы эти снова показывают быстрое повышение и в 1873 г. доходят до 100,5.
Закладные немецкого земского кредита (landstänische Pfandbriefe) и приоритеты железных дорог испытали за эти три года сравнительно крайне незначительные колебания курсов. Что касается стоимости железнодорожных акций, то бумаги эти, по самой сущности дела, подвержены значительным колебаниям; сравнительная доходность как различных железных дорог, так и одной и той же дороги в течение известного периода времени определяется под влиянием изменяющихся условий сообщения, стоимости эксплуатации, конкуренции, и т. п. множеством факторов, не допускающих расчёта наперёд.
Акции всех банков вообще до 1872 г. постоянно идут в гору; в течение же 1873 г., напротив, замечается общее понижение акций этого рода, но размеры понижения для различных акций весьма различны. На многих банках и кредитных учреждениях реакция отозвалась чрезвычайно сильно. Акции прусского банка, невзирая на постепенное расширение деятельности этого учреждения и на его несомненную прочность, в 1873 г. стояли ниже, чем в 1871 и 1872 гг. Но это объясняется тем, что с 1871 г. могло каждую минуту быть решено ликвидирование этого банка, быть может, с целью заменить его германским имперским банком; в таком случае правительство обязывалось только за год вперёд предупредить банк о предстоящей ему ликвидации; при таком обороте дела акционеры могли рассчитывать лишь на возвращение первоначально сделанного взноса и на соответствующую долю в резервном фонде.
Длинный ряд цифр, взятых наудачу из данных о промышленных и горнозаводских предприятиях, свидетельствует, что акции таких предприятий подвержены необычайно сильным колебаниям, и служит разительным подтверждением того правила, что поступать в акционеры этих предприятий и в особенности покупать акции их по высокой цене следует [422] лишь тем людям, которые хорошо знают руководителей предприятий и знакомы с положением данного дела.
Сличение курсов различных выигрышных займов явственно показывает нам, как часто предсказания даже людей сведущих и опытных в денежных делах о том, как в будущем сложатся биржевые цены бумаг, расходятся с позднейшей действительностью, по крайней мере в течение более или менее продолжительного периода времени, и это — невзирая на то что соображения, на которых основывались предсказания, были, по-видимому, вполне рациональны и практичны. Когда в рейхстаге обсуждался закон о запрещении новых лотерейных займов, оппозиция главным образом выставляла на вид, что такой закон создаст в высшей степени привилегированное положение для существующих уже выигрышных займов, за которыми таким образом будет упрочена монополия. Предсказывали, что курсы этих займов сильно поднимутся. Между тем, действительные последствия закона оказались совсем иные. Предсказания оппозиции не только не сбылись, но на одной весьма важной бумаге этого рода оказалось как раз обратное. Когда в 1871 г. компания кёльнско-минденской железной дороги решила заключить приоритетный заём по 4,5 процента, она вступила с некоторыми банками в такого рода соглашение, по которому 3,5% этого займа выплачивались в виде постоянного процента, а 1% отчислялся для образования суммы, которая ежегодно распределялась в форме выигрыша по жребию. Предполагалось, что страсть к игре побудит публику охотнее разбирать облигации в этой смешанной форме, которая на прусском государственном выигрышном займе дала такие блистательные результаты, и что таким образом курс облигаций поднимется. Но что же оказалось в действительности? Ответом на это служит таблица биржевых курсов, из которой видно, что в 1874 г. приоритеты кёльнско-минденской дороги, приносившие 4,5 постоянных процента, стояли на 99,5, между тем как облигации выигрышного займа той же компании, дававшие 3,5 постоянных процента с отчислением одного процента на выигрыши, стояли лишь на 91,5.
Европейский денежный рынок начинал успокаиваться. Хотя в Берлине и чувствовалась некоторая тревога, но зато в других местностях не было заметно никаких беспокоящих признаков, и курсы, после первого своего падения в мае и в июне, в течение следующих затем трёх месяцев успели установиться довольно постоянно. Так обстояло дело в Австрии и в Пруссии. Последняя, правда, пострадала очень сильно, а также удары венского кризиса, по причине международной солидарности денежного рынка, не прошли бесследно для Англии, Франции, Италии и России, но что касается острых проявлений болезни, то до них или дело ещё не дошло или же они не доходили до общего сведения. [423] Вдруг торговый мир был повержен в смятение неожиданным известием, которое трансатлантический телеграф принёс 20 сентября о кризисе, разразившемся в Нью-Йорке; оказалось, что банкротство крупной банкирской фирмы Джей, Кук и Ко повлекло за собою падение торгового дома Фиск, Хатч и Ко и в то же время грозило гибельными последствиями лондонскому торговому дому Мак-Куллох, стоявшему с первой из вышеназванных фирм в тесных сношениях; эти банкротства подняли целую бурю в банках, из которых многие вынуждены были закрыть свои двери; дело дошло до того, что сберегательные кассы потребовали установления всеобщей отсрочки по предстоявшим им платежам и даже биржа была на короткое время закрыта. Так как многие в то время опасались всеобщего, международного крушения, то вся задача была в том, чтобы воспрепятствовать искусственному усилению зла; следовало обсудить положение дел хладнокровно и трезво, причём оно оказалось бы далеко не в такой степени безнадёжным. Мы напечатали статью в этом смысле в «Schlesische Presse»; статья появилась 25 сентября, за восемь дней до получения пароходных известий о кризисе из Америки, и так как последствия оправдали наш тогдашний взгляд, то мы и приводим здесь извлечение из этой статьи.
«Невзирая на то что первая паника, по-видимому, устранена закупкою союзных облигаций правительством Соединённых Штатов, закупкою, которая снабдила денежный рынок наличными средствами и дала возможность снова открыть на бирже операции на золото, — всё же опасность ещё не миновала и для европейского денежного рынка, который, в особенности за последнее десятилетие, поместил значительные капиталы в американских бумагах и близко заинтересован в финансовых судьбах этой страны, в высшей степени важно составить себе правильное понятие о данном положении дел. Правда, мы до сих пор вынуждены довольствоваться телеграфными известиями, которые всегда бывают слишком афористичны, а нередко и темны, и противоречивы, тем не менее мы полагаем, что имеем достаточно оснований предостеречь публику от слишком мрачного взгляда на последствия, которыми нью-йоркский кризис грозит отозваться на Европе и в особенности на Германии».
Три обстоятельства дают нам право на этот менее пессимистический взгляд на положение дел: во-первых, тот факт, что главный центр торговли американскими бумагами, Франкфурт, не принимал участия в предприятии северной железной дороги к Тихому Океану — предприятии, которое и было причиною падения дома Джей, Кук и Ко, а также, что и в Северной Германии было приобретено лишь весьма незначительное число облигаций этой дороги; во-вторых, сама организация нью-йоркских банков и способ ведения дел в них таковы, что всякое затруднение легко переходит там в [424] панику; наконец, в-третьих, не надо забывать того обстоятельства, что товарная торговля почти совсем не затронута кризисом, так что о приравнивании настоящего положения дел к кризису 1857 г. не может быть и речи».
Затем следовало описание того способа, которым в Америке производятся спекуляции железными дорогами и пристраиваются облигации этого рода предприятий; так как описание это уже было дано нами выше, то мы его опускаем. Мы высказывали мнение, что лишь немногие немецкие капиталисты дали соблазнить себя на покупку этих облигаций, и затем мы продолжали:
«Вторая причина, на которой мы основываем свой менее пессимистический взгляд на положение дел, заключается в организации и обычаях нью-йоркских банков. Правда, билеты, выпускаемые как этими последними, так и национальными банками, основываемыми по образцу их во всём союзе, обеспечиваются в полном своём размере залогом, состоящим из союзных облигаций (наивысший курс, по которому при этом могут цениться последние, определён в 90), но это обеспечение по самому характеру своему не таково, чтобы посредством его можно было гарантировать торговле во всякое время необходимые средства обращения; между тем банки, по сравнению с размерами своих обязательств, держат слишком мало наличных средств. Под этими последними в настоящее время подразумеваются не только золото и серебро, но и государственные бумажные деньги (так называемые legal Tender и гринбаки), для которых, как известно, существует принудительный курс и которые употребляются банками в их кассах наравне со звонкою монетою.
Банки обыкновенно держат недостаточно сильный резерв звонкою монетою, и поэтому мера предосторожности, установленная законом, не достигает своей цели. Мера эта состоит в том, что по требованию закона запас наличных денег в кассах банков в семнадцати главнейших городах союза, в том числе и Нью-Йорка, должен быть никак не меньше 25% всего количества обращающихся билетов и принятых банком депозитов. Для национальных банков других местностей этот обязательный резерв наличных денег низведён даже до 15%, причём на усмотрение банков предоставляется держать три пятых и этой суммы у корреспондирующих с ними банков главных семнадцати городов. Каждый национальный банк в этих семнадцати городах, с своей стороны, обязан производить уплату по своим билетам alpari в одном из нью-йоркских банков и потому может держать половину своих наличных средств в Нью-Йорке.
Для европейских банков, которые в отношении депозитов действуют очень осторожно и принимают процентные вклады лишь на определённые и более продолжительные сроки, такое ограничение может быть достаточно, но нью-йоркские банки не только принимают процентные вклады на короткий [425] срок, но ещё допускают у себя приём бессрочных депозитов на текущий счёт. К этому надо прибавить, что они, как и вообще весь американский торговый мир, гораздо менее осторожны в деле кредита. Они нередко пристраивают значительную часть вверенных им денег в долгосрочные векселя для того только, чтобы иметь возможность поднять проценты, выплачиваемые ими самими на депозиты. Вследствие этого, как скоро случается крупное банкротство или другое обстоятельство, вредно отзывающееся на кредите, и публика, вследствие этих обстоятельств, пошатнувших общественное доверие, устремляется в банки за своими вкладами, наличные средства банков оказываются недостаточными и это ставит последние гораздо чаще, чем европейские банки, в необходимость приостанавливать свои платежи, то есть выкуп своих билетов наличными деньгами, все свои дисконтные операции и даже иногда выдачу вкладов. Поэтому нью-йоркская публика, которую такая необеспеченность делает более склонною к недоверию, гораздо легче устремляется в банки и осаждает их своими требованиями.
Так, например, в тот день, когда разразился кризис 1857 г., сумма ссуд и дисконтов в нью-йоркских банках превосходила на 12 миллионов общий запас их в драгоценных металлах, билетах и депозитах.
Вместо того чтобы при наступлении кризиса, когда публика начинает припрятывать свои деньги, поспешить на помощь торговому сословию, американские банки, напротив, видели себя вынужденными ограничивать свои кредиты и даже предупреждать о скорейшем возвращении выданных ими ссуд, — точь в точь, как наши частные банкирские конторы. Через это они увеличивали затруднительность положения и тревогу публики, так что дисконт уже к концу августа, то есть в какие-нибудь восемь дней, возрос до 24% и буря разразилась над банками с такою силою, что они вынуждены были приостановить как платежи наличными деньгами, так и выдачу депозитов, и наступило нечто вроде общей формально признанной отсрочки платежей.
В настоящее время положение нью-йоркских банков далеко не так худо. По последнему отчёту от 16 августа состояние счетов их, сравнительно с 1872 г., было следующее:
| 16 августа 1872 г. | 17 августа 1872 г. | |
| Портфель и ссуды | 292 614 100 | 295 802 800 |
| Металлический запас | 27 644 100 | 20 309 300 |
| Государств. бумажные деньги | 47 540 100 | 52 533 400 |
| Билеты, наход. в обращении | 27 222 700 | 27 290 600 |
| Депозиты | 234 857 300 | 235 757 600 |
Из этого явствует, что положение банков в настоящее время скорее несколько лучше, чем хуже по сравнению с прошлым годом, когда оно, [426] однако, не возбуждало никаких опасений и стеснения на денежном рынке не замечалось. Поэтому мы вправе надеяться, что союзное правительство будет в состоянии оказать надлежащую помощь и предотвратить пагубные последствия кризиса, если только оно по мере возможности постарается скорее снабдить денежный рынок наличными средствами посредством выкупа своих облигаций. Только что состоявшаяся в настоящее время уплата вознаграждения английским правительством по делу Алабамы, хотя уплата эта и была произведена ценными бумагами, пришлась для американского правительства как нельзя более кстати».
Два дня спустя мы привели более подробные доказательства в защиту нашего мнения, что этот кризис не будет столь бедствен, как кризис 1857 г. Мы прежде всего остановились на том факте, что товарная торговля на этот раз не участвовала в излишествах спекуляции. «До сих пор все банкротства, о которых до нас дошли сведения, ограничиваются только такими фирмами, которые запутали свои дела участием в колоссальных железнодорожных предприятиям или выдачею ссуд под залог железнодорожных бумаг. Торговый дом Джей, Кук и Ко разорился на северной железной дороге к Тихому Океану, фирма Фиск и Хатч пала по милости Чизаникско-Огайской[54] железной дороги, банк, действовавший под фирмою Union-trust Bank, по-видимому, выдал значительные суммы под залог облигации тех же будущих железных дорог. До сих пор не слыхать ни об одной приостановке платежей со стороны товарных фирм.
Невзирая на то что размеры торговой деятельности Соединённых Штатов за последние двадцать лет значительно расширились [55], всё же кризису 1857 года предшествовало более значительное развитие спекуляции во всех сферах коммерческой деятельности. Правда, и тогда было предпринято чересчур много железнодорожных построек, так что во время кризиса обанкротилось до четырнадцати больших железных дорог с общим капиталом в 190 миллионов долларов, но тем не менее затруднения, которые произошли от этой специальной причины, были ничтожны сравнительно с общею запутанностью дел.
В 1855 и 1856 гг. (как мы уже упоминали выше при описании кризиса 1857 г.), было продано не менее 17 600 000 акров государственных земель. Кроме того, конгресс уступил в пользу железных дорог или тех штатов, которые захотят строить железные дороги, 21 700 000 акров, что в общей сложности составляет 39 000 000 акров или треть [427] Франции. Из этого весьма понятным образом возникли различные спекуляции. Железные дороги, которые в 1855 г. составляли длину 21 000 английских миль, в один год возросли до 24 000 миль; в западных территориях было настроено множество новых городов, пооткрывалось множество новых фабричных и рудокопных предприятий».
Сельскохозяйственная и ремесленная производительность простиралась по отчётам в 1856 г. до 2 600 миллионов долларов, другими словами, она в пятнадцатилетний промежуток времени утроилась. Бумагопрядильни чрезвычайно расширились. Колоссальных размеров достигали спекуляции на хлопок, сахар, кофе, зерновой хлеб; при этих спекуляциях нередко наживалось до 50% и более. Один ввоз сахара в 1856—1857 г. составил до 776 868 842 фунтов стоимостью на 42 770 330 долларов. Ввоз предметов роскоши в этом году увеличился на 60 миллионов долларов. Любопытен при этом тот факт, что предметы роскоши для дамского употребления ввозили в количестве, втрое превышавшем ввоз предметов роскоши для мужчин, а именно было привезено на 40 828 844 долларов шёлковых товаров, вышитых нарядов, кружев, шалей, перчаток, ювелирных изделий и только на 13 818 487 долларов спиртных напитков, вин и табаку. Эта лихорадка роскоши, так же как и излишества спекуляции, ознаменовавшие годы, которые предшествовали кризису 1851 г., были порождены более отдалённою причиною: открытием золотых россыпей в Калифорнии.
Когда карточное здание, воздвигнутое посредством вексельных злоупотреблений, рухнуло, оказалось, что действительный капитал, которым можно было располагать, был гораздо ниже суммы, представляемой затеянными предприятиями, и что потому все те, которые зарвались за пределы своих действительных средств, должны разориться.
«Число банкротств, происшедших в то время в Канаде и в Соединённых Штатах, определяли в 5123 с общею суммою пассива в 299 801 000 долларов.
Но до такой высоты, по-видимому, не доходят в Америке в настоящее время ни эксцессы спекуляции, ни размеры порождаемого ею бедствия. В подтверждение этого мы уже указывали в предшествующей нашей статье на положение банков, которое теперь представляется несравненно благоприятнее, чем в 1857 г. Другим успокоительным признаком является тот факт, что товарная торговля до сих пор ещё не пострадала; хотя положение её и нельзя считать несомненным и гарантированным от всякой опасности, и нам всё ещё следует иметь в виду неблагоприятные известия, которые могут прийти из Нью-Йорка, тем не менее до сих пор по крайней мере все известия, получаемые из Америки, Лондона, Франкфурта и других германских торговых центров, подтверждают наше воззрение. Впрочем, уже [428] один тот факт говорит в нашу пользу, что ввоз в Соединённые Штаты за последний год уменьшился. Так как одновременно с этим вывоз увеличился, то торговый баланс должен был сложиться благоприятнее для Америки: в неё должно было прибывать за этот год больше денег, чем прежде, а вывозиться из неё меньше, чем прежде. Так оно и было на самом деле. Вывоз золота за первые восемь месяцев 1873 г. составлял не более 40 миллионов долларов, тогда как в 1872 г. его было вывезено на 56 миллионов, в 1871 г. — на 53 миллиона и в 1868 г. — на 65 миллионов. К этому надо ещё прибавить благоприятный результат, который дал сбор хлопка; сбор этот по расчётам простирался до 4 миллионов тюков; наконец, и хлебная жатва была чрезвычайно обильна, и собранный хлеб имеет тем более вероятности на выгодный сбыт, что большинство государств Европы вследствие плохого урожая будет вынуждено произвести закупки хлеба. Изо всего этого явствует, что Соединённым Штатам предстоит ещё усиление вывоза, а с ним и новый приток наличных денег в страну, и это тем вероятнее, что значительная часть излишка европейского вывоза в Америку над привозом оттуда покрывается бумажными ценностями (Союзными и железнодорожными облигациями).
«Таким образом, если, с одной стороны, положение товарной торговли не даёт повода опасаться, что и оно пострадает от кризиса, то, с другой стороны, — сам кризис в достаточной степени объясняется размерами, которых достигли железнодорожные спекуляции».
Известия, которые вслед за тем стали приходить с пароходами, вполне подтвердили наши предсказания. Первые подробные сведения были наконец получены 20 октября. Мы приводим эти известия в хронологическом порядке по весьма тщательно составленным отчётам нью-йорскской торговой газеты, которая вполне разделяет наши мнения о пагубности финансовой политики союзного правительства в деле валюты.
В своём финансовом обозрении за 1873 г. упомянутая газета приписывает главную причину кризиса принудительному курсу, введённому с 1862 г., и близорукости союзного правительства, ничего не сделавшего со времени окончания междоусобной войны для выкупа государственных бумажных денег (гринбаков), хотя, конечно, и постройка больших и дорогостоящих железных дорог, а также страшные пожары, как, например, пожары Бостона и Чикаго, с своей стороны, немало способствовали подготовлению кризиса.
В январе 1873 г. Джею Куку удалось добиться от конгресса, который до сих пор не принимал никаких мер против финансовой политики президента, чтобы ему, Джею Куку, были поручены переговоры по заключению займа в 300 миллионов, по которому долженствовали быть выпущены [429] шестипроцентные облигации на ту же сумму. Невзирая на то что к синдикату, образовавшемуся с целью заключения этого займа, примкнул и дом Ротшильда, предприятие это не имело успеха; вначале удалось пристроить облигаций не более как на 35 миллионов, и лишь 10 месяцев спустя набралось 100 миллионов. Операция эта показала, что европейский капитал, который давно уже выказал равнодушие к железнодорожным приоритетам, не так-то легко снова накинется на американские бумаги. Тем не менее железнодорожные общества сделали новую попытку добыть себе, хотя бы косвенным путём, средства для дальнейшей постройки начатых ими дорог. Они сделали у различных банкирских домов займы под залог своих облигаций, и так как они при этом давали сравнительно высокие проценты, то и заграничный капитал, в особенности английский, через посредство своих представителей в Нью-Йорке принял участие в этих сделках почти в равной мере с американским капиталом. При истечении срока этим ссудам они большею частью возобновлялись, а там, где в таком возобновлении отказывали, не состояло затруднения приискать другие фирмы, которые соглашались на подобные же операции. Таким образом, нью-йоркский денежный рынок был запружен железнодорожными облигациями, не находившими покупщиков, и первый же толчок должен был разрушить здание, построенное на таком шатком основании. Как только одна из железнодорожных компаний увидела себя в невозможности возобновить свой заём по истечении ему срока, недоверие тотчас же проснулось; с той же поспешностью, с которою прежде навязывали свои капиталы компаниям, теперь спешили высвободить от них свои деньги. При таких обстоятельствах крушение было неизбежно. Началось оно с приостановки платежей компаний «New-York-Warehouse and Security Company», которая выдала значительные ссуды под залог миссурийских, техасских и канзасских облигаций. Теми же причинами было обусловлено и банкротство фирмы Кеньон, Кокс и Ко, действовавшей в качестве маклера за Даниела Дрю, поступившего с 1870 г. на правах участника фирмы на место умершего г. Робинсона; эта фирма исполняла также роль финансового агента южно-канадской железнодорожной компании. Поводом к приостановке платежей выставлялось то обстоятельство, что фирмою были сделаны значительные ссуды южно-канадской железнодорожной компании. Фирмою было выдано своих собственных бумаг на 2 000 000 долларов для доставления средств на дальнейшую постройку дороги, и напрасно ожидала она возможности пристроить в Лондоне достаточное число канадских железнодорожных облигаций, чтобы покрыть этим свои собственные акцепты, когда им истечёт срок.
Затем новым звеном в цепи этих банкротств явилось назначение конкурсного управления над компанией нью-йоркско-осуэгской железной [430] дороги которая оказалась не в состоянии покрыть в срок свои акцепты. По заявлению председателя, сумма протестированных акцептов компании простиралась до 1 000 000 долларов, а общая сумма её текущего долга — до 3 000 000 долларов.
За этими быстро следовавшими одна за другою роковыми вестями последовала 18 сентября приостановка платежей фирмою Джей Кук и Ко. Смятение, которое это известие вызвало в Уолл-стрите, было чрезвычайно. Джей Кук и Ко — банкиры правительства, творцы синдиката, фирма, которой, справедливо или нет, приписывалось самое непосредственное влияние на операции государственного казначейства, строители северной дороги к Тихому Океану, чуть не полные собственники первого национального банка в Вашингтоне, неограниченные распорядители над финансами Колумбии — и обанкротились, или хотя бы только приостановили платежи! Этому известию не хотели верить, пока наконец дальнейшее сомнение сделалось невозможным, так как и на фондовой, и на металлической биржах президентами обоих биржевых отделений было официально сообщено, что Джей Кук и Ко временно не в состоянии исполнить своих обязательств. Толпе людей, которая тотчас же после этого устремилась в помещение, занимаемое конторой фирмы, один из компаньонов последней, г. Фэнсток, сообщил следующее: «Непосредственною причиною приостановки платежей фирмою Джей Кук и Ко в Нью-Йорке послужило то обстоятельство, что в Филадельфии и от здешних владельцев депозитов за последние дне недели поступали в весьма значительном количестве требования о возвращении им вкладов: оба отделения фирмы весьма сильно пострадали от такого внезапного уменьшения депозитов, которому в большей или меньшей степени, подвергались все торговые дома, имевшие связи с новыми железнодорожными предприятиями. Филадельфийское отделение фирмы ещё ранее того было ослаблено значительными ссудами, которые, взяв на себя финансовую агентуру компаний северной железной дороги к Тихому Океану, сделало этой компании, и поэтому, так же как и вашингтонское отделение, вынуждено было приостановить свои платежи».
Не подлежит никакому сомнению, что связь фирмы с Компанией северной дороги к Тихому Океану погубила этот торговый дом, стоявший в других отношениях в таких благоприятных условиях. Глава фирмы Джей Кук до такой степени увлёкся этим предприятием, что предоставил в полное его распоряжение денежные средства своего дома. Успех, которым во время войны увенчалось его посредничество по заключению союзного займа, не только окружил его фирму известным ореолом, но и доставил ей как агенту правительства провизионное вознаграждение, простиравшееся до нескольких миллионов. Когда возник проект сооружения северной дороги к Тихому Океану, Джей Кук немедленно принял деятельное участие в осуществлении [431] этого плана. Остальные компаньоны фирмы лишь неохотно дали своё согласие, и один из них незадолго до катастрофы заявлял, что предприятие есть не более как личная спекуляция (private job) Джея Кука. Финансовая сторона дела с самого начала была поставлена неудачно; все попытки доставить облигациям ход в Европе остались безуспешны, и американские капиталисты тоже неохотно на них шли. Невзирая на то что реклама была пущена в ход в невиданных ещё дотоле размерах, более мелкая публика в Нью-Йорке недостаточно разбирала облигации, чтобы из продажи их мог образоваться с тою быстротою, с какою требовалось, фонд, необходимый до окончания постройки новой дороги. С января 1871 г., когда облигации впервые появились на рынке, и по 1874 г. было, по уверениям заинтересованных лиц, продано на 25 000 000 долларов, но действительный размер продаж оказывается гораздо меньше. Значительная часть проданных облигаций была принята подрядчиками в счёт уплаты следуемых им сумм. Остальная часть находилась по преимуществу в руках мелкого люда, решившегося под обаянием имени Джея Кука обменять свои союзные облигации на бумаги северной железной дороги к Тихому Океану. Но самым крупным покупщиком этих облигаций была сама фирма Джея Кука, так как ссуды, сделанные ею компании железной дороги, простирались до 5 000 000 долларов. Такие обязательства не могли при тогдашнем положении дел не превысить средств самой сильной фирмы. Происшедшая за две недели перед тем отставка г. Д. Кука, главы вашингтонского отделения фирмы, от должности губернатора Колумбии, была первым обстоятельством, пробудившим недоверие лиц, посвящённых в дело; от фирмы потребовали возвращения к известному сроку некоторых сделанных ей более крупных ссуд, и публика уже начала мало-помалу брать назад свои вклады из филадельфийского отделения. 19 сентября произошёл первый большой натиск публики за своими деньгами; из Филадельфии телеграфировали в Нью-Йорк о немедленной присылке всех свободных денег, что и было исполнено. 20-го числа, рано утром, пришла вторая депеша, требовавшая новых римессов, но этому требованию оказалось невозможным удовлетворить и главная контора фирмы вместе с своими отделениями в Нью-Йорке и Вашингтоне нашлась вынужденной приостановить свои платежи.
Тесная связь, в которой фирма с давних пор находилась с правительством, заставляла опасаться, что и государственное казначейство понесло через эту приостановку платежей значительные потери. Но министр финансов объявил, что на операции синдиката приостановка платежей фирмою Джей Кук и Ко не будет иметь влияния и что государственное казначейство состоит даже должным гг. Джей Кук и Ко небольшую сумму, так как ими было выдано золото на большую сумму, чем та, на которую правительство [432] выдало им союзных облигаций. Требование, предъявленное 20-го числа в государственное казначейство от морского министерства об уплате гг. Джей Кук, Мак-Куллох и Ко 1 000 000 долларов золотом, которые долженствовали пойти на уплату жалованья европейской эскадре, было остановлено своевременно.
Трудно описать панический испуг, охвативший биржу. Курсы пали на 2—10 процентов и для игроков на понижение был настоящий праздник. Одна только фирма Вандербильт-Девизен держалась твёрдо, и от того, насколько она в состоянии будет устоять и при дальнейшем течении кризиса, зависела участь всего денежного рынка. Тем разрушительнее было действие, произведённое известием о приостановке платежей Ричардом Шеллем, одним из самых близких друзей Вандербильта, имевшем большие дела в той же специальности, как и последний. Публика приняла это за доказательство, что Вандербильту теперь только впору самого себя отстаивать и не до того, чтоб оказывать поддержку своим друзьям. Акции общества Western-Union пали в несколько минут на 8%, и биржа закрылась в отчаянном настроении.
Следующему дню было суждено принести ещё более грозные вести. Вскоре после открытия биржи банкирский дом Фиск и Хатч нашёлся вынужденным приостановить свои платежи. Известие это поразило весь город громовым ударом, так как про эту фирму можно было без преувеличения сказать, что по солидности ей не было другой равной во всех Соединённых Штатах. Во время войны она принимала деятельное участие в заключении союзного займа, позднее она была посредницей при введении облигаций центральной железной дороги к Тихому океану на американские и европейские биржи, а в последнее время содействовала оконченной уже в настоящее время продаже облигаций чизамикско-огайской железной дороги. Все эти ценности представляли гарантию, стоявшую вне всяких сомнений, и бедствие, постигшее временно в эту минуту все железнодорожные бумаги, могло отозваться на фирме скоропреходящими затруднениями. Но недоверие и паника были так велики, что фирма Фиск и Хатч, от которой потребовали возвращения значительных ссуд, не в состоянии была достать сколько-нибудь денег, невзирая на то что актив её был весьма значителен. Предвидя неизбежный натиск со стороны многочисленных владельцев вверенных ей депозитов, она решилась, скрепя сердце, чтобы не нанести ущерба никому из своих многочисленных клиентов, временно приостановить свои платежи. Количество друзей, поспешивших в помещение фирмы Фиск и Хатч, чтобы выразить своё соболезнование, служило явным доказательством всеобщего сочувствия к этому торговому дому, попавшему во временное затруднение; со [433] всех сторон выражалась надежда, что фирма в скором времени будет в состоянии возобновить свои платежи.
Биржа, не успевшая ещё оправиться от ударов предшествующих дней, была повержена этим непредвиденным несчастьем с фирмой, считавшейся до сих пор за недоступную твердыню, в полнейшее отчаянье. Курсы падали с каждой минутой на несколько процентов и число домов, приостанавливавших свои платежи, было весьма значительно.
После одного из самых злополучных дней, какие только можно найти в летописях нью-йоркской биржи в Уолл-стрите, летописях, столь богатых катастрофами, в субботу 20-го числа при открытии биржи настроение казалось несколько улучшившимся. Министр финансов отдал приказание подотделению государственного казначейства скупить государственных облигаций на 10 000 000 долларов. Эту меру считали достаточной для противодействия панике, если только при этом банки сохранят свою состоятельность. Фондовая биржа открылась при довольно твёрдом настроении; курсы в большинстве случаев были даже значительно выше, чем при заключительной котировке предшествующего дня. Но улучшению этому не суждено было долго продержаться. Не прошло и получаса по открытии фондовой биржи, как пришло известие о приостановке платежей компанией «Union Trust Company». Не успела обезумевшая от испуга толпа маклеров оправиться от этого удара, как распространилась роковая весть о том, что банк «of Commonwealth» приостановил свои платежи, и в числе слухов, возникающих в изобилии в подобные дни, стал носиться слух о банкротстве фирмы Вандербильт. Тут, казалось, настали последние дни биржи; ни о каких курсах не было более и речи. Люди, которые в обыкновенные, спокойные времена торговались по целым часам, прежде чем решались продать свои бумаги на 0,25 процента выше или ниже, теперь старались перекричать своих конкурентов, сбавляя против цены, запрашиваемой последними, по 10—20 процентов. Доверие совершенно исчезло; за ценность признавалось лишь то, что было семью столбами в землю врыто. На многочисленные приостановки платежей маклерскими фирмами, о которых возвещалось с президентской эстрады, никто уже более не обращал и внимания; в помещении биржи стоял рёв и гул, и всякое подобие порядка исчезло.
При таких обстоятельствах председатель биржи счёл своим долгом созвать биржевой комитет для немедленного совещания, и после непродолжительных прений решено было закрыть фондовую биржу на некоторое время. Решение это было беспримерным событием в летописях нью-йоркской биржи, но неумолимая необходимость требовала подобных принудительных мер. Останься фондовая биржа ещё некоторое время открытой, — все торговые дома, имевшие какие бы то ни было связи с биржей, были бы поставлены на край [434] погибели. Маклеры беспрекословно покорились решению комитета, так как игроки на понижение были столько же и, быть может, ещё более заинтересованы в том, чтобы безграничному понижению бумаг был постановлен какой-нибудь предел.
Золотая биржа оставалась в субботу, 20 сентября, открытою, по обыкновению, до 3 часов, и на ней дела шли весьма бойко. Лаж на золото поднялся с 1118 до 1258 и при заключении биржи стоял на 1178. Тем не менее ликвидации при посредстве Gold Exchange Bank приостановились, так как многие маклеры не могли добиться засвидетельствования банками чеков, необходимых для регулирования разностей. Поэтому, пришлось отложить ликвидации до понедельника. В понедельник золотая биржа решила последовать примеру фондовой биржи и совершенно прекратить всякие новые дела, и заняться лишь заключением ещё не оконченных сделок. Для сведения счетов был установлен лаж на золото в 12, и регулирование произошло без всяких затруднений, так что ни одна фирма не обанкротилась при этом. Во вторник золотая биржа снова открылась, и с этого дня ход дел на ней продолжался без всяких перерывов. Далее нью-йоркская торговая газета приводит подробности банкротства National Trust Company, от которого пострадало много вдов и сирот, а также банкротства национального банка Commonwealth и общества National Trust Company; затем упомянутая газета переходит к обсуждению мер, принятых нью-йоркскими банками. Председатели банков, вполне сознавая опасность положения, ещё 19-го числа решили собраться на следующий день на общее совещание. Совещание это произошло в помещении коммерческого банка, и комитет, который перед этим был избран для приискания средств предотвратить опасность, представил доклад, главные пункты которого клонились к тому, чтобы каждому банку, принадлежащему к Clearing House Association, было предоставлено представлять для залога в особый комитет, который будет избран с этою целью, апробированные этим комитетом дисконты и другие обеспечения. В размерах 75 процентов такого залога каждый банк пользуется правом получать свидетельства, оплачиваемые семью процентами. Эти свидетельства могли до 1 ноября употребляться для регулирования ежедневных счетов, и все банки, имевшие на ком-нибудь долги, обязывались принимать указанные свидетельства в уплату в размерах, соответствующих собственным их обязательствам. Комитету следовало предоставить право выпуска таких свидетельств на 10 000 000 долларов. Легальные бумажные деньги, принадлежащие банкам, которые образуют сказанную ассоциацию, рассматриваются как общий фонд, который хранится для обоюдной помощи и защиты, и комитету долженствовало быть предоставлено право равномерно распределять этот фонд дележом или иным каким способом.
[435] Доклад этот был единогласно одобрен и решили произвести выпуск предлагаемых свидетельств в первое время на сумму 10 000 000 долларов. Практическое действие этой меры состояло в том, что оно увеличивало количество государственных бумажных денег, находящихся в распоряжении банков, так как в тех случаях, где до сих пор для регулирования обоюдных счетов приходилось употреблять государственные бумажные деньги, теперь на место их выступали упомянутые свидетельства. Этою мерою, правда, фактически обходилось требование закона, чтобы каждый национальный банк города Нью-Йорка держал 25% резерва в государственных бумажных деньгах, но это был единственный доступный банкам вид самопомощи, которым они могли выпутать себя и остальной коммерческий мир из беды. Между тем, к чести торгового сословия, надо заметить, что оно, за весьма немногими исключениями, держало себя весьма хорошо относительно банков. Как скоро сделалось ясно, что общее крушение всего торгового мира может быть предотвращено лишь тем, что банки останутся состоятельными, невзирая на многочисленные тревожные слухи, лишь немногие стали обращаться в банки с требованием назад своих вкладов. Все предъявляемые с этою целью чеки на суммы не свыше 500 долларов оплачивались банками бумажными деньгами. Требования, превышавшие эту сумму, засвидетельствовались ими и в этом виде должны были пройти для своего удовлетворения через процедуру Clearing House.
На собрании, происходившем в среду 24 сентября, были приняты следующие решения: 1) после того как до четверга вечером будет выпущено на 10 миллионов долларов свидетельств, разрешается выпуск новых 10 миллионов свидетельств, а затем, когда и эти будут истощены, — новый выпуск в десять миллионов; 2) банки заключают между собою соглашение поддерживать друг друга, общими усилиями противодействовать всякой панике и всевозможным случайностям. Они условливаются между собою засвидетельствовать чеки только под условием, чтобы уплата по последним производилась через Clearing House, другими словами, принять такой способ уплаты, при котором каждый банк мог, по своему усмотрению, оплачивать свои обязательства или свидетельствами Clearing House, или государственными бумажными деньгами. В случае какой-нибудь банк нуждается в государственных бумажных деньгах для ежедневного своего обихода, он вступает по этому предмету в соглашение с тем банком, который состоит ему должен. Но, для того чтобы увеличить запас государственных бумажных денег, банки, образующие ассоциацию, соглашаются между собою добыть куплею или займом от страховых обществ и других корпораций, какие окажутся не расположенными к продаже, запас 25-долларовых облигаций казначейства на 10 000 000 и обменять этот запас в казначействе на [436] государственные бумажные деньги. Расходы и разность, которые произойдут при этой операции, распределяются между банками, заключавшими ассоциацию, соответственно с их капиталом. Все гринбаки, поступившие в распоряжение банков, рассматриваются как общий фонд, в котором каждый банк, в размерах пропорциональных своему капиталу, имеет свою долю участия. 3) Банки, составившие ассоциацию, постановляют, что всякий банк, который откажется примкнуть по всем пунктам к заключённому в настоящее время соглашению, будет считаться исключённым из ассоциации, и что всякий чек, предъявляемый на такой банк, будет представляем к немедленной уплате. Наконец, банки решили обратиться к правительству с ходатайством о том, чтобы пятипроцентные облигации 1858 г., срок которым истекал 1 января 1871 г., были оплачены золотом.
Государственное казначейство, как мы уже упоминали выше, ограничилось тем, что отдало своему подотделению приказание скупить на 10 000 000 облигаций казначейства, достоинством в 25 долларов, оплачивая их гринбаками. Но настроение было до такой степени отчаянное, что лишь немногие дома́ воспользовались этою помощью; всякий, кто имел в руках государственные бумаги, держался за них как за последний якорь спасения, и количество государственных облигаций, представленных в субботу в государственное казначейство для продажи, едва составляло 2 500 000 долларов. Между тем, как президент, так и министр финансов изо всех частей государства получали депеши, умолявшие их положить конец панике предоставлением в обращение так называемого резервного фонда гринбаков, составлявшего 44 миллиона. В ответ на это было объявлено, что президент Грант и министр Ричардсон в воскресенье приедут в Нью-Йорк для совещания с наиболее выдающимися представителями финансового и торгового мира о тех мерах, которые могут быть приняты правительством с своей стороны.
В воскресенье президент Грант съехался с канцлером казначейства в Нью-Йорке. После десятичасового совещания был принят нижеследующий ультиматум: отделению государственного казначейства в Нью-Йорке разрешается покупать на гринбаки al pari по оценке на золото, со включением и наросших процентов, любое количество государственных облигаций достоинством в двадцать пять долларов, какое будет в него представлено. После того как это решение было сообщено тревожно дожидавшейся толпе, президент и министр финансов уехали обратно в Вашингтон.
В понедельник, 22 сентября, улица Уолл-стрит всё ещё находилась в тревоге и неизвестности относительно того, что принесёт ей ближайшее будущее. Меры, принятые правительством, по общему убеждению, были недостаточны для того, чтобы остановить панику; при этом никто не хотел принять [437] в соображение, что всякая непосредственная помощь правительства банкам была бы нарушением существующих законов. При таком возбуждённом настроении коммерческого мира было большим счастьем, что фондовая биржа оставалась закрытою. Горючий материал, успевший накопиться отовсюду, наверное там вспыхнул бы и это повлекло бы за собою неисчислимые бедствия. Но благодаря закрытию фондовой биржи биржевые фирмы вынуждены были бездействовать, и дела ограничивались небольшими оборотами, которые производились биржевыми зайцами на улице и под условием немедленной оплаты купленных бумаг гринбаками. Банки удержались твёрдо и о новых приостановках платежей не было слышно. Правда, некоторым сберегательным кассам в верхней части города пришлось выдержать натиск со стороны своих вкладчиков, но при этом оказалось возможным удовлетворить все предъявленные требования. Тем не менее для ограждения себя от возможных случайностей большинство упомянутых учреждений решилось воспользоваться предоставленной им привилегией и установить на будущее время для возврата более крупных сумм срок предварительного предуведомления, в 30—90 дней. Эта мера была обусловлена не столько необходимостью, сколько осторожностью. Суммы в сто долларов и ниже возвращались немедленно. Вкладчики убедились, что в настоящее время капиталы их нигде не могут быть безопаснее, как в этих сберегательных кассах, и натиск вскоре прекратился.
Во вторник, 22 сентября, дела имели такой вид, что, казалось, наихудший разгар кризиса уже пережит, по крайней мере в том, что касалось Нью-Йорка. Хотя фондовая биржа всё ещё оставалась закрытою, но между отдельными маклерами происходило много соглашений и ликвидаций. Банки сводили свои счёты с помощью свидетельств расчётной палаты, и ближайшее будущее представлялось в несколько менее безнадёжном свете. Но паника ещё не окончила всех своих опустошений, и незадолго до трёх часов сделалось известно, что банкирский дом Генри Кльюс и Ко приостановил свои платежи.
Дом этот имел свою контору в Лондоне, под фирмою Кльюс, Габихт и Ко, которые исполняли роль фискальных агентов государственного отделения банка для Европы. В течение длинного ряда годов правительство Соединённых Штатов поручало все свои европейские финансовые дела фирме «Братья Бэринг»; лишь по вступлении в президентскую должность Гранта часть заграничных финансовых операций правительства была передана Генри Кльюсу, личному другу президента и выдающемуся представителю республиканской партии; это в своё время возбудило немало раздражения. Как скоро лондонский дом получил известие о приостановке платежей нью-йоркской фирмой, он решил и с своей стороны последовать её примеру. Обязательства лондонской фирмы за счёт нью-йоркского дома Генри Кльюс и Ко простирались до 240 000 ф. ст., а за свой собственный счёт — до 64 000 ф. ст. [438] Для закрытия этих последних имелось достаточное количество актива, но этого актива не хватало для покрытия обязательств гг. Генри Кльюс и Ко. Лондонская фирма утверждала впоследствии, что на своих собственных операциях она не потеряла ни одного цента.
Государственное отделение банка в Вашингтоне не понесло убытков через приостановку платежей указанной фирмой, но менее счастливо отделалось государственное казначейство. Лондонская фирма состояла должной последнему 180 000 долларов, которые она ещё не доплатила из консульских пошлин, внесённых через неё; кроме того, был ещё счёт в 12 000 долларов, которые оставались у фирмы в руках из сумм, предназначенных на расходы по женевскому третейскому суду.
В среду последовала приостановка платежей фирмы Ганс и Мхеи, пользовавшейся наилучшей репутацией и ограничивавшей свои дела банкирскими операциями внутри страны. Между тем как товарная торговля вообще до сих пор сравнительно мало пострадала от финансового кризиса, на торговле земледельческими продуктами он отозвался очень тяжело. Запад отправлял хлеб в громадных количествах в Нью-Йорк; хлопок начинал прибывать с юга. Эти и многие другие продукты складывались в Нью-Йорке в ожидании отправки в Европу. Между тем, главнейшая отрасль торговли Соединённых Штатов — вывоз заграницу, находилась в эту минуту в состоянии полного бездействия, так как за последнюю неделю коммерческие переводные векселя совсем не шли с рук в продаже. Поэтому 25 сентября состоялось совещание представителей товарной биржи, и на этом собрании, которое было очень многочисленно, были приняты следующие резолюции, сообщённые потом президенту и министру финансов.
1) К правительству обращаются с ходатайством о том, чтобы оно немедленно снабжало банки и банкиров бумажными деньгами, как скоро последние представят доказательство, что их лондонскими корреспондентами положена в английский национальный банк соответствующая сумма золотом для перевода в Соединённые Штаты. Эти бумажные деньги должны исключительно употребляться на покупку торговых трассированных векселей.
2) Перед правительством ходатайствуют о том, чтобы оно распорядилось о немедленном выкупе облигаций Союзного займа, срок которым истекает 1 января 1874 г.
В то самое время, когда принимались эти решения, министр финансов телеграфировал отделению нью-йоркского казначейства, чтобы оно приостановило закупку союзных двадцатипятидолларовых облигаций. Всего этих облигаций было закуплено с субботы до среды без малого на 12 миллионов, по среднему курсу в 110,724054 на бумажные деньги. Запас бумажных денег в казначействе был почти истощён, — его оставалось всего [439] лишь несколько миллионов, а министр финансов между тем упорствовал в своём решении не трогать так называемого резерва в 44 миллиона.
27 сентября — то был самый роковой день кризиса — пришла весть о том, что правительство не примет никаких дальнейших мер для поддержания банков. Одновременно с этим стали приходить роковые вести из разных местностей внутри страны. Многие провинциальные банки приостановили свои платежи. Они последовали примеру нью-йоркских банков и, уплачивая немедленно деньги лишь по чекам, предъявляемым на небольшие суммы, более крупные требования отсылали в Clearing-House. Весь этот день банковый комитет заседал непрерывно. После того как было выдано на 20 миллионов свидетельств, комитет решил произвести дальнейший выпуск этих свидетельств. В Clearing-House платежи тоже производились вместо гринбаков свидетельствами.
30 сентября биржа была снова открыта; при этом в предупреждение паники, которая могла бы быть вызвана принудительными мерами, биржевым синдикатом были приняты следующие решения: ни одна мера, принимаемая биржевым синдикатом, не должна быть истолковываема в смысле освобождения которого-либо из членов корпорации от исполнения обязательств, налагаемых правилами фондовой биржи; все те члены корпорации, которые имеют не исполненные ещё обязательства по заключённым ими сделкам и которые, продержавшись состоятельными до окончания биржи, откажутся указать такого ответственного посредника, который будет признан достаточно надёжным другою стороною, или представить обеспечение золотом или бумагами, объявляются несостоятельными; действие параграфа 25 биржевого устава (тот, которым должностные лица биржи уполномочиваются собственною властью регулировать обязательства лиц, не исполнивших своих обязательств по заключённым ими сделкам) приостанавливается на первые три дня по открытии биржи; председателем биржи назначается особый комитет, который устанавливает курс, безобидный для обеих сторон, и по этому курсу определяется сумма обеспечений бумагами, которые должны быть представлены. Тот же комитет определяет и курс, по которому регулируются обязательства лиц, не исполнивших этих обязательств. Все обязательства могут быть удовлетворяемы посредством засвидетельствованных чеков, прошедших через Clearing-House. Но если при этом выдаётся чек, принадлежащий банку, который продавцу покажется недостаточно надёжным, то обе стороны должны вступить в соглашение друг с другом; требовать однако уплаты непременно гринбаками или звонкою монетою продавец не имеет права.
Одновременно с этим министр финансов оповестил, что он готов выплатить немедленно со скидкою 6% те 13,5 миллионов золотом, из [440] процентов государственного долга, срок которым истекал 1 ноября. Эти меры, в связи с подоспевшими из Англии посылками золота, возросшими мало-помалу до 20 миллионов, немало способствовали успокоению умов. Денежное обращение стало восстанавливаться и трассированные векселя поднялись на целый процент.
Биржа сразу открылась значительным повышением, которое, однако, не удержалось. В среду, 1 октября, при дальнейшем течении деловой процедуры возникли затруднения: банки не без основания отказывались засвидетельствовать чеки маклеров, другими словами, превращать их в свидетельства, имевшие платёжную силу, если при этих чеках не представлялось соответствующего покрытия. Между тем, трёхдневная отсрочка, данная маклерам для исполнения их обязательств, имела благоприятное действие для распутывания дел, и всего только одна незначительная фирма, Альберт Коул[56], была вынуждена к приостановке платежей.
Теперь настал поворотный пункт кризиса, и дела начали снова входить в обычную свою колею.
Курс заграничных векселей опять поднялся.
На денежном рынке снова оказалась возможность получать ссуды за 7% под залог облигаций государственного долга. Clearing-House приступил к постепенному извлечению выпущенных им свидетельств из обращения и обменивал их на гринбаки, причём платившаяся при этом разность не превышала 0,25 процента, тогда как всего несколько дней тому назад она составляла от 2% до 3%. В общей сложности таких свидетельств было пущено в обращение не более 22 000 000 долларов. Вклады в банках стали опять увеличиваться. Поземельные банки, которые за недостатком государственных бумажных денег, — хотя последних и находилось в обращении около 370 миллионов долларов, — приостановили свои платежи, теперь снова их возобновили. Сберегательные кассы, которые продали имевшиеся у них государственные облигации, чтобы доставить себе гринбаки для удовлетворения своих вкладчиков, теперь снова выступили в качестве покупщиков облигаций. Всё это показывает, что перед этим деньги вследствие паники просто прятались из обращения, и это служит новым подтверждением нецелесообразности американской банковой системы, которая постоянно оказывается не в состоянии подать помощь как раз в такие времена, когда банки должны бы были действовать. Впрочем, прошло ещё несколько недель, прежде чем исключительные меры были постепенно отменены. Ещё 10 октября не более трёх миллионов свидетельств было изъято из обращения и обменено на гринбаки.
17 октября доверие было уже настолько восстановлено, что публика начала пользоваться низким состоянием курсов для того, чтобы пристраивать [441] свои деньги в прочных помещениях. Между тем, теперь только начали сказываться последствия кризиса на торговле и на ремесленной деятельности. Фабриканты начали отпускать рабочих, а товарная торговля страдала от затруднений, с которыми было сопряжено получение следующих платежей.
Процесс очищения биржи от накопившихся в ней злоупотреблений затянулся дольше, чем надеялись оптимисты. Так, в последних числах октября раздавались жалобы на пагубные последствия вексельных злоупотреблений. Приостановки платежей начали свирепствовать в торговле. В конце октября приостановил свои платежи торговый дом Гаот, Спрэг и Ко[57], самый крупный из домов, ведших торговлю американскими мануфактурными товарами с заграницей; за этою приостановкою платежей последовало банкротство двух сберегательных касс в Род-Айленде. Тысячи рабочих лишились занятий. Ещё мрачнее были известия, ознаменовавшие первую неделю ноября. Рикошет того впечатления, которое произвёл нью-йоркский кризис в Европе, и последствия повышения дисконта английским банком давали себя знать. «Последствия кризиса, — говорит нью-йоркская торговая газета, — относительно которых можно было надеяться вначале, что они ограничатся одной биржей, теперь распространяются мало-помалу на все сферы торговля. Общее положение дел представляется всё ещё очень мрачным, — ни одна отрасль торговли не была пощажена. Биржа так больна, что нового ухудшения её состояния едва ли можно ожидать. Опустошения, произведённые на ней финансовой бурей, поистине колоссальны. Промышленность страны сильно пострадала. Всюду фабрики или совсем распускают своих рабочих, или в значительной степени сокращают число их, так как они не могут ни найти покупщиков для своих товаров, ни приискать средства для того, чтобы продолжать производить свои фабрикаты, дожидаясь покупщиков. В Нью-Йорке и в Штатах Новой Англии ткацкие станки гуляют; в Пенсильвании остановились работы на железных заводах, которые с самого своего основания почти не знали, что такое остановка работ. Железные дороги как старые, так и новые, приостановили свои постройки и даже необходимые ремонтные работы откладываются до более благоприятного времени. В Восточных штатах от половины до двух третей рабочих, занятых на фабриках в обыкновенное время, распущены, и число рабочих, лишённых хлеба насущного, возрастёт предстоящею зимою до нескольких сот тысяч человек.
Немногим утешительнее положение дел и в коммерческом мире. Заграничная торговля, правда, идёт по-прежнему бойко, но для лиц, участвующих в ней, она не приносит почти никакой прибыли. Не только цены на большинство предметов значительно упали (хлопок со времени кризиса упал на 20% своей цены, пшеница — на 13 центов с меры), но и тот ничтожный барыш, который при этом остаётся, значительно уменьшается благодаря [442] деморализации, господствующей на денежном рынке. При всём том, положение вывозящей торговли представляется ещё сносным и может быть названо даже блестящим по сравнению с теми условиями, в которые был поставлен ввоз товаров. Убытки, понесённые торговцами, которые ввозили чай, кофе и металлы, поистине ужасны. Мануфактурные товары, привозные, так же как и туземные, нет возможности сбыть с рук, даже с уступкою 25% против сентябрьских цен, и владельцы их охотно пошли бы ещё на бо́льшие уступки, если бы только они могли этим достигнуть продажи на наличные деньги. Начиная с фирмы Клеффин и Ко[58] и кончая последним мелочным торговцем, — все требуют отсрочки платежей. Торговцы, занимающиеся ввозом, вынуждены принимать векселя с истекающим сроком от посредников, перепродающих свой товар в другие руки, и эти последние, в свою очередь, вынуждены давать отсрочку своим покупщикам, и портфели банков переполнены просроченными векселями, оставшимися неоплаченными. При таких обстоятельствах многие банкирские фирмы, которые в начале кризиса приостановили свои платежи и после того вступили в соглашение с своими кредиторами, считают неполитичным принимать меры для возобновления своих дел».
4 ноября техасско-калифорнийская строительная компания приостановила свои платежи с 7 миллионами пассива. Президент этой компании, Томас А. Скотт, самый интеллигентный изо всех предпринимателей железных дорог в Соединённых Штатах, хотел после этого отказаться от вице-президентства пенсильванской дороги, но отставка его не была принята.
Гораздо худшие затруднения принесло 15 ноября, день, в который истекал срок для выдачи процентов по многим железнодорожным бумагам. Около пятнадцати железнодорожных обществ оказались не в состоянии произвести эту уплату.
Фирме Спрэг и Ко[59] удалось, правда, заключить соглашение с своими кредиторами, но так как фирма эта владеет одной из самых значительных бумагопрядильных и ситцевых фабрик в Соединённых Штатах, то её приостановка платежей всё-таки оставила до 10 000 рабочих временно без занятий; с конца октября целые столбцы газет переполнялись перечнями фабрик, которые или совсем приостанавливали свои работы, или вводили уменьшенную заработную плату. 8 ноября знаменитый Кэмбрийский железный завод в Джонстауне, в штате Пенсильвания, объявил своим рабочим, что не может более выдавать им заработную плату наличными деньгами; совершенно приостановили свои работы следующие фабрики: Гармонийская бумагопрядильня в Когесе[60], штат Нью-Йорк, одна из самых значительных мануфактур этого рода в целом мире; детчесская[61]ситцевая фабрика Гарнера и Ко, в Уоппингер-Фоллс, шт. Нью-Йорк; фабрики той же фирмы в [443] Ньюбурге, в Хаверстро, в Рочестере и в Плезант-Вэлли. На западной береговой железной дороге работы были оставлены вовсе; фабрика стиллманской мануфактурной компании в графстве Уэстерли, все железные заводы в Трое и Нью-Йорке, фабрики Атлантической Делэйнской компании, Кроустонская ситцевая фабрика в Род-Айленде, и так далее — всё это стояло без дела. Совершенно однородные известия приходили и из средних штатов, и с Запада. В Джерси и Гобокене было распущено до 5000 рабочих, в Филадельфии — до 25 000. В Питсбурге владельцы железоделательных заводов решили уменьшить заработную плату на 10%; многие железнодорожные компании сбавили её для своих рабочих тоже на 10, а иные и на 20%. Даже верфи в Портсмуте распустили своих рабочих. Смятение возросло ещё более, когда даже знаменитая фирма Клеффин и Ко[62], актив которой превышал пассив на 6 000 000 долларов, временно очутилась в затруднительном положении. В Буффало, самом значительном складочном месте для хлебной торговли, лежало до 1 октября 49 000 000 мер хлеба, другими словами — на 7 000 000 мер больше, чем в ту же пору в предшествующем году. С 1 октября запас этот внезапно упал гораздо ниже соответствующей цифры предшествующего года и многие корабли за недостатком груза ранее обыкновенного стали приготовляться к зимовке. Число рабочих, оставшихся без хлеба, было поистине ужасающее, и все со страхом взирали на нужду и страдания, которыми грозила наступающая зима. Требования помощи, с которыми обращались в благотворительные учреждения, возрастали в необычайной пропорции, и со всех сторон обсуждались меры, которыми можно бы было удовлетворить ежедневно увеличивающиеся нужды рабочих семейств.
Ещё в начале ноября рабочие, по-видимому, не вполне сознавали всю громадность надвигавшегося на них бедствия. Нью-йоркские подрядчики по постройкам решили уменьшить плату, выдававшуюся ими рабочим — 4 доллара каменщикам и 2 доллара 50 центов чернорабочим за восьмичасовую работу, на 50 процентов, так как громадная дороговизна построек значительно охладила строительную предприимчивость и капитал устремлялся в другие помещения. Вследствие этого значительная часть ремесленников и рабочих, занятых по строительному делу — около 5000 человек, — отказалась работать, не желая подчиниться уменьшению заработной платы.
Злою иронией судьбы разразилась вслед за этим нужда на фабриках, рабочие которых были или совсем распущены, или же могли быть заняты лишь ограниченное число часов; многие хозяева ремесленных заведений и многие железнодорожные общества тоже решили, чтобы не останавливать работ совсем, отчасти уменьшить число рабочих часов, отчасти же уменьшить заработную плату; последнее было произведено в размерах от 10% до 30%. Многие фирмы нашли более выгодным для себя заставлять работать [444] только восемь часов в день, другие — только четыре дня в неделю, а третьи и совсем приостановили работы. В половине ноября слышались жалобы, что со всех сторон умножаются признаки, свидетельствующие, что рабочим предстоит крайне тяжёлая зима.
Подобные же известия приходили изо всех городов Востока и Запада. Известие, распространившееся в начале недели о том, будто правительство Соединённых Штатов тоже, с своей стороны, распустило рабочих на верфи в Вашингтоне, не подтвердилось: в Вашингтоне были распущены лишь рабочие, занятые на общественных постройках и у частных предпринимателей. В декабре союз рабочих имел съезд в Нью-Йорке и на этом собрании были сообщены следующие статистические данные о рабочих, лишившихся хлеба: в Нью-Йорке бродили по улицам без дела до 10 000 рабочих, не имевших никаких других средств существования, кроме той помощи, которую оказывали им благотворительные учреждения, затем, вне рабочего дома находилось до 1200 так называемых бродяг. Одиннадцать фабрик, которые в обыкновенные времена занимали до 26 200 рабочих, теперь давали работу лишь 5950 человек. В нью-йоркском штате насчитывалось всего до 182 000 членов рабочих союзов бывших без дела.
Собрание отвергло предложение устроить учреждения для раздачи супа — предложение, которым иные думали пособить беде, и приняло зато другие решения, вынужденные крайностью, и имевшие целью понудить магистрат к обеспечению занятий рабочим.
По счастью, значительная часть опасений оказалась преувеличенной, — и торговля, благодаря быстрому окончанию биржевого кризиса, вернулась, скорее чем ожидали, в своё обычное русло. Зиму удалось пережить гораздо благополучнее, чем предполагали.
Помимо тех фактов, которые повторяются при всех кризисах, и помимо нового подтверждения вредности принудительного курса, в этот кризис окончательно выяснился тот факт, что американские банки при теперешней своей организации не годятся для критических минут. Они были вынуждены приостановить платежи даже государственными бумажными деньгами и изворачиваться с помощью процентных свидетельств, чтобы только как-нибудь пособить недостатку в деньгах, который при наступлении кризиса обыкновенно доводит затруднительное положение до паники, так как публика, опасаясь за будущее, начинает прятать свои деньги.
Центральный ассигнационный банк, устроенный по образцу французского или прусского национального банка, не попал бы в такое затруднение и смог бы, не прибегая к экстренным средствам, помочь нуждам торговли, насколько они обусловливались законными потребностями. Тот факт, что выпуск свидетельств на 22 миллиона долларов и закупка облигаций на [445] 17 миллионов союзным правительством положили конец паники, явственно говорит в пользу того предположения, что учреждение, способное, по эластичности своей организации, доставлять торговле усиленное облегчение путём нормальных средств, не пугая предварительно публику чрезвычайными мерами, оказало бы ту же помощь раньше и потому действительнее.
Те, кому вредные последствия принудительного курса не сказались достаточно ясно во время «чёрной пятницы», должны были наконец раскрыть глаза после кризиса 1873 г. И действительно, в американской прессе стали теперь раздаваться всё более и более авторитетные голоса, требовавшие от президента и конгресса восстановления валюты. К сожалению, президент выказал по этому поводу такой низкий уровень политико-экономического образования, что, каковы бы ни были его заслуги как полководца в деле окончания междоусобной войны, всё более и более приходится признавать его неспособным к исполнению обязанностей его высокого поста. В самом конгрессе даже по настоящее время раздаётся так много голосов, которые, — кто из непонимания, а кто и из корыстных расчётов, — восстают против единственного правильного способа разрешить вопрос, то есть против изъятия всех или по крайней мере значительной части гринбаков из обращения, что во всей истории Соединённых Штатов едва ли можно указать период, в котором парламент этого великого народа играл бы более жалкую роль, чем в настоящем вопросе. Ввиду такого положения дел у себя дома, американцы могли бы вылечиться от своей привычки смотреть свысока на всё европейское — в Европе нет ни одного государства, которое вернулось бы к уплате звонкою монетою, если бы оно находилось в положении Соединённых Штатов. В доказательство того, что мы нисколько не преувеличиваем, нам достаточно будет привести собственноручное письмо, которое президент Грант написал председателю «континентального национального банка», г. Коудри, в Нью-Йорке. Вот наиболее существенные места этого письма.
«Я не думаю, чтобы вред, который теперешняя паника причинит отдельным личностям, мог по размерам своим сравняться с тою пользою, которую она принесёт всему государству. Наша денежная система создана необходимостью. Ей не достаёт эластичности, но зато в других отношениях она — наилучшая изо всех систем, какие-либо были придуманы. Никто теперь не относится с недоверием к ценности бумажных долларов, напротив, эти последние копятся и откладываются так же жадно, как в прежние времена при подобных же бедственных обстоятельствах копились и откладывались золотые доллары. Паника обратит общее внимание на недостатки нашей денежной системы и, без сомнения, вызовет законодательные меры, которыми этой системе будет придана недостающая ей [446] эластичность. Я удивляюсь, что серебро и теперь не притекает на рынок для восполнения недостающих средств обмена. Когда оно явится, — а я предсказываю, что оно явится скоро, — то это уже значительно приблизит нас к возобновлению платежей звонкой монетой. С этой минуты бумажные деньги никогда уже не падут ниже серебра. Введение серебра в обращение будет иметь и другие благодетельные последствия. Опыт показал, что требуется около 40 миллионов долларов мелких бумажных денег (fractional currency), чтобы снабдить торговлю страны необходимой разменной монетой. Серебро мало-помалу займёт место этих бумажных денег и сделается мерилом ценности, тогда оно начнёт в малых размерах накопляться и откладываться в сторону. Я того мнения, что этим способом со временем будет поглощено из обращения от 200 до 300 миллионов долларов этого рода средств обмена. Через это бумажные деньги освободятся и получат возможность исполнять свою правильную функцию в торговле, и мы таким образом приблизимся к той цели, к которой в конце концов должны придти — к возобновлению платежей звонкой монетой. Я сознаюсь, что желал бы, чтобы звонкая монета в известных ограниченных размерах накоплялась и удерживалась в народе, — это обеспечивает нам надёжную точку опоры в случае нужды. Но я желал бы, чтобы это накопление имело своим предметом нечто, представляющее постоянную ценность, одинаковую во всех странах земного шара. Именно серебро обладает этим свойством, и как скоро мы вернёмся к употреблению серебра в обращении, цена бумажных денег ещё быстрее пойдёт в гору. Наши руды в настоящее время производят серебро почти в неограниченном количестве и нам представляется вопрос: что мы будем делать с этим металлом? В настоящем письме я намекнул на такой способ разрешения этого вопроса, который окажется достаточным на многие годы, и я предлагаю банкирам обсудить, не следует ли им последовать этому предложению — пустить серебро в обращение и продержать его там до тех пор, пока оно не приобретёт в обращении права гражданства; позднее мы можем приискать для серебра другие рынки. Государства Центральной и Южной Америки уже приглашали нас чеканить для них монету. До сих пор мы не уполномочены на это законом, но следует ожидать, что полномочие это скоро будет нам дано. Как скоро мы его получим, это будет иметь такое же значение, как если бы мы сделались экспортёрами таких фабрикантов, которые были до сих пор предметом ввоза внутрь страны. Мы будем получать большие заказы на монету. Эти заказы будут всецело оцениваться на серебро, между тем как платежи по ним вовсе не необходимо должны производиться серебряною монетою. Мы сделаемся фабрикантами этих монет, будем извлекать из этого барыши и, вероятно, будем получать часть следующих нам платежей благородными металлами». [447] Чтобы оценить эти словоизвержения по достоинству, необходимо припомнить, что в Соединённых Штатах с 1853 г. введён счёт на чистое золото, что серебро, которое чеканится по более низкой пробе, признаётся законным платёжным средством лишь до 8 долларов, а с 1872 г. — даже до 5 долларов только. Чрезмерный выпуск бумажных денег, который дошёл до 356 миллионов долларов и вместе с банковыми билетами составляет более 700 миллионов долларов, имел своим последствием то, что даже серебряная разменная монета, так же как и в Италии, исчезла из обращения и место её заступили около 40 миллионов бумажек мелкого достоинства с принудительным курсом. Эти 40 миллионов бумажек можно было, конечно, и следовало как можно скорее заменить серебром, но попытка, которую, по вышеупомянутому почину президента Гранта, сделал министр финансов Ричардсон с целью обменять на серебро мелкие бумажные деньги, дала самые жалкие результаты, так как министр финансов не был снабжён достаточными средствами. Но, предположив даже, что попытка эта удалась бы, всё-таки от замены 40 миллионов долларов мелких бумажных денег серебряною монетою и до восстановления ценности гринбаков al pari ещё очень далеко, и этот последний результат не может быть осуществлён посредством серебра, а должен быть осуществлён посредством золота, если только исключительный счёт на золото не будет снова отменён новым законом. Но первый шаг, который надлежит сделать правительству Соединённых Штатов, это — образумиться и понять, наконец, что государственные бумажные деньги с принудительным курсом — тот же государственный долг, как и облигации, и что для союзного правительства, даже независимо от тех доводов, которые со всех сторон приводятся в пользу восстановления валюты, как дела необходимого в интересах торговли, составляет долг чести озаботиться прежде всего уплатою этого долга, так как он беспроцентный.
Но, к сожалению, даже события последнего времени не навели конгресса на сознание необходимости этой меры — в сенате, так же как и в палате депутатов не далее как в конце марта 1874 г. было принято предложение даже повысить законный максимум государственных бумажных денег и банковых билетов, которые могут быть выпускаемы на каждые 400 миллионов долларов, кроме того, сенат отклонил предложение возобновить платежи звонкою монетою с 1 января 1876 г.
Вследствие этого решения, которое является или доказательством полнейшей неспособности, или позорным пятном на правительстве страны, количество государственных бумажных денег с принудительным курсом, вместо того чтобы быть уменьшено, может ещё быть увеличено на 44 миллиона долларов. По счастью, президент Грант, вероятно, под впечатлением [448] энергичного протеста со стороны губернатора нью-йоркского штата, наложил на это последнее решение своё вето.
К концу 1873 г. можно было считать кризис в Соединённых Штатах миновавшим. Верным признаком окончания кризиса было то, что в конце марта 1874 г. позорно знаменитый Джей Гулд снова всплыл на поверхность: ему удалось получить должность главного инспектора Союзной железной дороги к Тихому Океану — обстоятельство, которое должно повергнуть европейских акционеров этого предприятия в немалое смятение.
Более подробное описание всех плутень, которые вышли наружу во время кризиса, заняло бы гораздо более места, чем то, которым мы здесь располагаем. Опустошения кризиса всего явственнее выступают перед нами из сравнения между цифрами банкротств, происшедших в этом году, с банкротствами предшествующих годов:
| Число банкротств | Размеры пассива | ||||
| 1873 | . . . . . | 5183 | 228 199 000 | долларов. | |
| 1872 | . . . . . | 4069 | 121 056 000 | „ | |
| 1871 | . . . . . | 2915 | 85 252 000 | „ | |
Приращение 1873 г. падает главным образом на Нью-Йорк, где произошло банкротств на 92 635 000 долларов, между тем как в предшествующем году цифра эта не превышала 20 684 000 долларов, так что в 1873 г. оказывается для Нью-Йорка приращение суммы банкротств на 72 миллиона долларов. При этом, впрочем, надо принять в расчёт, что число торговых фирм возросло за три года с 431 000, на которых оно стояло в 1870 г., до 603 904; этим увеличением торговых фирм и объясняется значительная часть излишеств спекуляции, так как не подлежит сомнению, что было основано чересчур много новых соперничающих предприятий людьми, которые прежде были заняты в старых предприятиях.
Кризис, разразившийся в Соединённых Штатах, вовлёк-таки под конец в бедственное положение и немецкие торговые центры, которые долгое время с изумительною стойкостью выдерживали бурю. Мы уже упоминали выше, что учредительская горячка достигала в Германии, и в особенности в Пруссии и Берлине, ещё больших размеров, чем в Австрии, так как там рассчитывали, что поток французских миллиардов повлечёт за собою уплату значительного числа государственных займов, вследствие чего освободившийся капитал будет искать новых помещений. Но спекуляция ошиблась в своих расчётах, так как, с одной стороны, потребовалось больше времени, чем предполагали вначале, для того чтобы часть военной [449] контрибуции попала в обращение, а, с другой стороны, сумма вновь учреждённых предприятий в значительной мере превзошла сумму сбережений.
Пятисот миллионов талеров Пруссия не могла накопить в один год, а если бы даже это и могло быть, то за это должны бы были поплатиться старые предприятия, находящиеся в эксплуатации единичных личностей, обществ или государства. Дело в том, что всю производительную машину государства, обнимающую земледелие, ремёсла, торговлю, средства сообщения и образования, орудия обороны и т. п. мало ремонтировать так, чтобы она оставалась в первоначальном своём виде, надо ещё, чтобы деятельность её приспособлялась к размерам постоянно возрастающего населения. Кроме того, гораздо важнее поддерживать в надлежащем виде и расширять старые предприятия, чем основывать новые, так как первые не поглощают таких значительных сумм на ошибки и промахи, неразлучные с каждым ученичеством, а потому производительность, двигающаяся в их уже готовой колее в общей сложности оказывается прибыльнее.
Новые предприятия, правда, бывают иногда полезны, даже необходимы, они дают производительной деятельности новый толчок, так что производительная сила увеличивается, как то было при введении железных дорог, пароходов, телеграфов, машиностроительных фабрик, но учредительская мания биржи, которая в самой себе, то есть, попросту говоря, в ажиотаже, замыкала свою цель, имеет весьма мало общего с этими великими экономическими переворотами.
Самым типичным образчиком этого грюндерства, основывающего предприятия зря и ради того только, чтобы что-нибудь основывать, был Квистропский союзный банк в Берлине, который своей приостановкой платежей подал в начале октября сигнал к наступлению кризиса и на берлинской бирже. Мы готовы допустить, что при своём основании банк этом имел благую цель пособить целым рядом предприятий ощущавшемуся недостатку в жилищах, но с течением времени он всё-таки превратился в чисто спекулятивный банк, который, так же как и учреждения, основанные по образцу Credit Mobilier, и учреждения новых предприятий, делал аферу и при этом занимался на бирже комиссионными, а может быть и репортными операциями. Что такого рода операции для «обществ» оказываются в конце концов делом совсем неподходящим — это уже давно доказано и теорией, и практикой.
Квистропский союзный банк, благодаря массе основанных им и группировавшихся вокруг него промышленных обществ, превратился под конец в настоящего крысиного короля — он являлся представителем всевозможных отраслей промышленности, о потребностях которых руководители банка, само собою разумеется, не могли иметь никакого самостоятельно выработанного [450] понятия. Из каждого вновь основываемого общества банк извлекал прибыль в виде премий на акции этого общества, так что в 1871 г. он мог выплатить своим акционерам не менее 15% дивиденда, а в 1872 году — даже 19%.
Из новооснованных строительных обществ одно довело свои дивиденды в 1872 году до 17%, другое — до 16,5%. Такой высокий дивиденд объясняется возрастанием цен на участки земли в черте города, возрастанием, которое теперь сменилось таким же быстрым падением цен. Но каким образом общество Балтийский Ллойд, основанное в 1870 году, могло уже в 1871 году выплатить 10% дивиденда — остаётся для нас загадкой ввиду тех трудностей, с которыми до сих мор приходилось постоянно бороться обществам морского пароходства.
Самый поверхностный взгляд на факты, успевшие сделаться известными, приводит к несомненному убеждению, что вся эта масса новых предприятий ставила на первом плане биржевую спекуляцию: дело неслыханное, чтобы вновь возникающие предприятия могли в первом же году оплачивать такие высокие дивиденды, какие выдавались Квистропским банком. В Берлине были того мнения, что из двадцати семи предприятий, представителем которых был квистропский банк и из которых двадцать одно было введено им на биржу, — не более четырнадцати были хоть до некоторой степени жизнеспособны, так как акции их, хотя и по пониженному курсу, ещё можно было кое-как продать.
Кроме Квистропских обществ, ещё две группы предприятий стояли на краю погибели; из этих двух групп одна обязана своим происхождением Мамротовскому центральному строительному банку, а другая состояла в связи с прусским банком поземельного кредита. По таблице, приведённой венской биржевой газетой, первая из этих двух групп испытала с 1 апреля по 10 октября 1873 года понижение курсов, о размерах которого могут дать понятие следующие цифры: между акциями различных предприятий, входивших в состав этой группы, были такие, курсы которых в указанный промежуток времени пали с 380 до 78, с 110 до 41, с 123,5 до 37, с 216,75 до 32, с 89 до 16,5 и т. д. Общий вывод из этих цифр тот, что акционерный капитал, представлявший, по сумме сделанных взносов, номинальную стоимость в 7 750 000 талеров, 1 апреля имел продажную стоимость в 20 000 050 талеров, а 10 октября стоил в продаже не более 4 186 250 талеров, — и это ещё при самой высокой оценке, так как в действительности как старые, так и новые акции некоторых обществ, включённых в этот расчёт, не могли быть проданы по той цене, которая показана в таблице курсов. Таким образом, ценность всех этих бумаг в продаже составляла 10 апреля не более 20% той цены, которую они имели 1 апреля.
Немногим лучше было 10 октября положение дел и второй группы. [451] Тут тоже мы видим такие скачки курсов вниз, как, например: с 167 до 62,5, с 74 до 36, с 78 до 30, с 115 до 54 и т. д. В общей сложности стоимость этих бумаг в продаже, составлявшая 1 апреля 35 470 000 талеров, пала к 10 октября до 15 466 500 талеров — другими словами, составляла не более 43,5% прежней цифры.
Сначала были пущены в ход всевозможные усилия, чтобы поддержать Квистропский банк[63], в котором многие высокопоставленные личности поместили свой капитал, с помощью прусского национального банка или союза крупных фирм. Но переговоры, начатые по этому поводу, не удались, главным образом вследствие сильной оппозиции общественного мнения против государственной помощи, и ликвидация этого учреждения судебным порядком была решена. Эта катастрофа, распространившая недоверие по всей Германии, повлекла за собою падение множества других учреждений в различных городах северной Германии, хотя ликвидация собственно Квистропского банка в конечном своём результате имела почти полное удовлетворение всех кредиторов банка.
Два месяца после этого продолжалось крушение одних предприятий за другими: трещали не только железнодорожные общества, банки и строительные компании, но и большие фабрики, на которых кризис отзывался ещё пагубнее, нежели на каких-либо других предприятиях; не были пощажены ни товарищества с неограниченною ответственностью, ни анонимные акционерные общества.
Вслед за Берлином дошла очередь до Мемеля, Гёрлица, Познани, Кёнигсгберга, Бреславля, Глогау, Грюнберга, Дрездена, Хемница, Пирны, Лейпцига, Магдебурга, Штетина[64]; в Гамбурге, Эссене, Кёльне, Мюльгаузене (Тюрингенском), Мюнхене, Эрфурте и других местах происходили банкротства — и действие кризиса было ощутительно даже в Эльзасе.
В Познани застрелился один директор банка; один адъютант герцога мейнингенского, вследствие потерь, понесённых им на бирже, сделал подлог; в Кёнигсберге один негоциант, безупречный в других отношениях, был приговорён к трёхмесячному тюремному заключению за противозаконные услуги, оказанные им одному банкроту.
В ряду конкурсов, которые кризис повлёк за собою, особенно достоин замечания конкурс, назначенный над центральной померанской железной дорогой, в основании которой участвовал позорно знаменитый тайный советник Вагнер, и с именем которой связаны вышеупомянутые разоблачения Ласкера; затем следует упомянуть о банкротстве пирнейского банка и тюрингенского банкового союза; при первой из этих катастроф, так же как и при банкротстве общества «Скала»[65] в Вене, пострадало много мелкого люда, а при втором, которому предшествовало такое быстрое падение акций [452] общества, что они в несколько недель с 260 понизились до 92, были открыты расхищения сумм, так что судебная власть должна была вмешаться. В Берлине, Познани, Эрфурте, Кёнигсберге были произведены аресты за злостные банкротства, за подделки в книгах и векселях. Берлинский городской суд приговорил бухгалтера прусского банка поземельного кредита, М. Фюрстенберга, за расхищение 48 000 талеров, к шестилетнему тюремному заключению и к лишению чести на пять лет; директор и бухгалтер народного банка в Эссене были приговорены к четырёхмесячному заключению в рабочем доме за подлог векселей на сумму 166 000 талеров.
Многие другие кассиры и служащие в банках были подвергнуты более лёгким наказаниям, немало было и таких, которые спаслись бегством от возмездия за свои проделки.
Особенною дерзостью в ряду разных мошеннических предприятий отличилось мюнхенское общество взаимного страхования от градобитий. Некий господин, выгнанный из другого общества, при котором он служил, сумел безо всякого капитала, с помощью разных блестящих посулов заручиться именами личностей уважаемых в торговом мире и разослать за их подписями циркуляр, возвещавший о предполагаемом основании нового общества; с помощью этого циркуляра он смастерил правление и наблюдательный совет; члены того и другого по уставу общества, утверждение которого предполагалось в будущем, должны были обладать известным числом акций, по которым обязывались взнести часть сумм вперёд. На деньги, собранные этим путём, — причём дело не обошлось без некоторого понуждения — господин этот прожил несколько лет в своё удовольствие, невзирая на то что ещё в мае 1871 года образ действий совета правления успел достаточно выясниться.
Но мы не кончили бы, если б захотели перечислять все противозаконные поступки и преступления, которые были совершены в Германии ничуть не в меньшем количестве, чем во Франции[66], в Австрии, в Швейцарии и в Соединённых Штатах.
Всюду страсть к азартной игре всего более возбуждалась биржевыми спекуляциями на разности, спекуляциями, которые, по случайности своих результатов, всего более раззадоривали этого рода страсти. В Пруссии обанкротилось ещё более крупных фабрик, чем в Австрии; так как владельцы этих фабрик перед кризисом бросились очертя голову в [453] водоворот биржевых дел — ни дать, ни взять, как самые отчаянные спекулянты.
Особенными опасностями грозил конкурс над грюнебергскими суконными фабриками в Силезии, так как при этом многим тысячам рабочих предстояло лишиться занятия.
Удары кризиса отозвались бы на Германии ещё тяжелее, если бы германским биржам не послужил предостережением кризис, разразившийся в Вене, и то обстоятельство, что на берлинской бирже уже с давних пор деятельно работала контрмина, очевидно, имевшая свои основания рассчитывать на понижение. Прусский банк, в котором постоянно имелось более ста миллионов талеров государственных депозитов, имел, таким образом, возможность удовлетворить, насколько то позволял его устав, всем законным потребностям торговли. Правда, потери, понесённые вследствие венского кризиса германскими городами, были громадны и многие негоцианты лишились значительной части своего состояния, но возможность постепенного сведения счетов дозволила многим устоять, не прибегая к временной приостановке своих платежей, хотя такой результат был достигнут и не без больших жертв.
В числе городов, обративших на себя внимание размерами своих потерь и в то же время твёрдостью, с которой они держались, особенно отличился Бреславль, который имел большие дела не только с Берлином, но и с Веною. Другою причиною, обусловившею сравнительно менее тяжкие последствия кризиса в Германии, невзирая на то что грюндерство тут свирепствовало ещё более, чем в Австрии, следует признать более обеспеченное положение валюты: в Австрии и в Соединённых Штатах принудительный курс немало способствовал ухудшению положения дел.
Но и в Германии, невзирая на то что на денежный рынок притекла часть французской военной контрибуции, опасность всё-таки была настолько велика, что и тут стали раздаваться голоса, требовавшие государственной помощи.
В особенности громко и настоятельно требовало торговое сословие некоторых провинций восстановления правительственных ссудных касс, по образцу тех, которые были введены во время войны.
Беда главным образом и здесь, так же как и в Австрии, состояла в том, что не только капитал биржевых спекулянтов, но и все свободные средства фабрикантов, хозяев ремесленных заведений и частных лиц были помещены спекулятивными бумагами и акциями ненадёжных предприятий, курсы которых со времени наступления кризиса в Вене так пали и до сих пор подвергались таким сильным колебаниям, что не было возможности сбыть эти бумаги с рук. Так как, кроме того, бумаги этого [454] рода не принимаются в обеспечение прусским банком, и крупным фирмам приходилось таким образом вести дела исключительно между собою, то ссуд под эти бумаги не было возможности получить; при недоверии, господствовавшем на всех биржах, о репортных операциях, хотя бы и с наибольшими издержками, тоже нечего было и думать. Владельцы спекулятивных бумаг попали, таким образом, в тиски, из которых они некоторое время не знали, как выпутаться.
Уже несколько месяцев тому назад, даже спекулянты в Германии поняли, что единственный способ заставить дела прийти в нормальное положение состоит в том, чтобы восстановить равновесие между запасом капитала и количеством предприятий, что, следовательно, многие предприятия должны быть или совсем оставлены, или ограничены в своих размерах, так как капитала на них не хватало. Все те новые предприятия, которые ещё не успели поглотить слишком много капитала, следовало совсем бросить, остальные же надо было по возможности ограничить. Ликвидация, ограничение и слияние новых предприятий — таков был девиз этих дней.
Но такому способу лечения, с одной стороны, мешал имперский закон об акционерных обществах, запрещающий последним скупать свои собственные акции; это препятствие ещё, быть может, и удалось бы обойти посредством более эластичного толкования закона, так как судебная власть могла признать, что скупание акций с целью ограничения акционерного капитала не подходит под смысл законодательного запрещения. Но даже и в этом случае оставалось другое препятствие, состоявшее в требовании закона, чтобы о каждой ликвидации дел акционерного общества было объявлено за год вперёд, для того чтобы кредиторы общества имели время предъявить свои права. Между тем, пока прошёл бы этот срок, кризис успел бы так или иначе окончиться. Для избежания этих затруднений мы в то время сделали в газете Schlesische Presse предложение следующего рода: «Нам ничего более не остаётся, как приискать такое средство, с помощью которого результаты ликвидации или ограничения размеров предприятия могли быть дисконтированы вперёд. Таким средством может быть только кредит. Между тем общества, о которых идёт речь, пользуются в настоящее время лишь весьма ограниченным кредитом; курсы на их акции страшно пали и вообще не принимаются под залог в главном источнике кредита — в прусском банке.
Вопрос, следовательно, сводится главным образом на то, чтобы основать учреждение, которое дало бы возможность получать ссуды под залог бумаг обществ, находящихся в затруднительном положении, причём ссуды эти по истечении законного срока, установленного для ликвидации или ограничения капитала, покрывались бы из имеющего освободиться к этому времени акционерного капитала. Нельзя ли бы было, например, устроить так, чтобы [455] первоклассные германские торговые дома и банки образовали из себя род гарантирующего союза, который под залог бумаг, не принимаемых в прусском банке, снабжал бы своею подписью векселя для учёта их в прусском банке. Что при этом о государственной помощи не могло бы быть и речи, это явствует само собою, так как банк операциями этого рода не подвергался бы никакой опасности и не отвлекал бы средств от солидного производства, ведь в настоящее время банк задыхается, так сказать, в собственном жиру, и можно скорее поставить вопрос, совместимо ли с общественной пользой, чтобы миллионы за миллионами накоплялись без пользы в кладовых, между тем как с противоположной стороны грозят потери национального богатства и безработица, а то и другое могло бы быть предотвращено безо всякой опасности для той доли дивиденда, которою государство участвует в прибылях банка. Поэтому мы считаем неосновательными всякие возражения, которые могли бы быть направлены против предлагаемого нами средства как против косвенной государственной помощи, и полагаем, что, напротив, на обязанности прусского банка лежит — употребить свои богатые средства на разрешение настоящих затруднений, насколько то может быть сделано без риска для государственной казны.
«Организацию такого рода помощи мы представляем себе в следующем виде: образуется союз крупных торговых фирм и банков всей Германии; союз этот имеет свои отрасли или комитеты во всех тех городах, где есть биржа. Этим комитетам поручается исследовать положение дел всех тех обществ, которые намереваются приступить к ликвидации или к ограничению своего основного капитала. Комитеты удостоверяются в чистом активе этих обществ, какой может оказаться за вычетом пассива и всех сомнительных платежей, и по этому чистому активу высчитывают, сколько может очиститься при ликвидации, или до каких размеров должен быть сокращён капитал; нормальный курс акций устанавливается сообразно с действительной их стоимостью. После того как цена акций ликвидирующихся обществ определена таким образом на основании книг этих обществ, союз выдает ссуды под залог акций, в размерах до 80% той суммы, в которую они оценены, или же полный размер суммы, на которую общество хочет сократить свой капитал.
Что касается денежных средств, необходимых для комбинации этого рода, то приискание их не может составить затруднения для союза, к услугам которого готовы средства прусского банка. Такое эсконтирование предстоящей ликвидации или сокращения капитала не только способствовало бы установлению большей равномерности в течении денежного потока, который тут застоялся не в меру, а там совсем обмелел, но и восстановило бы доверие. Многие, подобно кормчему, который среди ночной темноты увидел маяк, [456] ободрились бы при одной мысли, что для них возможен практический выход из затруднения; публика, копящая деньги, также смелее стала бы доверять свои сбережения денежному рынку. В Лондоне мы уже не раз были свидетелями того, как одно разрешение правительством банку переступить за пределы дисконта, установленные законом, восстанавливало доверие так успешно, что не оказывалось даже надобности пользоваться данным разрешением.
«Мы желали бы, чтобы на наше предложение посмотрели лишь как на указание, которое, быть может, побудит других развить ту же мысль далее и приведёт, таким образом, к надёжному выходу из теперешнего запутанного положения дел».
Наше предложение, правда, не привело к указанной нами организации самопомощи, но тем не менее крупными фирмами были, по-видимому, сделаны негласно очень энергичные усилия с целью остановить опустошения урагана, — во всяком случае, этим опустошениям был положен предел, невзирая на то что государство, согласно с желанием большинства общества, не приняло никаких чрезвычайных мер для вспомоществования лицам, пострадавшим от кризиса. Впрочем, оба государственные учреждения, которые располагали частью миллиардов, полученных от Франции, всё же играли, по-видимому, немалую роль при спасении погибавших среди всеобщего крушения; факт тот, что ликвидация значительного числа банков, в особенности маклерских банков и других спекулятивных обществ, совершилась без всяких катастроф.
Заключение счетов прусского банка за 1873 г. дало такие поразительно благоприятные результаты, что учреждение это при ничтожности своих потерь могло бы быть гораздо щедрее на кредит, чем оно было, нисколько не нанося ущерба законной доле государства в его прибылях; дивиденд в двадцать процентов составляет, в сущности, чересчур уже большую прибыль для акционеров привилегированного учреждения в такую эпоху, когда многие фирмы пали от недостатка в кредите и тысячи рабочих остались без хлеба. Общая сумма оборотов прусского банка простиралась до восьми миллиардов талеров — другими словами, более чем в пять раз превышала всю сумму французской контрибуции; общая сумма оборотов французского банка за тот же период времени составляла лишь немногим более половины этой цифры, а именно: 16,7 миллиардов франков, невзирая на то что этот банк, благодаря значительному количеству билетов, выпущенных им в обращение, оказался в состоянии выдать ещё более крупный дивиденд, — а именно: 19%. Общая сумма прибыли прусского банка достигла колоссальной цифры 11 005 937 талеров, из которых надо вычесть 3 263 614 талеров, поглощённых расходами и потерями на золоте и серебре. В этой последней цифре, 480 489 талеров занесены как убытки, причинённые [457] падением курсов на серебро. Из чистой прибыли, составившей 7 741 783 талера, государство получило всего 3 788 346 талеров, или почти вдвое более всего капитала, данного им в ссуду банку — капитала, составлявшего лишь 1 906 800 талеров. Другими словами, прибыль государства равнялась почти 200 процентам с капитала.
Невзирая однако на отсутствие непосредственной государственной помощи и на осторожную сдержанность прусского банка, затруднения кризиса удалось превозмочь лучше, чем то казалось возможным вначале, и дела в Германии начинали уже возвращаться в обычную свою колею в такое время, когда в Соединённых Штатах крупная промышленность и сотни тысяч рабочих ещё несли на себе тяжкие последствия кризиса.
В то время когда наступление кризиса в Америке и Германии вызвало в Австрии новый приступ болезни, потребовавший-таки под конец помощи государства (о чём ещё будет рассказано подробнее ниже) — значительные посылки золота из Лондона, вызванные этим событием, вовлекли наконец и Англию в общее бедствие. Как удар молнии из ясного неба поразило всех 19 ноября известие о панике, разразившейся в Лондоне; к этому времени мы уже совсем было сжились с мыслью, что Джон Буль недосягаемо для кризиса восседает на своих мешках с золотом и лишь от времени до времени бросает пригоршню золотых монет своему брату Джонатану, бьющемуся в нужде.
Англии не коснулись те четыре войны, которые с 1859 г. посетили различные государства континента. В 1866 г. она пострадала исключительно от собственных излишеств в спекуляции, и все думали, что английский торговый мир, умудрённый опытом, не так-то скоро снова попадёт в беду. Промышленность и торговля Великобритании наслаждались с тех пор необычайным процветанием, и при этом не замечалось никаких признаков, которые указывали бы на существование излишеств спекуляции. Внешняя торговля Англии непрерывно развивалась, и лишь в последние годы в ней стал заметен некоторый регресс. Хотя английские капиталисты и приняли сильное участие во французском пятимиллиардном займе, но французская рента представляет солидное помещение и была выпущена по такой дешёвой цене, что от этого одного ещё нечего было опасаться вредных последствий. Полная неудача последнего турецкого займа доказывала, что лондонский денежный рынок, обыкновенно выказывавший такую удивительную прыткость по сравнению с континентальными государствами, теперь успел сделаться осторожнее.
В течение недели, предшествовавшей 6 ноября, известия, приходившие [458] с лондонской биржи, единогласно подтверждали, что дела в банке стоят, потому что к нему почти совсем не обращаются за дисконтом векселей. Правда, еженедельный отчёт банка, из которого оказывалось, что общая сумма резерва уменьшилась на 384 000 фунтов стерлингов, производил не совсем-то благоприятное впечатление, однако последовавшее затем повышение дисконта до 9% ещё не наводило на мысль о близости кризиса, хотя и странно нам показалось такое повышение, к которому английский банк прибегал не иначе как во времена кризиса.
Как же велико было наше удивление, когда известия из Сити от четверга вечером сообщили нам о панике, разразившейся на лондонской бирже, и «Times» свою биржевую хронику от 7-го числа вечером начал следующими словами: «На фондовой бирже вчерашняя паника продолжалась с удвоенной силой и общественное мнение во всём, что касается стоимости всевозможных бумаг, было приведено в такое настроение, при котором всякое обращение к рассудку бесполезно».
Из частных сведений, полученных нами от главы одного лондонского дома, также оказывалось, что ещё за неделю перед тем в кружках, посвящённых во все тайны финансового мира, замечалось появление того недоверия, которое сопровождает всякий кризис, и банки начали ограничивать свой кредит и отказывать в нём — мера, которая неизбежно должна была отозваться еще бо́льшим усилением общей тревоги.
Но так как уже 8 ноября падение курсов было менее значительно, чем в предшествующие дни, то мы не задумались утверждать, что положение дел не представляет опасности. И одного взгляда на данное положение было достаточно, чтобы убедиться, что оно так. Стеснение денежного рынка происходило не от какой-либо опрометчивости английских капиталистов, а от того обстоятельства, что Франция, Германия и Америка одновременно бросились запасаться деньгами в Англии.
После того как в английском банке некоторое время совсем приостановились операции по дисконту, из Америки вдруг пришли неблагоприятные известия. Новое значительное падение курсов различных железнодорожных облигаций произошло после того, как пятнадцать железнодорожных компаний объявили, что они не выдадут процентов, для уплаты которых истекал срок.
Кризис в Америке уже не ограничивался одними железными дорогами, но уже начинал распространяться на торговлю и промышленность.
В то же время правительство Соединённых Штатов увеличило необеспеченность положения дел и потребность в золоте некоторыми нецелесообразными мерами. Года три или четыре тому назад, 45 миллионов бумажных денег были изъяты из обращения по постановлению конгресса, и [459] президент, по мнению сведущих юристов, не вправе был снова пускать эти деньги в обращение. Тем не менее в 1872 г. тогдашний министр финансов Баутвелл противозаконно выпустил снова на три миллиона этих бумажек, под предлогом содействия продаже хлеба, собранного в жатву этого года. На возражения, поднятые в конгрессе, что правительство не имеет неограниченного полномочия ронять ценность денежных знаков, Баутвелл отвечал, что финансы не наука и что дело это до конгресса не касается. После того как Баутвелл был вынужден уступить свой портфель Ричардсону, этот последний точно так же выпустил ещё на два миллиона старых бумажных денег, а теперь президент дошёл до того, что обещал даже выпускать по мере надобности гринбаки из того запаса в 44 миллиона, который хранился в кассе Союза. Так как эти 44 миллиона государственных бумажных денег по смыслу закона вовсе не составляют резерва, а суть не что иное, как гринбаки, предназначенные для уничтожения, то президент таким обещанием переступил за предел своих полномочий — и повышение лажа на золото, вследствие этой меры, было тем неизбежнее, что многие опасались, что эта произвольная мера повлечёт за собой и другие; опасение это, как показали последствия, было не напрасное.
Английский банк вначале был, по-видимому, расположен мужественно встретить как это известие, так и первое внезапное уменьшение своего резерва на 384 000 фунтов стерлингов. Но после того как проявилось сильное стремление к продаже многих других заграничных бумаг, после того как курс на векселя сильно пал в Нью-Йорке, и через это опасность стала грозить непосредственно и лондонскому денежному рынку, наконец после того как из английского банка был взят куш в 150 000 фунтов стерлингов для отсылки в Америку, правление банка увидело себя вынужденным приступить к повышению дисконта.
Мера эта произвела в том смысле хорошее действие, что в Париже вексельный курс на Лондон стал лучше, но в Сити были того мнения, что необходимо будет ещё дальнейшее повышение дисконта, если в других местах вексельный курс на Англию не поправится. Между тем французский банк уже приступил к мерам для противодействия кризису. Течение американского кризиса, как о том писал в биржевом отчёте «Daily Telegraph», также обмануло все расчёты. Правда, было весьма вероятно, что ни одна крупная английская фирма, стоящая в сношениях с Америкой, не пошлёт туда золота без крайней надобности, — и это на том основании, что никакой барыш, как бы высок он ни был, не мог служить вознаграждением за риск, с которым были сопряжены такие ссуды Америке при таком сильном падении цен на тамошние бумаги. Но, с другой стороны, дурная жатва побудила английские фирмы, занимавшиеся ввозом продуктов из [460] заграницы, сколотить как можно больше наличных денег с целью пристроить их в американских продуктах; таким образом золото, невзирая на опасность, непрерывно отправлялось в Америку.
Что касается падения курсов на лондонской фондовой бирже, то оно само по себе ещё не означало ничего особенного, так как в другое время оно могло бы быть вызвано политическим событием. Но при этом не надо было упускать из виду, что уже и прежнее течение кризиса, происходившее на европейском континенте и в Америке, не прошло бесследно для курсов английской биржи.
Мы предостерегали публику от преувеличенного взгляда на опасность положения; мы указывали на то, что состояние счетов в английском банке и вообще всё положение коммерческих дел в Великобритании представляются гораздо благоприятнее, чем в который-либо из предшествующих кризисов. Сравнение счетов английского банка при начале трёх последних кризисов вполне подтверждает этот взгляд. В 1847, 1857 и 1866 годах банк, вследствие совершенного истощения своих учетных средств — истощения, которое не могло быть остановлено даже повышением дисконта до 8%, 9% и 10%, — был вынужден обратиться к правительству с ходатайством о приостановке действия банкового закона. Но в 1873 году общий резерв банка был далёк от того печального положения, в котором он находился в эти критические минуты.
Запас билетов, при дисконте в 8—10 процентов достигал в течение недель, последние числа которых обозначены ниже, следующих размеров:
| 30 октября 1847 года | 1 176 740 | 8 | % | дисконт | |
| 14 ноября 1857 года | 957 710 | 10 | „ | „ | |
| 16 мая 1866 года | 730 830 | 10 | „ | „ | |
| 6 ноября 1857 года | 7 451 965 | 9 | „ | „ |
Вплоть до 25 сентября 1873 года запас билетов в английском банке составлял 12 639 905 фунтов стерлингов и быстрое спадение его в течение одной недели до 9 458 740, а в течение трёх недель до 7 348 050 побудило банк повысить дисконт с 20 октября до 5%, а с 16 октября — до 6%. Но с этого числа запас билетов в банке не испытывал дальнейшего уменьшения, обращение в банк за кредитом значительно уменьшилось и под конец почти совсем прекратилось.
Недоверчивость правления банка, по-видимому, была порождена тем обстоятельством, что заграничный вексельный курс всё ещё медлил принять более благоприятный для Англии оборот. Поэтому-то, невзирая на то что положение дел самого банка не давало к тому никакого повода, 23 октября дисконт был повышен до 7%, а 30 октября до 8%.
[461] Эта своевременная предосторожность имела своим последствием то, что английский банк получил возможность без опасений за самого себя ожидать дальнейшего хода событий и явиться надёжною опорою торгового мира, хотя последнему и приходилось, вследствие высокого дисконта, платить за это временными жертвами.
«Быть может даже, именно неопределённое положение, в котором до сих пор находился лондонский рынок, и которое давило всех, как кошмар, — быть может, именно это положение и было причиною, мешавшею всякому энергичному усилию, которое дало бы возможность выпутаться из кризиса. Быть может, теперь мы вправе надеяться на более быстрое разрешение этой экономической загадки».
Последующий ход событий вполне подтвердил это предположение.
Высокий дисконт не замедлил подействовать как насос для накачивания золота, так что резерв билетов в банке уже к концу декабря снова стоял на 11 190 660 фунтов стерлингов и дисконт мог быть понижен с 9% до 4,5%.
До приостановки действия банкового закона на этот раз не дошло дело, благодаря тому что банк своевременно подтянул вожжи, и вообще благодаря тому, что английский торговый мир, хорошо помня 1866 год, не слишком зарвался в своих спекуляциях.
Кратковременные последствия, которыми кризис отразился на Лондоне и которые как раз совпали с тем моментом, когда в хронической болезни, с давних пор томившей венскую биржу, произошло значительное ухудшение, неизбежно должны были произвести в Австрии впечатление такого рода, что обращение к государственной помощи должно было показаться вполне уместным при данных обстоятельствах. К тому же, сам император, ещё за несколько дней перед этим при открытии рейхстага подал надежду на помощь со стороны государства; тронная речь заключала в себе, между прочим, следующее место: «Вслед за периодом усиленного экономического развития, наступила одна из тех реакций, которые обыкновенно являются от времени до времени в экономической жизни народа и свирепствуют с чисто стихийною силою вследствие того, что сила капитала переоценивается и капитал чрезмерно напрягается. Моё правительство старалось в пределах, указанных ему законом и ответственностью его перед страною, оградить по возможности область промышленности и торговли от пагубных последствий этого потрясения доверия. Распоряжения, которые были сделаны с этою целью на основании § 14 органического закона, будут немедленно сообщены на ваше усмотрение, как того требует конституция. В то же время правительство [462] моё предложит вам меры, представляющиеся наиболее желаемыми для восстановления пошатнувшегося доверия, для предохранения экономической деятельности от последствий, могущих на долгое время нарушить её отправления, и для возвращения торговли на путь здорового, нормального развития. В правительственном проекте бюджета, который будет представлен на ваше усмотрение, вы найдёте те принципы бережливости, которые должны быть проводимы неуклонно с целью поддержать государственные финансы в настоящем их благоприятном положения. В видах осуществления реформы в системе прямых налогов, реформы, которой настоятельно требуют обстоятельства, вам будет вскоре предложен целый ряд законопроектов; в деле преобразования косвенных налогов потребуется тоже ваше содействие для издания законов, проекты которых уже выработаны. Предстоящее истечение срока для привилегии, дарованной национальному банку, делает необходимым регулирование задачи и положения этого учреждения в будущем; в связи с этим должны быть приняты и меры для восстановления валюты, представляющегося столь необходимым. В видах приспособления экономического законодательства к потребностям настоящего времени, правительство моё готовит законопроекты, имеющие своим предметом реформу акционерного и биржевого законодательств, а также установление более правильного хода дел в ремесленных и железнодорожных предприятиях и производстве сырых материалов».
«Rari nantes in gurgite Vasto!» подобно товарищам Энея после кораблекрушения, появлялись уже в течение полугода цифры котировки на таблице венских биржевых курсов. На 910 всего количества бумаг всё ещё не было спроса. Торговля и промышленность таки кончили тем, что были вовлечены кризисом в общее бедствие. Средства комитета вспомоществования были истощены. В потреблении замечалось постепенное уменьшение, так как всякий старался ограничить свои потребности лишь самым необходимым, так что и с этой стороны производство должно было пострадать и значительное число рабочих было отпущено. В придачу ко всем прочим бедствиям надежда на хорошую жатву, в виду которой установилось было нечто вроде всеобщего соглашения отсрочить на некоторое время платежи, была так жестоко обманута, что правительство Австро-Венгрии нашлось вынужденным на некоторое время отменить взимание пошлин за ввоз хлеба.
Критическое положение этой минуты вызвало множество предположений, из которых лишь немногие заслуживали внимания государственных людей. Между авторами различных проектов особенно отличился один сотрудник венской Presse, проект которого совершенно напоминал эпоху ассигнаций. По его мнению корень зла заключался в недостатке денежных знаков, поэтому он предложил усилить выпуск банковых билетов на 300 миллионов [463] гульденов, другими словами, увеличить количество бумажных денег на целую треть, и это в такое время, когда лаж на серебро стоял на 12 процентах, явный знак, что наличное количество бумажных денег более чем на 12% превышало действительную в них потребность! Хотя в среде австрийского правительства и рейхстага находится слишком много представителей здравых экономических понятий, чтобы такое предложение могло когда-либо быть обсуждаемо серьёзно, тем не менее его нельзя было оставить вовсе без возражений, так как в среде публики весьма часто ещё самые странные идеи находят себе сочувствие. Так, в феврале 1874 года предложение, ещё более напоминавшее систему ассигнаций, нашло в среде рейхстага до девяноста двух подписей и затем даже при голосовании оказалось более двадцати голосов, высказавшихся за это предложение.
В конце октября мы указывали на то, что существует один только момент, когда усиление денежных знаков может на короткое время оказать благодетельное действие, — а именно, когда при наступлении кризиса распространяется панический страх и, вследствие того что деньги начинают прятаться, настаёт в действительности недостаток в средствах обращения. Но если кризис затягивается на несколько месяцев, то это явный знак, что дело не в недостатке средств обращения, а в недостатке капитала; в этих случаях простым умножением средств обращения нельзя пособить беде; тут даже, вообще говоря, и звонкая монета не может выручить, а усиленный выпуск бумажных денег и подавно. В этих случаях единственное средство спасения состоит в том, чтобы предприятия были снова приведены в надлежащее соответствие с наличным запасом капитала — (разумея под капиталом не только деньги, но и другие запасы, и другие производства) — другими словами, чтобы известное количество предприятий ликвидировалось или ограничивалось в размерах до тех пор, пока не будет снова достигнут уровень имеющегося запаса капитала. Государственная помощь может быть призываема лишь для облегчения ликвидации и ограничения размеров предприятий, но и тут к ней не следует прибегать без разбора, а лишь в тех случаях, когда грозит опасность, что ликвидация, предоставленная самой себе, затянется слишком надолго, повлечёт за собою общий застой в делах и оставит массы рабочих без хлеба. Даже и в таком случае правительство, решающееся на помощь, должно бы было оказывать её или посредством готовых сумм, или посредством займа заграницею.
В Австрии, правда, указывали на успех, которым дважды увенчалось в Пруссии учреждение ссудных касс, но при этом необходимо было принять во внимание то обстоятельство, что в Пруссии не существовало и не существует принудительного курса. Обращение кредитных денежным знаков допускало ещё некоторое растяжение без риска причинить таким [464] принудительным займом вред владельцам этих знаков. Между тем, такого рода вред неизбежно причиняется, как скоро вводится принудительный курс, который отзывается двояким образом: повышением цены на благородные металлы, причём на бумажные деньги лаж, платимый за первые, и соответственным повышением цен на товары, которые, кроме того, подвергаются постоянным колебаниям.
В Австрии существует принудительный курс; это ясный признак того, что количество бумажных денег превышает потребности денежного обращения. Одновременно с этим продолжительность кризиса доказывает, что он был вызван излишествами спекуляции, создавшими слишком большое количество предприятий и бумаг, представляющих эти предприятия.
Спрашивается, как же можно было пособить злу мерою, которая ещё более увеличила бы зло, то есть, новым выпуском государственных бумажных денег или банковых билетов на 300 миллионов гульденов?
Неужели составители подобных проектов в рейхстаге или в печати ни разу не подумали о том, что сумма денежных знаков сообразуется с количеством денежных оборотов и с большею или меньшею лёгкостью процедуры этих оборотов (посредством учреждений вроде Clearing-House). Неужели от них ускользнул тот факт, что нет надобности иметь столько же денежных знаков, сколько производится оборотов, так как часть компенсации производится вексельным обращением? Неужели они не поняли, что и общая сумма оборотов представляет лишь незначительную часть всего имеющегося в стране капитала, и что нечего и думать о том, чтобы стоимость биржевых бумаг, которая к тому же представляет лишь незначительную часть неподвижного и обращающегося капитала, — перевести на денежные знаки (то есть звонкую монету, государственные бумажные деньги или банковые билеты) — так как деньги, независимо от присущей им ценности, как товар имеют и сохраняют ценность лишь настолько, насколько они могут служить для торговых оборотов. В Австрии за эту границу уже переступили — и как далеко за неё переступили, этому может служить мерилом лаж на серебро.
Если масса бумажных денег будет ещё увеличена, то это будет равняться принудительному займу у владельцев государственных бумажных денег и банковых билетов; те и другие при таком увеличении должны неизбежно пасть в цене, так как лаж на золото и цены на товары поднимутся в соответствующих размерах. Предположив, что количество денежных знаков, находящихся в обращении, будет увеличено вдвое, несколько времени спустя два гульдена потребуются для того же количества оборотов, для которого в настоящее время достаточно одного гульдена. Мера эта послужила бы, правда, на пользу фирмам несостоятельным или нуждающимся [465] в помощи в настоящее время, но это было бы достигнуто лишь ценою ущерба тем лицам, в руках которых до сих пор находились билеты. За что же, спрашивается, эти лица должны платить такой штраф в пользу легкомысленных спекулянтов?
Таким образом мы приходим к заключению, что увеличение массы бумажных денег в Австрии было бы незаслуженным благодеянием отдельным личностям в ущерб большинству, а между тем против главного зла такая мера оказалась бы бессильной.
Мы уже выше оговорились, что могут случиться такие обстоятельства, при которых правительство в качестве учреждения, обязанного печься об общем благе, может счесть своим долгом оказать активную помощь для предупреждения общего застоя дел и лишения рабочих куска хлеба, но мы повторяем, что, по нашему непоколебимому убеждению, оно может это сделать лишь в такой форме, которая поразила бы зло в самом корне его, то есть в виде облегчения ликвидации, ограничения и слияния предприятий, причём, если для такого облегчения потребуются от правительства денежные средства, которых оно не имеет налицо, оно может прибегнуть к заграничному займу, но отнюдь не к умножению бумажных денег.
Теснимое раздававшимися со всех сторон жалобами, австрийское правительство, как мы уже заметили выше, сочло своим долгом оставить своё нерасположение к государственной помощи и уступило, наконец, общему требованию, представив в рейхстаге проект закона об учреждении государственных ссудных касс во всех провинциях, подвластных австрийской короне, и об оказании некоторым железнодорожным обществам правительственной поддержки, с целью дать им возможность продолжать начатые постройки. Денежные средства для этой цели предположено было достать посредством заграничного займа в 80 миллионов гульденов серебром, причём сумма эта долженствовала стекаться в национальный банк, выпускавший в обмен на неё соответствующее количество билетов.
Мера эта подверглась нападкам различных сторон. Из возражений, приводившихся против неё, те, которые заслуживают сколько-нибудь серьёзного внимания, можно разделить на две категории. Одни восставали вообще против государственной помощи в частных торговых делах; другие же были направлены против самого способа применения этой меры. Упрёки последнего рода были совершенно справедливы; мера эта действительно носила характер половинчатости и нерешительности; принята она была слишком поздно, приведена в исполнение слишком медленно и обставлена такими стеснительными условиями, что люди с щепетильным чувством чести не могли решиться прибегнуть к помощи этих ссудных касс.
Что касается возражений первой категории, то есть тех, которые были [466] направлены против государственной помощи вообще, то мы, конечно, готовы примкнуть к тому воззрению, что государство должно по возможности предоставить экономическую деятельность самой себе, то есть ограничиваться содействием ей посредством целесообразного законодательства, затем как можно больше воздерживаться от предохраняющего или репрессивного, запрещающего, или поощряющего вмешательства, — пока общему благосостоянию не грозит опасность. Но затем мы отнюдь не можем разделять того взгляда, по которому государство должно скорее погибнуть, чем решиться, например, на введение курса банковых билетов, как то было однажды заявлено на конгрессе немецких экономистов. Мы держимся того мнения, что государство обязано вмешиваться активно при таких общественных бедствиях, когда зло, по собственной ли вине публики или без её участия, грозит принять размеры, опасные для общего благосостояния, и поразить не одних только виновных, но и невинных. Такие случаи бывают во время эпидемий, скотских падежей, наводнений, всеобщих неурожаев или войн. При экономических кризисах с первого взгляда против уместности государственной помощи говорит то обстоятельство, что тут большею частью зло возникает по собственной вине пострадавших. Но если даже и предоставить первоначальным виновникам расплачиваться как знают за последствия своих грехов, то всё же между всеми частями экономического организма, между требованием и производством, между торговлей и кредитом существует такая солидарность, что кризис почти никогда не ограничивается тем кружком, представители которого накликали его своими ошибками и в среде которого он первоначально разразился.
Кризис 1873 г. был по происхождению своему чисто биржевым кризисом или, выражаясь точнее, он был острою экономическою болезнью, вызванною чрезмерным усердием учредительства по части всяких акционерных обществ; болезнь эта обусловила перемещение известной части капитала и переманила как средства производства, так и рабочих из старых, прочно установившихся отраслей производительной деятельности, как, например, земледельческая и ремесленная деятельность, в новооснованные предприятия, из которых известная часть, вследствие переоценки свободных средств денежного рынка, вынуждена была прекратиться. Для банков, которые производят свои операции лишь посредством оборотного капитала и не имеют подвижных помещений, кризис не грозил всеобщей опасности, так как средства банков пристраиваются к другого рода предприятиям, а также потому, что они легко могут ликвидировать свои дела. Но начатая постройка железной дороги или фабрики не может быть остановлена без громадных потерь, а если обстоятельства и вынуждают к такой остановке, то это лишает занятий массы рабочих и пагубно отзывается на многих отраслях [467] торговли и промышленности, так, например, при остановке железнодорожных построек страдает железное производство. Правда, ввиду общего положения дел близость зимы пришлась кстати, так как в это время года, по крайней мере для строительных рабочих, застой в делах по их специальности составляет явление обычное, которое не могло застигнуть их врасплох; но, с другой стороны, как уже было замечено выше, положение дел в Австрии ухудшалось неурожаем.
Кризис, протянувшись долее чем какой-нибудь другой кризис, занесённый в летописи истории, начал переходить в торговый кризис и грозил отозваться общим застоем в делах. Как ни мало мы расположены иметь сострадание к биржевым спекулянтам, тем не менее мы считаем, что правительство правильно поняло свою задачу, решившись в этот критический момент попытаться, по мере сил и возможности, предотвратить бедствие от невинных и предупредить опасность, грозившую всему государству.
С этой точки зрения мы считаем, что проект австрийского министра финансов заслуживал сочувствия, тем более что он стремился поддержать государственною помощью не непосредственно биржу, а прежде всего товарную торговлю и промышленность, которым грозила опасность. Мера эта тем менее заслуживает порицания, что она, собственно говоря, не влекла за собою никаких пожертвований со стороны государства и оказывала помощь не иначе как под условием надлежащих гарантий, причём все затраты, делаемые государством, окупались ему в конце концов. Мало того, предложение министра финансов, чтобы суммы, которые освободятся по возвращении ссуд, сделанных из заграничного займа, были употребляемы на восстановление валюты, придавало этой мере, в конечной её цели, характер такого государственного акта, скорейшего совершения которого не может не желать самый ревностный манчестерианец.
Что касается источника, к которому предполагалось обратиться за необходимыми средствами, то, по нашему мнению, министр финансов весьма удачно обошёл те западни, которые ставили ему разные прожектёры. Согласно с наиболее просвещёнными представителями общественного мнения, он отверг как умножение государственных бумажных денег новым выпуском, так и создание особых свидетельств ссудных касс, и предпочёл заём серебром заграницей, при взносе которого в банк в обыкновенном установленном порядке деловой процедуры банком выдавались билеты на соответствующую сумму, вследствие чего положение банка не только не ухудшилось, но скорее ещё улучшилось.
Предложение правительства, хотя ему и ставили в упрёк, что оно недостаточно продумано и что вся организация практического исполнения [468] предоставлена в существеннейших своих частях разработке самого парламента, было всё-таки принято обеими палатами.
При этом не лишён был значения тот факт, что приём в залог промышленных бумаг, отвергнутый палатою депутатов под запугивающим давлением общественного мнения, был утверждён верхней палатой, которая поступила в этом отношении спокойнее и обдуманнее: действительно, без этого разрешения вся мера утратила бы свой смысл, так как под залог фондов всегда можно было получить деньги. Вообще, палата господ, в отличие от прусских и английских пэров, выказала гораздо более высокую степень политико-экономического развития, нежели палата депутатов.
Проект министерства в главных своих чертах вышел в удовлетворительном виде из парламентских прений. Необходимые средства на первых порах были взяты из запасов государственной кассы, затем их доставил заём серебром, заключённый при посредстве национального банка.
Но организация ссудных касс и предписанное исследование положения некоторых железных дорог шли так медленно, и в то же время получение кредита в вышеназванных учреждениях было обставлено такими обременительными условиями, что значительная часть благих результатов, которых ожидали от этой меры, не осуществилась. Требование, чтобы в обеспечение ссуды представлялось двойное обеспечение — в виде ценных бумаг и в виде векселя, — а также, чтобы действительная потребность заёмщика в помощи была удостоверена свидетельством постороннего лица, требование это, говорим мы, было так тягостно, что люди с щекотливым чувством чести предпочитали вовсе отказаться от помощи этого рода и ограничить свои дела. Последствием этого было, с одной стороны, то, что к марту 1874 г. размер выданных ссуд не превышал 15 миллионов, а с другой стороны, — то, что отпуск рабочих с фабрик достиг колоссальных размеров. По свидетельству газеты «Wiener Tageblatt» в течение двух только месяцев — декабря и января — до 14 000 рабочих покинули Вену добровольно и, кроме того, до 800 человек, не имевших средств к существованию, были выпровожены за черту города. В начале февраля к этим цифрам прибавилось в Вене и её предместьях ещё 18 000 человек, которые, без всякой вины с своей стороны, остались без работы.
Даже обороты второго венского комитета вспомоществования к концу марта превышали на 10 миллионов гульденов обороты государственной ссудной кассы.
В заключение нам остаётся ещё упомянуть, что в конце ноября был выработан проект нового биржевого закона особою, с этою целью назначенною, комиссией. Комиссия эта указывала на необходимость введения на фондовой бирже парижского учреждения agents de change, то есть, чтобы одним [469] присяжным биржевым маклерам было предоставлено исключительное право посредничества в биржевых операциях, причём им предоставлялось бы иметь помощников (remissiers), которые могли бы принимать заказы, но отнюдь не производить сами операции по покупке и продаже бумаг. Далее, решения биржевого третейского суда объявлялись обязательными для всех заключаемых на бирже сделок, а также объявлялись подлежащими апелляции сделки по операциям на премию или по твёрдым оборотам. В случаях несостоятельности о том должно быть немедленно заявляемо председателю биржевого комитета. Синдикат маклеров уполномочивается биржевым комитетом производить описи имущества, и всякий может, под своей собственной ответственностью, потребовать производства такой описи. В случае несостоятельности о факте этом должно быть немедленно публикуемо во всеобщее сведение; с этой минуты сроки по всем обязательствам обанкротившегося лица считаются истекшими и обязательства эти должны быть удовлетворены при ликвидации. Кредиторы, желающие заявить биржевому суду свои требования на обанкротившуюся фирму, должны сделать это заявление в сам день публикации о несостоятельности и потребовать описи с соблюдением установленной для этого процедуры. Требования, не заявленные таким образом, могут быть удовлетворены лишь путём обыкновенной судебной процедуры. Третейский суд состоит из двух отделений: из отделения фондовой биржи и из отделения товарной биржи. Члены его по обоим отделениям избираются всеми посетителями биржи, имеющими избирательный голос. Процедура третейского суда определяется особым регламентом, который имеет быть составлен биржевым комитетом и должен быть утверждён правительством. Третейский суд может также приглашать экспертов; его приговоры безапелляционны и должны быть немедленно приводимы в исполнение.
Общее управление делами биржи вверяется комитету, состоящему из восемнадцати лиц и избираемому на три года; одна треть членов этого комитета выбывает ежегодно. Правом голоса на выборах пользуются все те не опороченные личности, которые посещали биржу в течение трёх лет или же хотя начали посещать и в недавнее время, но имеют официально заявленную торговую фирму. Лица, объявленные несостоятельными или же бывшие несостоятельными в период последнего трёхлетия, а также такие, которым временно запрещён доступ на биржу, не имеют права голоса на выборах. Правом быть избираемыми в члены биржевого комитета пользуются личности, владеющие в течение трёх лет официально заявленной торговой фирмой в Вене и имеющие избирательный голос; не могут быть избираемы в биржевой комитет присяжные маклеры и вообще лица, служащие при бирже.
Фондовая и товарная биржа помещаются в одном и том же здании и [470] бывают открыты в одни и те же часы; входная плата для посетителей той или другой — одинакова. Входные билеты выдаются для каждого отделения биржи особо; впрочем, билет, выданный на посещение одного отделения, может быть обменен на билет другого отделения.
Торговые центры Венгрии, которые равным образом пострадали от кризиса, приняли тоже участие в организовании различных мер вспомоществования, за исключением одних только государственных ссудных касс. В Пеште, Темесваре[67] и других местностях были учреждены комитеты вспомоществования, и австрийский национальный банк не только усилил против обыкновенного отпуск сумм в своё пештское отделение, но и снабдил денежными средствами местные комитеты, образовавшиеся в столице Венгрии.
В связи с кризисом следует также упомянуть о новом венгерском займе в 76 000 000 гульденов, который 18 декабря был покрыт сполна подпискою на европейских биржах; заём этот был выпущен по курсу в 87,5%; венгерскому правительству он обходится, со включением комиссионного процента, в 10,125%, а кредиторам даёт около 9,5 процентов.
Если мы захотим окинуть взглядом опустошения, произведённые бурею между различными обществами, то вот картина этих опустошений, представленная газетою «Tresor» в начале марта 1874 г. В Австрии восемь банков с капиталом в 15,2 миллионов гульденов подверглись конкурсу; той же участи подверглись два страховые общества с капиталом в 3,8 миллиона, одно железнодорожное общество с капиталом в 600 000, и семь промышленных предприятий с капиталом в 3 миллиона. К ликвидации были вынуждены: сорок банков, представлявшие капитал в 139,4 миллионов гульденов, шесть страховых обществ, представлявших 5,2 миллионов капитала, одно торговое заведение с капиталом в 1,6 миллиона и восемнадцать строительных обществ с капиталом в 64,6 миллиона.
В Венгрии лопнуло десять банков с капиталом в 3,3 миллиона и 2 промышленные предприятия с капиталом в 800 000 гульденов. Ликвидировали свои дела: тринадцать банков с капиталом в 11,3 миллионов, два страховых общества с капиталом в 800 000, одна торговая фирма с капиталом в 4,8 миллиона, одно строительное общество с капиталом в 200 000, и десять промышленных компаний с капиталом в 5,3 миллиона гульденов, но этими предприятиями ещё не закончился ряд ликвидаций.
Из состоявшихся слияний до сведения нашего пока дошли нижеследующие: в Австрии — слияние девяти банков с капиталом в 36,2 миллионов гульденов и в Венгрии — слияние трёх банков с капиталом 1,2 миллиона гульденов.
Акционерные общества, подвергшиеся конкурсу в Австро-Венгрии, представляли в общей сложности в начале марта 1874 г. уплаченный капитал в 26,7 миллионов гульденов, а ликвидирующиеся общества — капитал в [471] 29,5 миллионов гульденов. При этом необходимо заметить, что относительно целого ряда акционерных обществ, которые не дожили даже до представления первого своего баланса, нет возможности в точности определить размер уплаченного акционерного капитала, а потому в вышеприведённом расчёте принималась в соображение, с одной стороны, цифра акций, предназначенных для первого выпуска, а с другой стороны, — размер суммы, определённой для первого взноса на каждую акцию.
Немногим меньше, чем в Австро-Венгрии, были опустошения, произведённые кризисом в Германии, и там тоже как железнодорожные общества, так и банки, фабрики и промышленные компании подпадали конкурсу одни за другими.
Заключительным эпизодом кризиса в Австрии можно до известной степени счесть сведение расчётов кредитного учреждения, акции которого, так же как и акции союзного банка, играли на бирже роль главной спекуляционной международной бумаги. Первое из этих учреждений завершило свои счёты потерями в 3 миллиона гульденов, то есть на 900 000 гульденов более тех потерь, которые правление общества предполагало в конце первого семестра, второе учреждение закончило свои счёты шестью миллионами потерь.
Барыши кредитного учреждения были на 6,3 миллионов гульденов меньше, чем в 1872 г. Хотя, при этом, капитал в 40 000 000 гульденов давал всё-таки изрядный процент, тем не менее падение курсов, последовавшее вслед за упомянутым сведением счетов, было весьма понятно, так как акции этого учреждения после этого гораздо труднее стали сбываться с рук, чем прежде. Кроме того, кредитному учреждению грозили большие затруднения при помещении его восьмидесятимиллионного займа, и мало было вероятности, чтобы оно успело довести эту операцию до благополучного окончания без значительных уступок другим фирмам, которые возьмут на себя посредничество по займу.
Уже в конце 1873 г. сумма не пристроенных облигаций по займам и текущих долгов была весьма значительна. Большая часть бумаг этого рода находилась в руках крупных банкирских фирм. Журнал «Economist» представлял нижеследующий расчёт этих сумм:
| Франция | 70 000 000 | ф. | ст. |
| Турция | 21 000 000 | „ | „ |
| Египет | 30 000 000 | „ | „ |
| Перу | 7 000 000 | „ | „ |
| Италия | 10 000 000 | „ | „ |
| Испания | 20 000 000 | „ | „ |
| Россия | 12 000 000 | „ | „ |
| Австро-Венгрия | 10 000 000 | „ | „ |
| Итого | 180 000 000 | ф. | ст. |
[472] Между остальными государствами всего более пострадала от кризиса Италия. Уже в июле венский «крах» начал отзываться на торговых центрах северной Италии. В Болоньи около половины июля разразилось столько банкротств, что в банках и среди торгового сословия началась паника. Один хлебный торговец разорился и остался с 800 000 франков долга. Во Франции несколько первоклассных банкиров бежало, повергнув этим в нищету много негоциантов и частных лиц. Один из служащих при римских железных дорогах скрылся, похитив 50 000 ф. ст. Курсы на биржах Турина и Генуи падали непрерывно и в громадных размерах. Так же как и в Риме, там беспрестанно происходили банкротства. Уже от 20 сентября известия из Генуи гласили: «Нужда в деньгах и кризис на бирже являются у нас в Италии девизом дня; обе эти болезни, представляющие вообще хронический характер, в настоящую минуту обострились и дают себя знать чрезвычайно ощутительным образом. Нужда в деньгах существует ещё с прошлой осени и очень стеснительно отзывается на торговых делах, хотя на последние и падает значительная доля ответственности за это зло. Наши портовые города запружены товарами, которые не находят себе сбыта; шёлк покупается лишь в весьма ограниченном количестве; биржа поглощает много денег, а национальный банк отказывает в дисконте. Последний уже с давних пор старается добиться усиленного выпуска билетов, но правительство противится этому, боясь увеличением количества обращающихся билетов вызвать ухудшение валюты. Вследствие этого обращение банковых билетов стоит на минимуме и впереди не предвидится изменения этого положения дела. Напротив, банк состоит в долгу у правительства на 30 миллионов, которые должны быть уплачены до декабря, следовательно, будут ещё изъяты из торгового обращения. Банк производит дисконты лишь в незначительных размерах, так что стеснённое положение денежного рынка превратилось у нас в хроническое зло. Это, по всей вероятности, и составляет главную причину страшного понижения курсов, испытанного биржей в сентябре и вследствие которого акции движимого кредита с 1 сентября пали с 1152 до 970, акции национального банка — с 2410 до 2225. Без сомнения, в этом падении курсов участвовала и спекуляция, которая вела свои дела уже слишком широко. Акции движимого кредита ещё в июле были доведены подобным же кризисом до 840 и с тех пор гнались в гору искусственными средствами, так что в конце августа бумага эта дошла до 1152 и все ожидали в сентябре дальнейшего её повышения. Все средства пускались в ход, чтобы обморочить публику; ещё в конце августа поездкою короля в Берлин воспользовались для того, чтобы вызвать новое повышение курсов. Настал срок ликвидации и дал репорты в 20, 30 и более процентов. Спекулянты на повышение и [473] спекулянты на понижение равно правильно оценили положение дел и начали усердно продавать. Курсы стали падать со стремительной быстротой. Когда они дошли до 1000, между спекулянтами на понижение и синдикатом игроков на повышение завязалась оживлённая борьба, так как последние, по слухам, снова успели закупить значительные количества акций движимого кредита и через это истощили свои средства. Таким образом, клика, спекулирующая на повышение, оказывается совершенно бессильной, денег совсем нет на рынке, и нам предстоит новая тяжкая ликвидация. Эта безумная игра требует, конечно, многих жертв. Одною из этих жертв стал Banca Commerciale Chiavarese, капитал которого в 1,5 миллиона пропал и кредиторы которого получат лишь весьма немного. Обстоятельство это нисколько не удивительно, если принять в соображение, что такое маленькое местечко, как Chiavari, имеет пять банков, из которых по крайней мере три совершенно излишни и поэтому вынуждены существовать только при помощи биржевой игры. Учредительская горячка тоже не миновала Италии и ей за это в ближайшем времени предстоит неизбежная расплата. Итальянская рента ещё в августе, когда она стояла на 70, находила очень мало покупщиков; с тех пор национальный банк старался изо всех сил поддержать её, в надежде реализовать свои собственные капиталы, помещённые в этой ренте, но падение курсов застигло банк врасплох и бумаги, которые он купил, в конце концов останутся у него, по всей вероятности, на руках, за невозможностью продать их. Рента с 72,75 постепенно понижалась и в настоящее время предлагается по наивысшей цене в 71,40. Лаж на золото стоит почти без изменений на 115».
Самые крупные банкирские фирмы в Турине обратились к министерству с адресом, в котором они ходатайствовали перед правительством о разрешении национальному банку выпустить больше бумажных денег, чем сколько ему до сих пор было дозволено выпускать. «Мы переживаем, — пишет Gazetta Piemontese, — настоящий кризис, благодаря тому что национальный банк не в состоянии дисконтировать. Бывают дни, когда в его распоряжении находится не более каких-нибудь 100 000 лир».
Министр на ходатайство банков отвечал отказом, так как он и без того намеревался представить в парламент проект финансовой реформы, что было сделано им в ноябре. По этой же причине не было уважено и другое ходатайство — депутации флорентийской торговой палаты, которая обращалась к министру финансов и к главе кабинета, Мингетти, в Риме.
В половине ноября министр-президент внёс в парламент новые предложения, касавшиеся финансов и имевшие целью постепенное погашение дефицита. Предложения эти распадались на два отдела — на предложение о новой системе налогов и на проект о регулировании обращения бумажных денег [474] за всё время, пока будет продолжаться принудительный курс. Первое предложение устанавливало шесть новых видов налогов, в том числе пошлину за торговлю биржевыми бумагами, и из существующих налогов пять получили большее расширение. Что касается второго проекта, который в марте в 1874 г. получил силу закона, то он лишил мелкие народные банки права выпускать билеты и оставлял лишь шесть ассигнационных банков. Для уплаты государственного долга национальному банку (около 800 миллионов лир) и для покрытия дефицита за два предстоящие года, впредь до того времени когда вступят в полную силу новые законы о налогах, выпускалось на 1000 миллионов бумажных денег, гарантию которых принимали на себя сообща как вышеупомянутые ассигнационные банки, так и государство. Количество билетов, которое банки имели право выпускать от себя, ограничивалось 450 миллионами и лишь в крайнем случае могло быть увеличено ещё на одну четверть. Оба разряда билетов отличаются между собою формою и цветом: государственные кредитные билеты печатаются на белой бумаге, а банковые билеты — на цветной. Этою мерою общее количество обращающихся бумажных денег низводилось с 1800 на 1450 миллионов лир. Частью благодаря этим проектам реформ, свидетельствовавшим, что финансовое управление Италии снова становится более правильным, частью же благодаря естественному течению вещей к концу года худшая пора кризиса миновала. Как о курьёзном обстоятельстве, сопровождавшем этот кризис, следует упомянуть о том, что многие дамы попали в затруднительное положение, — так как они, с целью добыть деньги для уплаты своих частных долгов, поручали друзьям своим покупать бумаги на бирже. Даже Ватикан, как говорят, понёс вследствие американского кризиса значительные потери на американских бумагах, в которые он поместил денарий св. Петра. Вскоре после того как кризис разразился в Нью-Йорке, в Аугсбургскую газету писали: «В Ватикане, как слышно, господствует большое смятение. Значительные суммы из денария св. Петра пропали, по-видимому, безвозвратно. Понятно, что отказаться от получения процентов на эти суммы не желали и в то же время не хотели доверить итальянским кредитным учреждениям или банкирам, которые все более или менее имеют связи с существующим правительством. Поэтому-то имели обыкновение обращаться к американским банкирам, принадлежность которых к еретическим учениям охотно забывали, пока они платили хорошие проценты. Преимущественно сосредоточивались в Нью-Йорке все приношения, идущие из южной, средней и северной Америки, но и европейские сборы тоже пристраивались там. Теперешний денежный кризис в Нью-Йорке поглотил, по-видимому, все эти капиталы, и в Ватикане, где до сих пор привыкли каждый раз, когда наставала надобность в деньгах, посылать, как то делают и простые смертные, просто-напросто к банкиру, — [475] предвидят в настоящее время день, когда либо касса банкира окажется запертою, либо доступ в неё для курии закроется за истощением актива последней.
Последствия кризиса дали себя чувствовать даже в России. В это время на тамошних реках вследствие низкого уровня вод торговля лесом совершенно стала, одновременно с этим как приморские, так и внутренние города пострадали от общей неурядицы в промышленном мире. Прежде всего банкротства разразились в метрополии русской торговли — в Нижнем Новгороде. Уже в конце августа сделалось известным, что трое купцов оказываются несостоятельными на сумму в 1 700 000 рублей; между ними был один татарин, сумма долгов которого простиралась до 700 000 рублей, и один сибирский купец, обанкротившийся на 500 000 рублей; этот последний уже за два года перед тем объявил себя несостоятельным и теперь вступил в новое соглашение, по которому уплачивал своим кредиторам 40 коп. с рубля немедленно и 40 коп. в течение года. Ожидали также, что одна московская фирма, на которую имелось требований в размере 500 000 рублей, тоже предложит своим кредиторам вступить в соглашение. Торговцев, оказавшихся несостоятельными на более мелкие суммы, было очень много и у некоторых из них лавки были опечатаны; другие вступали с своими кредиторами в соглашение и уплачивали менее пятидесяти копеек с рубля. Весьма вероятно, что иные пользовались этим положением дел, чтобы ловить в мутной воде рыбу.
В Москве торговый дом Леопольда Каца, имевший значительные склады товаров, в качестве комиссионера северо-германских фирм, объявил себя несостоятельным; на товары, находившиеся в его складе, было наложено запрещение по требованию местного генерального консула.
Из Одессы извещали о многих крупных и мелких банкротствах, вызвавших среди тамошних коммерсантов настоящую панику, так что деньги совсем исчезли из обращения. В числе фирм, обанкротившихся в Одессе, была одна, пассив которой простирался до 1,5 миллиона рублей серебром; другая оказывалась несостоятельной на 1 200 000 рублей серебром. В остальных банкротствах пассивы колебались между 100 000 и 1 миллионом рублей. Перепуганные кредитные банки, которые перед этим щедро расточали направо и налево свой кредит, стали усиленно стягивать обратно выданные ими ссуды и этим только усилили общее смятение.
Швецию тоже не миновала учредительская горячка.
В 1870 г. в Швеции было выдано 97 концессий на учреждение акционерных обществ, в 1871 — 148 концессий и в 1872 г. — 200 концессий. Эти 200 обществ представляли акционерный капитал, по самой низшей оценке, в 65 058 208, а по наивысшей оценке — в 184 247 158 шведских [476] рикс-далеров. Само собою разумеется, последствия такого чрезмерного размножения предприятий не заставили себя долго ждать.
На Нидерландском денежном рынке особенно тяжело отразились последствия нью-йоркского кризиса, так что и в Амстердаме настал биржевой кризис. После того как голландские капиталисты в большей или меньшей степени охладели к австрийским фондам, они сильно накинулись на американские железнодорожные облигации. После нью-йоркского кризиса курсы и на Амстердамской бирже пали так низко, что потери оценивались в сотни миллионов и многие семейства лишились части или и всего своего состояния. И здесь также главною жертвою были частные лица, не принадлежавшие к торговому сословию и слепо доверявшиеся некоторым комиссионерским фирмам; отчаянье этих лиц выражалось в громких жалобах.
Даже Александрия в Египте впервые ознакомилась с кризисом. До двадцати пяти фирм приостановили свои платежи. Но затруднение, как писали Times’у, было лишь временное.
Многие второстепенные спекулянты с помощью краткосрочных займов сильно спекулировали на египетские фонды займа. Когда настал срок уплаты по сделанным ими займам, они очутились в очень затруднительном положении; так, требование этой уплаты было предъявлено как раз в то время, когда министр финансов был озабочен отправкою 500 000 ф. ст. золотом в Англию для покрытия некоторых обязательств, да и некоторым из банков предстоял взнос платежей по последнему займу. Произошёл кризис, и в конце концов были заключены соглашения, по которым решено было отправить для продажи в Лондон на 300 000 ф. ст. облигаций египетского займа. Коммерческие фирмы в Египте вовсе не пострадали от этих затруднений и между ними не было банкротств. Даже относительно компрометировавшихся спекулянтов была надежда, что они окажутся в состоянии покрыть разности по своим операциям.
Безумная страсть к предприятиям успела проникнуть даже в Южную Америку. В Буэнос-Айресе особенно неистовствовали спекуляции на земельную собственность. Участки земли, которые до этого имели лишь ничтожную стоимость, возросли под влиянием спекуляции, поощряемой развитием торговли и притоком эмигрантов, в тридцать и в сорок раз против действительной своей цены. Кроме того, во всех направлениях прокладывались железные, конные и шоссейные дороги. Излишества спекуляции и здесь повлекли за собою неизбежную реакцию, которая прежде всего выразилась в недостатке денег и, вследствие этого, породила многочисленные банкротства и общий застой в делах вплоть до Монтевидео.
Франция ещё в 1870 г. представляла арену, на которой процветала спекуляция; особенно благоприятствовал этому новый закон, открывавший много [477] простора для деятельности акционерных обществ и — даже для таких, местопребывание которых было заграницей; (как на образчик таковых достаточно будет указать на Credit des Communes, печатавший свои объявления в официальном Moniteur’е и прибивавший их на углах улиц во всех общинах, а также на Credit foncier Suisse и на испанский поземельный банк, которые все покончили своё существование на скамье подсудимых). Парижская биржа к тому же была таким очагом света, который имел особенную силу для мелких мошек из соседних стран, любивших обжигать себе крылья. Но собственно в тех излишествах спекуляции, которые в данном случае были причиною кризиса, разразившегося по обе стороны океана, Франция не участвовала. Да и не удивительно! В последние годы ей приходилось расплачиваться за одну из самых безумных спекуляций, когда-либо виданных в мире, — за политическую ошибку объявления войны Германии. Но экономические последствия этой ошибки падали своим бременем на весь народ и потому они проявлялись не столько в банкротствах отдельных фирм, как то бывает во время торговых кризисов, сколько фактами, свидетельствующими о понижении благосостояния массы. На первых порах удалось свалить главнейшую часть платежей по контрибуции на заграничные денежные рынки, и последствия этой уплаты дадут себя знать лишь позднее и растянутся на более продолжительный период времени.
По бюджетной смете министра финансов Маня война взвалила на Францию добавочное ежегодное бремя в 764 миллиона франков, вследствие чего бюджет 1874 г. возрос до 2526 миллионов. Громадная сумма эта образовалась следующим образом: для покрытия военных издержек требовалось 3739 миллионов франков, для уплаты контрибуции Германии — 5000 миллионов. В действительности, займами удалось реализовать 9287 миллионов, следовательно, от займа, заключённого по случаю войны, остался излишек в 548 миллионов, который предназначался для покрытия разных чрезвычайных расходов, для реорганизации армии и т. п.
Любопытны данные относительно процентов, по которым удалось реализовать суммы различных займов. Так, заём 23 августа 1870 обошёлся в 4,99%, двухмиллиардный заём — в 6,29%, Моргановский заём — в 7,42%, трёхмиллиардный заём — в 6,06%. Ежегодное бремя процентов по государственному долгу увеличилось благодаря этим займам на 396,7 миллионов; одному национальному банку правительство обязано ежегодно уплачивать 200 миллионов франков и 1% процентного вознаграждения. Мань придавал большую важность быстрому исполнению обязательств относительно банка и особенно напирал на то, что доверие к валюте может быть сохранено в том случае, если циркуляция банковых билетов будет удержана в ограниченных размерах.
[478] Совет этот был добросовестно исполнен. Количество образующихся билетов банка, которое к концу 1873 г. успело уже было возрасти до 3 миллиардов, к концу марта 1874 г. пало до 2600 миллионов; в то же время запас наличных денег возрос с 776 до 1 150 миллионов. Стоимость банковых билетов, которая было упала на 2,5 тысячных сравнительно со звонкою монетою, поднялась и удерживалась некоторое время почти без колебаний на 0,5 per mille, а позднее и совсем стала al pari, так что представлялась возможность снова восстановить платежи звонкой монетой, как только будет уплачена половина государственного долга банку — долга, составлявшего к концу марта 1874 г. 960 миллионов.
Но, невзирая на это удовлетворительное положение дел во французском банке, стране ещё многие годы придётся страдать от болезни, которую можно бы было назвать тоской по родине со стороны ренты, пристроенной заграницей. Как известно, облигации государственных займов, помещаемые в чужих странах, имеют неудержимое стремление постепенно возвращаться домой. Эта же самая участь предстоит и большей части тех 9287 миллионов, которые были доставлены Франции заграничными займами. Уже к концу 1873 г. стали раздаваться в Париже и из южных французских городов жалобы на застой в делах и на то, что рабочих распускают с фабрик и из мастерских. Так, от 20 марта писали из Парижа: «Число рабочих, оставшихся без хлеба, с каждым днём увеличивается и никто не скрывает от себя, что отсылка рабочих массами, к которой вынуждены прибегать многие фабриканты, грозит серьёзною опасностью для общественного порядка. Поэтому к фабрикантам Парижа и его окрестностей было разослано приглашение: как можно менее ограничивать состав рабочих, занятых на их заведениях; им даже были обещаны некоторые заказы со стороны государства, если они, невзирая на временный кризис, будут продолжать работы и не доставят нового контингента «армии беспорядка».
С начала 1874 г. положение дел скорее ухудшилось, чем улучшилось, так что бонапартистские органы нашли достаточно материала для набрасывания мрачных, ужасающих картин, которые они, конечно, освещали сообразно с собственной тенденцией.
«Лучшие работники, — писали они, — эмигрировали в Англию или Америку. В строительных специальностях занятия низведены до минимума, так что каменщики Крёзы и Коррезы вынуждены отправляться в Мец и там за счёт прусского короля работать над постройкою местных укреплений. Первоклассные мастерские распускают своих рабочих сотнями или сажают их на половинное число часов рабочих. Достаточно бросить один только взгляд на самые бойкие когда-то торговые кварталы Парижа: в Galerie Vivienne пять магазинов стоят пустыми, в Chaussée d’Antin — тридцать магазинов: они [479] скажут вам, что им больше приходится починять старые, чем изготовлять новых платьев. Спросите булочников: те, которые занимаются печением простых хлебов, расходуют вдвое меньше муки, чем прежде; те же, которые занимались изготовлением дорогих печений, вынуждены теперь по преимуществу изготовлять простой хлеб. Спросите овощных лавочников; они продают теперь самые необходимые пряности, а из колониальных товаров, которые в этом роде торговли дают наибольшие барыши, у них идёт с рук очень мало. Спросите мелочных торговцев — они потеряли все свои небольшие сбережения. Три тысячи банкротств стоят на очереди и не объявляются только потому, что кредиторы предполагают давать отсрочку по векселям, в которых и сами они нуждаются.
Но характернее, быть может, всех остальных признаков — размеры, которые приняло производство сальных свечей. Во время империи сальные свечи употреблялись разве только в подвальных этажах, у бочаров; теперь сальная свеча во многих хозяйствах вытесняет стеариновую, которая стала слишком дорога для людей, употребляющих вместо вина смешанные напитки, вместо сахара — патоку и иногда вместо хлеба — картофель». С юга Франции приходили подобные же известия. Там тоже многие мастерские пустовали, потому что не было денег и не было заказов. Многие фабрики шёлковых материй в Ниме закрылись, что составляло весьма ощутительный удар для вывозной торговли. Равным образом производство стало и в долине Роны. В Лионе, Сент-Этьене и Тараре положение фабрикантов было очень незавидное. В Вогезах прядильные и ткацкие фабрики страдали от накопления продуктов, которые не шли с рук. Большинство прядилен в горах Божоле стояли или же занимали рабочих лишь половину дня. Не лучше шли дела и на севере. Перед 24 мая железоплавильные заводы в Лонгви вырабатывали ежемесячно до 15 миллионов килограммов чугуна. «В настоящее время, — писали оттуда, — количество это уже уменьшилось на одну пятую и цены на чугун стоят очень низкие. В Мон-Сен-Мартене, в Реоне и в соседних с ними местностях две трети железных заводов стоят праздно. Мон-Сен-Мартенское горнозаводское общество из трёхсот рабочих, которых оно занимало, оставило у себя лишь тридцать пять человек; в некогда цветущем маленьком городке Мон-Сен-Мартене пять крупных фирм обанкротилось и в ближайшем будущем ожидают ещё новых катастроф. В Бургундии виноделие почти совсем стало. Новые провинции страдают столько же, сколько и старые. В Анси, в Савойе до 732 семейств, при населении в 12 000 душ, содержатся на счёт общественной благотворительности. 9 апреля правительство назначило даже комиссию для исследования средств улучшить условия сбыта для внешней торговли Франции, причём как на [480] главное средство, указывалось на техническую подготовку промышленных деятелей.
С началом весны положение дел повсюду улучшилось, так что хорошая жатва могла окончательно сгладить следы кризиса. К концу февраля обычная беспечность снова вступила в Америке в свои права и позорно знаменитому биржевому аферисту Джею Гулду удалось опять вынырнуть на поверхность и заполучить в своё распоряжение союзную железную дорогу к Тихому океану, что должно было привести в ужас всех европейских кредиторов этой дороги.
Третий акт кризиса 1872 г. — период выздоровления — сопровождался очень сильным падением цен и заработной платы, и явление это приняло более обширные размеры, чем в который-либо из предыдущих кризисов.
Вслед за курсами бумажных ценностей, которые, спускаясь по ступеням бесконечной лестницы, падали в пропасть полного обесценения, пали и цены на недвижимую собственность, в особенности же на земельные участки под постройки, и на дома; цены на квартиры тоже понизились, — в Берлине это понижение доходило до 20—30%; цены на железо и на каменный уголь[68], и в особенности на строительные материалы, пали ещё сильнее. Принудительные продажи доставляли покупщикам по ценам гораздо ниже действительной стоимости даже и такие товары, которые по каким-либо особым обстоятельствам (например, вследствие дурной жатвы) не падали в цене на рынке. В Англии в начале 1874 г. хозяева горных заводов и каменноугольных копей приступили к уменьшению заработной платы, а рабочие отвечали на это новыми стачками; последние в большинстве случаев не имели успеха, так как многие хозяева рады были предлогу остановить работы, погасить, например, некоторые горны и ограничить производство в копях и в железнопрокатных мастерских.
Другим важным фактором была солидарность международного [481] денежного рынка, которая перед этим способствовала распространению кризиса, а теперь облегчила исцеление от его последствий.
Но наиболее твёрдым оплотом, о который разбились волны кризиса, подобно тому как морская волна разбивается об утёс, были большие центральные ассигнационные банки, державшиеся за весь этот период с большой стойкостью.
Между тем, как нецентрализованные нью-йоркские банки и на этот раз, так же как и в 1857 г., при самом начале кризиса вынуждены были приостановить свои платежи, — между тем как английский банк вследствие недостатков своей организации ещё в 1866 г. был вынужден ходатайствовать перед правительством о приостановке действия банкового закона, три главные банка континентальной Европы стояли во всё продолжение кризиса непоколебимо. Правда, действие банкового закона в Австрии было приостановлено, но австрийский банк не был вынужден воспользоваться в значительных размерах данным ему разрешением выпускать не обеспеченные металлическим фондом билеты свыше нормы в 200 миллионов гульденов. За всё время, пока продолжался кризис, австрийский банк был в состоянии удержать так называемое третное покрытие своих билетов. Прусский банк обладал таким запасом звонкой монеты, который позволял ему поддержать торговлю понижением дисконта и другими облегчительными мерами. Но правление этого банка благоразумно воздержалось от этого, как для того чтобы не поощрять спекуляцию, так и потому, что двум пятым запаса наличных денег соответствовало равное количество правительственных вкладов, которые могли быть потребованы обратно немедленно или с назначением короткого срока для их возвращения.
Между тем как запас билетов в английском банке в начале кризисов в 1857 и 1866 г. при повышении дисконта до десяти процентов всё-таки пал до 957 710 и до 730 830 ф. ст. и банк находился на волосок от банкротства, — в решительную минуту 1873 г., когда и Лондону грозила паника, запас этот при 9% дисконта не падал ниже 7,5 миллионов ф. ст.
Единственное, что в поведении банков за весь этот период достойно порицания, это то, что английский и австрийский банки недостаточно энергично предостерегали коммерческий мир о близости опасности и вообще как будто боялись приступить вовремя к повышению дисконта.
Если бы английский банк в течение лета не держал свой дисконт слишком низко, он не был бы вынужден разом повысить его в ноябре до 9%. Главным, руководящим правилом больших ассигнационных банков должно быть — воздерживаться во время разгара спекуляций от поощрения последних низким уровнем дисконта, как то делал английский банк в [482] бывшие времена и как он ещё не совсем разучился делать и до сего дня; напротив, они должны в такие эпохи подтягивать дисконт и накоплять запас с тем, чтобы в момент, когда разразится нужда, иметь возможность оказать щедрую помощь. Равным образом в Австрии от приостановки действия банкового закона можно бы было ожидать более ощутительных результатов, если бы рука об руку с этою мерою было введено повышение дисконта, которое является самым естественным средством для привлечения на рынок частных капиталов, боязливо держащихся в стороне.
Снова подтвердилось воззрение, что свобода или многочисленность ассигнационных банков невыгодна для публики. Из доводов, которые были нами приведены в другом месте в пользу этого положения[69], мы приведём лишь три: 1) для руководства этими учреждениями не имеется налицо достаточное количество компетентных умственных сил; 2) они нуждаются в более значительном количестве металлических денег для выкупа своих билетов; 3) в периоды разгара коммерческой деятельности они поощряют спекуляцию с целью доставить усиленное обращение своим билетам и увеличить свои доходы от получаемых процентов; когда же кризис приближается, они стягивают свои средства, отказывают в кредите и, вместо того чтобы служить опорою в критическую минуту, только усиливают общее затруднение. Свобода же неассигнационных банков, напротив, оказалась делом желательным, так как концессии, даруемые правительством, только уменьшают собственный контроль публики над собою и усиливают её беспечность.
Относительно биржи кризис показал, что изъятие операций на разность из ведения суда лишь усиливает страсть к биржевой игре и что эта азартная игра обуздывается введением таких порядков, при которых должник может быть понуждаем судом к уплате разностей, которые им состоит должен.
В отношении акционерных обществ новые законы, которыми отменялась выдача концессий на таковые общества, за исключением железнодорожных компаний и ассигнационных банков, оказались вполне целесообразными. В странах, где концессии были отменены, как например в Германской империи, кризис отнюдь не навлёк за собой худших последствий, чем в Австрии, где концессии продолжали существовать[70];в Пруссии главнейшие из [483] открывшихся злоупотреблений происходили именно в железнодорожных обществах, для которых концессии оставались обязательными. В пятидесятых годах в Германии, а также позднее в Швейцарии, как раз в концессионированных акционерных банках всего более свирепствовал ажиотаж.
Произведённое в Пруссии исследование о действии имперского закона об акционерных обществах показало, что, за исключением нескольких параграфов, требующих пересмотра, сохранение этого закона представляется вообще желательным. В Австрии опыт, вынесенный из кризиса, утвердил правительство ещё более в принятом им до этого решении представить рейхстагу проект преобразования законодательства об акционерных обществах; в проект этот были включены и те улучшения, которых ещё недоставало германскому закону и которые, принимая во внимание главнейшие из жалоб, раздающихся на эксплуатацию публики, в тоже время не парализуют дух предприимчивости. Из этих улучшений в особенности заслуживают внимания [484] следующие: 1) обязательное для учредителей трёхгодичное пребывание при учреждаемом им новом предприятии; 2) предоставление каждому акционеру обращаться к содействию суда в случае решений, противных уставу общества; 3) запрещение комиссиям торговать собственными акциями (или раздавать их взаймы) за исключением тех случаев, когда это представляется необходимым в видах ограничения акционерного капитала.
Кризис 1873 г. имел более значительные размеры и повлёк за собой бо́льшие потери, чем какой-либо из предшествующих. Невзирая на то что он вначале был лишь чисто биржевым кризисом, он втянул в свои последствия торговлю и промышленность, и это произошло на таком обширном районе, какого ещё ни разу не испытывали прежние кризисы. Никогда ещё при подобных экономических катастрофах не оставалось без работы такого значительного числа лиц, служащих при коммерческих предприятиях и рабочих. В Берлине и Вене служащие при банках бродили целыми тысячами без дела, и ещё в марте 1874 один из этих несчастных упал без чувств на улице, потому что, как оказалось, он уже восемь дней ничего не ел. Ни в одну из предшествующих эпох этого рода не было так велико число самоубийств, начиная от директора банка и кончая простым рабочим, от биржевого спекулянта и до генерала, увенчанного лаврами, никогда ещё столько женихов и невест, у которых катастрофа похитила заветные их надежды, не искали утешения в смерти. А между тем, ни в один из предшествующих кризисов не было так распространено ясное понимание положения дел и не оказалось столько лиц, успевших припрятать своё добро вовремя и спастись от всеобщего разорения.
Примечания
- ↑ Вероятно, ошибка. Должно быть «Поразительным доказательством». Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ См. Эресунн в Википедии. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Brett. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Sangate, Calais, South-Foreland, Dover. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Petit-Miteu. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ St. Pierre Miquelon. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Cap Landsend, Cornwall, Halifax. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Newbiggin, Northumberland, Söndewig, Möen, Bornholm, Libau, Peterhead, Aberdeenshire, Egersund, Griesleham, Nustad. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Skager Rack, Hirtshals, Jütland, Arendal. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Bona. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Otranto, Valena. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Falmouth. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Penang. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Malakka. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Abuschir. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Cromer. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Newbiggin. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Peterhead. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Van Diemens Land. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Cyrus Field. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Natal. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Demerara. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Colon. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Pernambuco, Cayenne. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ M. W. Huber. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Bankacte und Bankstreit in Oestreich-Ungarn 1862—1873. Leipzig, bei Duncker und Humblot 1873
- ↑ Вероятно должно быть «поощрявшие». Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Статистика банкротств показывает для одной Австрии за 1872 г. не менее 1 250 банкротств, из которых 990 падают на торговое и промышленное сословие, и остальная цифра распределяется между частными лицами, чиновниками и мелкими ремесленниками. Из общей цифры банкротств 491 приходится на долю Венгрии. При этом мы считаем уместным заметить, что вообще на статистику банкротств следовало бы обратить больше внимания.
- ↑ В «National Zeitung» мы около этого времени читаем: «Приближающийся срок получения по июльским купонам породил тем приливом денег, который он повлечёт за собою, ещё несколько последышей предприятий. В то же время, большинство промышленных заведений выступает с выпуском новых бумаг; в случае же эта мера окажется слишком медленно действующей и затруднительной, то будет пущен в ход кредит по акцептам, который уже в декабрьских сделках играет довольно видную роль. В торговый реестр королевского городского суда занесено под фирмою «Строительного банка» (Märkische Bau-Bank) новое акционерное общество, цель которого определяется следующим образом: приобретение, разделение на участки, застройка и продажа земельных участков, а также и всякие иные способы извлечения доходов из сказанных участков; возведение построек за свой собственный счёт или за счёт посторонних лиц; приобретение и доставка всевозможных строительных материалов и перепродажа их посторонним лицам; ипотечные ссуды владельцам земельных участков под условием возврата этих ссуд огулом, по частям, или же путём постепенного погашения; наконец, всякие другие виды банковых и коммерческих операций. Основной капитал общества 200 мил. тал., распределяется на 2 000 акций, по 100 тал. каждая. Далее, зарегистрировано другое акционерное предприятие под фирмою: фабрика резиновых изделий и всех, связанных с этим производством, предметов, в особенности же — приобретение, эксплуатация и расширение фабрики резиновых изделий, принадлежащей фирме Фойгт и Винде и находящейся в Берлине, Cottbuser-Strasse, № 5. Основной капитал общества определён в 400 000 тал. и распадается на 4 000 акций, по 100 тал. каждая. Далее, машиностроительное акционерное общество под фирмою Гумбольд, бывш. Синерс и Ко, предлагает для подписки новый выпуск акций на 500 000 тал., причём владельцы старых акций взносят сорок процентов подписной суммы. Затем акционеры Бохумского горного общества решили выпустить в обращение лежавшие у них в портфеле акции под литерою A на сумму 64 000 тал., с тем чтобы довести акционерный капитал до 1 мил. тал. Наблюдательный совет общества привёл это решение в исполнение и предлагает акционерам получить по одной вновь выпускаемой акции на каждые 14 акций под литерами A или B, находящиеся в их владении. Желающие воспользоваться правом получения этих акций должны заявить об этом в срок между 1 и 15 августа в самом правлении общества, или же правлению дисконтного общества. Нововыпускаемые акции с будущего января месяца будут иметь участие в прибылях предприятия. При этом наблюдательный совет заявил, что он намеревается в скором времени созвать общее собрание, которому будет предложено отменить преимущественное право на дивиденд, предоставленное акциям под литерою A, и что, так как тут речь идёт всего только о сумме в тал., которая имеет быть представлена в пользу акционеров литеры B — (преимущество акций под литерою A состоит в 2% дивиденда, количество же акций под литерою B не более 250) — то совет надеется, что предложение его будет принято. Аннабергское акционерное общество для льнопрядильного производства созывает на 4 августа чрезвычайное общее собрание. Главный вопрос, который предстоит обсудить этому общему собранию, состоит в том, не следует ли обществу, по примеру хемницкой акционерной льнопрядильни, уменьшить свой капитал на 3313 процента посредством соединения трёх акций в одну основную акцию и в одну приоритетную акцию. Кроме того, совет испрашивает разрешение на заём посредством выпуска основных приоритетных акций на сумму в 30 000 тал. Один из акционеров общества выступает от своего лица с следующими предложениями: 1) Уменьшение акционерного капитала на 3313 процента посредством соединения трёх акций в две; 2) доплата 10 процентов к теперешней номинальной цене акций; 3) заём посредством выпуска основных приоритетных акций для увеличения средств эксплуатации предприятия; 4) разрешение расходов, необходимых на постройку жилищ для рабочих на землях общества; разрешение расходов на укомплектование подготовительных машин, поскольку последние будут сочтены полезными для дела.
- ↑ Новизна этого рода учреждений делает небезынтересным следующее юмористическое описание возникновения бреславльского маклерского банка, — описание, которое было доставлено автору благодаря обязательности одного из местных негоциантов: «В один пасмурный, холодный ноябрьский день 1871 года в Бреславле собралось с дюжину крупных банкиров посоветоваться между собою о том, как бы им при своих биржевых спекуляциях оградить себя от убытков, проистекающих от банкротства контрагентов. Опасность этого рода становилась в то время тем серьёзнее, что ввиду ожидаемого притока французских пяти миллиардов весь свет принимал участие в биржевых спекуляциях, то и дело возникали новые банки, курсы на всём протяжении таблицы биржевых курсов шли в гору, и всякий покупщик какие бы бумаги он ни приобретал, мог быть уверен, что через несколько дней наживёт на них барыши. Масса публики как смыслящей, так и не смыслящей в делах осаждала своими поучениями агентов и банкиров, благодаря чему комиссионное дело достигло небывалой ещё степени процветания. Банкиры с довольным видом заносили в графу своих доходов комиссионные восьмые доли процента и прочие крохи, какие перепадали им от курсов. Но медаль эта имела и свою оборотную сторону: редко удавалось этим большим господам иметь дело непосредственно друг с другом; гораздо чаще им приходилось прибегать к услугам маклера или какого-нибудь закулисного члена биржи, — а дней до наступления ultimo проходит немало, и за это время мало ли что может случиться. Поэтому их обуял великий страх; тяжёлым бременем лежала у них на душе забота о том, — а что как иные из контрагентов не в состоянии будут исполнить к наступлению ultimo принятые на себя обязательства? Когда кому-нибудь из этих господ такая забота не давала спать ночью, он поутру брал книгу, в которой записывались все принятые им на себя обязательства и пробегал содержание этой книги, отделяя козлищ от овец, ставя против иных имён кресты, наподобие надгробных памятников, отмечая другие имена чертою, обозначавшею предел: доселе и не дальше, — и, таким образом, дни вплоть до наступления ultimo проходили в лихорадочном возбуждении, неизвестности и тревоге. И вот в том, чтобы выйти из этого безотрадного положения, не отказываясь от приятных восьмых долей процента, и состояла вся задача. И задача эта была разрешена самым блистательным образом. Одна изобретательная голова напала на средство, позволявшее не только ограждать себя от убытков, но ещё и наживать кое-какие добавочные барыши.
«Итак, вышеупомянутые двенадцать фирм сошлись на совещание, в результате которого оказался — не обеспечивающий фонд, посредством которого возможные потери неслись бы сообща, а бреславльский маклерский банк; другими словами, они искали акционерное общество с миллионом талеров капитала, из которого взносилось только 40%; выбрали из имевшихся налицо крупных маклеров несколько более надежных дельцов и назначили их директорами, с определённым жалованием и хорошим процентным вознаграждением. Уже в ноябре банк начал свою деятельность и так как он пользовался особенной протекцией со стороны упомянутых двенадцати фирм, имевших немалое влияние, то куртаж, выпадавший на его долю, был весьма почтенных размеров. Это показалось публике до того заманчивым, что она так и рвалась за акциями нового банка и давала за них весьма основательные премии. Акции эти, введённые на рынок по 110% в тот же день дошли до 116; к концу года, то есть шесть недель спустя после своего появления, они стояли уже на 124, в течение следующего года поднялись до 180, но к половине 1873 г. пали до al pari. Предприятие удалось; выгода от него получилась двойная, или вернее, тройная; во-первых, риск был устранён, так как большая часть сделок, заключавшихся при посредстве банка, представляли взаимную компенсацию к наступлению ultimo, а для разности, какая могла оказаться, фонд банка представлял вполне достаточное обеспечение; во-вторых, исполнение заказов по покупке и продаже акций давало прекрасный барыш; наконец, в-третьих, была создана новая бумага, очень удобная для игры на собственной бирже. Чтобы оградить банк от конкуренции, все двенадцать фирм обязались на известный срок не основывать нового маклерского банка и не допускать основания такового другими; при этом они исходили из того предположения, что без них и против их желания, возникновение второго банка невозможно, так как они делали наиболее крупные дела на бирже, принадлежали к первоклассным фирмам и успели заручиться наилучшими силами для управления основанным ими учреждением. За это взаимное обязательство господа эти получили от биржевой черни прозвище «двенадцати апостолов».
Но дела маклерского банка шли слишком хорошо, чтобы не соблазнять к основанию второго такого же банка перспективою наживы путём быстрого и верного повышения курсов. В начале 1872 г. акции старого банка стояли на 126 и пользовались большой популярностью на бирже.
Ввиду-то этого образовалась новая компания, состоявшая частью из вновь возникших банкирских домов, частью же из крупных промышленных фирм; компания эта, против желания «двенадцати апостолов» и невзирая на их противодействие, основала новый маклерский банк, который выступил под называнием «Союзного бреславльского маклерского банка». В этом новом учреждении началось биржевое комиссионное дело, и те личности, которые до сих пор были собственниками учреждения, получив приличное вознаграждение за передачу дел, были избраны директорами. Новый банк был открыт в январе 1872 г. и, невзирая на то что «двенадцать апостолов», считая свою привилегию нарушенной, не хотели иметь с ним никаких сношений, дела его процветали. Именно закулисная биржевая публика преимущественно спекулировала с акциями союзного маклерского банка; введённые 24 января по курсу 114, они в тот же день поднялись до 124 и вскоре стали одной из любимейших спекуляционных бумаг. Курсовое движение их шло следующим образом: введённые, как уже было сказано, по 114, они в тот же день поднялись до 124, затем продолжали почти беспрерывно повышаться, пока не дошли к началу марта до 126; после этого они пали до 116, а к ноябрю достигли наивысшего своего курса — 149. Тут разнёсся слух о больших потерях, понесённых банком, акции которого почти совершенно потеряли своё обаяние. Публика толпами повалила продавать их, и только благодаря тому обстоятельству, что учредители приняли большую часть этих бумаг на себя, акции были удержаны от более глубокого падения и остановились на 108.
Между тем, акции старого банка тоже прошли через свой фазис повышения. Некоторое время они считались самою солидною и выгодною бумагою, в какую только можно пристроить свой капитал. В начале 1872 г. их курс стоял 126, следовательно, лишь немногим выше, чем курс акций юнейшего, родственного им учреждения, но в течение года они значительно обогнали последние, достигли maximum’а в 180, но к концу года тоже были вынуждены посбавить претензий и помириться на курсе в 148.
А затем, после этого небольшого отступления возвращаемся к главному нашему предмету — к истории бреславльского маклерского банка.
Выдержать на более продолжительное время остракизм, наложенный на союзный маклерский банк, было невозможно, и мало-помалу „двенадцать апостолов“ решились иметь дела и с этим юнейшим учреждением, сожалея в душе, что не могли участвовать в завидных прибылях, им зарабатываемых. В ноябре 1872 г. дела на бирже процветали, все бумаги достигли высоких курсов, особенно выдавались в этом отношении акции обоих маклерских банков: старые стояли на 180, а новые — на 149. Но тут пронеслись слухи об основании третьего маклерского банка, учредителями которого называли тех самых личностей, которыми был основан второй банк. Это показалось двенадцати пионерам уже слишком; снова им предстояло видеть, как у них из под носа ускользнёт благодать наживы на повышение курсов, — и это только благодаря тому, что они слишком поторопились связать себя обязательством не основывать в Бреславле соперничающего банка. Обязательство это было основано на предположении, что без поддержки этой банкирской дюжины никакой банк не может основаться в Бреславле, — предположении, которое было опровергнуто фактами, — тем не менее обязательство существовало и большинство из двенадцати остались ему верны. Но некоторые из этих господ не утерпели: голос сирены, напевавшей им о прелестях наживы на премиях, звучал слишком заманчиво; они вытащили стеснительный контракт, перечитали его с начала до конца и с конца до начала, отыскивая какую-нибудь лазейку; а такие лазейки, как известно, всегда можно найти в любом контракте. Одна догадливая голова отыскала таковую и в этом контракте. Обязательство говорило о том, чтобы не основывать соперничающего банка в Бреславле, следовательно, ничто не мешало основать его в Лейпциге или в другом каком-нибудь месте, и если затем в Бреславле будет открыто отделение такого банка, то это уже дело лейпцигского учреждения, которое, с своей стороны, не связано никакими обязательствами. Так и было сделано. В Лейпциге был основан провинциальный маклерский банк, и в то же время в Бреславле были назначены два директора, и дело началось. Почти одновременно с этим было открыто четвёртое учреждение этого рода, биржевого маклерского банка. Акции обоих этих учреждений попали на биржу в ноябре; пустить их с ожидаемой прибылью в публике никак не удалось, потому что знаменитая бамбергерская ночь начинала уже набрасывать свою тень.
С тех пор в Бреславле существуют четыре маклерские банка; все они, когда дела идут бойко, не безвыгодно производят свои операции, когда же наступает более вялое настроение, ограничиваются весьма незначительными размерами деятельности.
Мы уже упоминали вначале, что маклерские банки возникли из потребности создать гарантии для исполнения заключённых сделок, следовательно, они могут быть включены в одну категорию с страховыми обществами. Между последними существуют как акционерные, так и основанные на принципе взаимного страхования. Стоило бы рассмотреть поближе вопрос о том, не лучше ли основывать маклерские банки на принципе взаимности, так чтобы мысль о наживе путём ажиотажа была устранена. Существование маклерских банков имеет некоторое оправдание; при настоящем положении дел, в них ощущается даже положительная потребность и они могут процветать под условием, чтобы они ограничились своей специальною сферою деятельности и воздерживались от спекуляций за свой собственный счёт. В этом отношении некоторые из них явили себя небезупречными; следует, однако, надеяться, что они воспользуются полученным уроком и на будущее время не бросятся очертя голову в опасность. Остаётся только доподлинно удостовериться как велико понесённое повреждение. Если повреждение это не из тяжких, то доверие финансистов к маклерским банкам снова восстановится и будет пользоваться ими как надёжными учреждениями. Что же касается частной публики, то она должна держаться от них в стороне. В спекуляционную бумагу для закулисных биржевых деятелей они тоже, в интересах дела, отнюдь не должны обращаться. - ↑ Крысиным королём — Rattenkönig — называют группу крыс, срастающихся между собою так, что они образуют как бы одно неделимое. Примеч. перев.
- ↑ Biron. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Puttbus. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Teste. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Wagner. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Ofenheim. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Ziffer, Liskowetz. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Ignaz Kohn. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Reichenberg-Görlitz, Jägerndorf-Leobschütz, Olbersdorf-Neisse. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Оригинальный «штандпункт», с которого автор негодует на участие немецких спекуляторов в американских железнодорожных спекуляциях, есть лишь отголосок того страха, с которым и в Англии и в Германии стали в последние годы взирать на усиливающееся эмиграционное движение. Дело в том, что эмиграция, в которой ещё недавно видели панацею от всех социальных неурядиц и которую сами экономисты любезно предлагали всем обделённым на жизненном пиру как наилучшее средство разрешить социальный вопрос по всем правилам экономической науки, слишком хорошо сдержала, по теперешнему мнению примерных экономистов и их клиентов, те обещания, которые они не скупились давать от её имени, когда речь шла лишь о том, чтобы отстоять непреложность и неизменность великих, самодействующих и благотворных политико-экономических законов. Экономисты и их клиенты побиты собственным же их оружием; в эквилибристике спроса и предложения, эмиграция производит такое перемещение центра тяжести, при котором спрос на рабочие руки в Старом Свете не может уже быть удовлетворяем по прежним дешёвым ценам. Всюду начинают задумываться о том, как бы задержать это движение, грозящее лишить производительность необходимых для неё рабочих сил, или по крайней мере значительно поднять заработную плату. Эмиграцию винят в том, что она отнимает рабочие руки не только у промышленности, но и у земледелия (несколько лет тому назад в Германии была назначена правительственная комиссия с целью исследовать вопрос об эмиграции именно с этой последней точки зрения). Но, вместо того чтобы злобствовать на американские железные дороги за то, что они облегчают европейским искателям «где лучше» достижение цели их поисков и, вместо того чтобы патетически предостерегать немецких спекулянтов на американские железнодорожные облигации от совершаемого ими подвига самоубийства, автор лучше бы сделал, если бы поискал, не способствуют ли его клиенты ещё иным каким способом у себя дома усиленно столь пагубному для них эмиграционному движению? От добра добра не ищут, и сколько бы ни настроили железных дорог американские спекулянты на деньги немецких спекулянтов, одно это не заставило бы рабочую силу отхлынуть из Старого Света в Новый, если бы не было других условий, которые гонят с родины и манят на чужбину. Но в этом отношении наш автор отделывается только беглым намёком на какие-то «политические причины», способствовавшие «в последние годы» усилению эмиграции. В выноске не место восполнять такой крупный пробел, допущенный или намеренно оставленный автором. А потому мы ограничимся лишь тем, что вкратце поясним затемнённый намёк автора: причины эти, которые он не совсем верно называет политическими, заключаются в неудовлетворительности экономических условий быта, общих всем рабочим классам Европы; к этому собственно в Германии примешивается тягость военной повинности, заставляющая многих переселяться за океан. Прим. перев.
- ↑ См. Jay Cook & Company в англоязычной Википедии. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Wodianer. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Theiß. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Schärr. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ В издании 1890 года — «Fornerod» (Форнерод). Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ По отзывам венских газет последствия банкротства Плахта были особенно печальны, так как число лиц, лишившихся значительной части или всего своего имущества, было очень велико. Потрясающее зрелище представляла вся эта толпа разорённых людей, когда, вслед за официальным констатированием банкротства, она сошлась в конторе управляющего конкурсом и дала волю своему отчаянию. Одни заливались слезами, другие были близки к обмороку. Между пострадавшими всех сословий особенно многочисленно было женщинами. Рядом с кухарками пришли и графини, чтобы предъявить свои права на удовлетворение. Общая сумма обязательств простиралась до 3 миллионов гульденов, между тем для покрытия этих обязательств не имелось ни одной стоящей ценности; всё было поглощено игрою, широкою жизнью, газетными публикациями и биржевою игрою! Фельдмаршал-лейтенант Б. потерял в этом банкротстве 36 000 гульденов; один офицер, искалеченный в войне 1866 г. и тщетно искавший в течение нескольких месяцев места в какой-нибудь канцелярии, потерял все свои сбережения, составлявшие 1300 гульденов; один семидесятилетний почтальон потерял 600 гульденов; один крестьянин из окрестностей Вены продал перед этим свой участок земли и вырученные деньги — 10 000 гульденов вверил Плахту. Теперь он всего лишился, даже пятисот флоринов, составлявших достояние его сирот-внуков. Вдовы лишились своих последних грошей, невесты — своего приданого. Подобные же сцены происходили при открытии конкурса над ремесленным банком под фирмою «Скала».
- ↑ «Adeline Patti». Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ В издании 1890 года — «Neuwirth» (Нойвирт). Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Ни в один из прежних кризисов не произошло такого громадного числа самоубийств; никогда ещё проявления отчаяния не представляли такого эпидемического характера; самоубийства не ограничились одними биржевиками: эпидемия распространилась и на ремесленников, и на рабочих, и жертвою её пал даже один знаменитый полководец (фон Габленц, в Франкфурте на Майне). Впрочем, не все относились к постигшей их участи так трагически. Некоторые биржевые плуты разыгрывали комедию самоубийства, оставляя свои старые платья на перилах какого-нибудь моста, и удирали, переодевшись в новое платье, заграницу. Один старый рассыльный, наживший себе состояние на бирже и разъезжавший в собственном экипаже, после того как кризис лишил его всего, преспокойно вернулся на прежнее своё место на углу улицы. В один морозный день следующей затем зимы я встретил на улице одного недавнего миллионера в тоненьком летнем сюртуке; чтобы предохранить руки от холода, он кутал их в пёстрый бумажный носовой платок.
- ↑ В издании 1890 года — «von Pretis» (фон Претис). Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ немецкое и старое русское название города Брно, Чехия. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ В издании «Die Geschichte der Handelkrise» 1890 года — «Forarlberg» (Форарльберг). Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ В то время мы писали по этому поводу в «Schlesische Presse»: «Хотя давнишний опыт учит нас, что неответственные собрания всегда требуют гораздо более того, что могут исполнить ответственные правительственные учреждения, тем не менее, когда торговое сословие проявляет такого рода требовательность, тут присоединяется одно особенное обстоятельство, придающее делу весьма странный характер. Не странно ли, что сословие, которое, по самой профессиональной деятельности своей, должно бы было обладать даром быстрого соображения, здравостью и проницательностью суждения, а также обширною опытностью, сословие, которое долженствовало бы быть практическим представителем здравых экономических понятий, — не странно ли, говорим мы, что это сословие, как только ход дел выскакивает из обычной колеи, находит в среде своей так много коноводов, для которых уроки истории не существуют, которых ни французские ассигнации, ни американские «гринбаки» ничему не научили и которые не понимают, что общая стоимость поземельной собственности и товаров не может быть вычеканена и представлена в металлической монете или в бумажных деньгах».
- ↑ «Chesepeake-Ohio». Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Годовой оборот нью-йоркского Clearing-House составил в 1857 г. 8330 миллионов долларов; в 1867 г. он простирался без малого до 25 743 мил. долларов; в 1872 г. — до 34 681 мил. дол., а в 1873 г. — до 26 451 мил. дол.
- ↑ «Albert Cole». Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ «Hoht, Sprague & Co.» Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ «Clafflin & Comp.» Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ «Spraghue & Co.» Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ «Cohoes» Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ «Dutcheß» Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ «Clafflin & Comp.» Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ В книге «Geschichte der Handelskrisis im Jahre 1873», Max Wirth, 1874, p.226 — Quistorp (Квисторп). Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ В настоящее время — Щецин, Польша. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ «Fels». Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ В 1874 году был арестован бывший министр Дювернуа, который в 1870 году заведовал снабжением Парижа продовольствием и затем попался в качестве директора испанского территориального банка, в котором были произведены такие же мошенничества, как и в Credit Foncier Suisse.
- ↑ Тимишоа́ра, Румыния. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ В период от половины марта 1873 г. до половины марта 1874 г. на лондонском денежном рынке, который всего менее пострадал от кризиса, цены на некоторые из главнейших материалов производства пали в следующей пропорции:
Шотландское невыделанное железо — на 35,9%
Каменный уголь — на 29,9%
Чилийская медь — 14,2%
Олово — на 35,1%
Хлопок — на 22,2%
Колониальный сахар — на 12,8%
Зато пшеница поднялась в цене средним размером на десять процентов, а говядина — на 12%, но на это была особая причина — дурная жатва. - ↑ См. моё «Руководство банкового дела», а также 3-й том основ политической экономии, 2-е издание, Кёльн, книжная торговля Дюмон-Шауберга.
- ↑ Из других невыгод, сопряжённых с системою концессий, мы укажем только на одну, которая особенно ощутительно сказалась в Вене, именно, на торговлю концессиями. Лишь за несколько недель до начала кризиса продавались за 100 000 гульденов такие концессии, которые продавцы, по собственному их признанию, готовы бы были уступить и за 5000 гульденов. Доля ответственности за это падает на австрийское правительство, так как оно, ввиду дохода, приносимого государственному казначейству, штемпельной пошлиной на акции и другими налогами этого рода выдавало слишком много концессий.
Это участие правительства в создании причин, обусловивших кризис, налагало на него и обязанность ослабить действие краха своею поддержкою, в особенности поскольку действие это отзывалось на невинных жертвах, то есть на рабочих. Со стороны правительства было ошибкою, что помощь, которую оно в конце концов оказало, была оказана щедро и быстро.
Впрочем, воззрение тех доктринёров, которые требуют, чтобы правительство ни при каких обстоятельствах не выступало с своею помощью в эпохи кризиса, даже там, где это не сопряжено ни с каким риском для него, оказалось на многих примерах ошибочным и вредным. Как в Берлине, так и в Вене оказалось, что при взаимной зависимости торговых и вексельных операций, — зависимости, создающей нечто вроде карточного здания и при которой одно падение влечёт за собою множество других, — поддержка одной фирмы может предупредить распространение бедствия на обширный район, причём правительству, оказывающему эту поддержку, не грозят никакие убытки, так как речь идёт лишь о заимообразной помощи. Так, например, при сведении счетов австрийским банком поземельного кредита, которому помогло в этой операции правительство, государственное казначейство не понесло никаких убытков. В Берлине ликвидация Книсторпского банка («der Qnistorp’ishen Bank» Примечание редактора enlitera.ru) дала некоторый излишек. Следовательно, поддержкою этого учреждения правительство без потерь для себя могло бы предупредить возникновение значительных затруднений в обширном районе торгового мира и временное закрытие многих промышленных заведений, лишившее множество рабочих куска хлеба.