X
Кризис 1857 г.
[170] Кризис 1857 года отличается от всех прочих как обширностью охваченного им района, так и совпадением множества новых, небывалых ещё обусловливающих причин. Движение, начавшееся в Америке, перебросилось в Англию, потрясло до основания первый торговый центр Германии, разразилось страшною грозою над столицами скандинавских королевств, пронеслось, роняя одну фирму за другою, над столицами и торговыми центрами Северной Германии, Бельгии, Голландии, Польши, Австрии, Франции и, перескочив гигантским скачком через два океана, опрокинуло множество торговых домов в Бразилии, в штатах Ла-Платы и в Батавии.
Что касается причин этого кризиса, то они восходят ещё к 1848 году. Политические и экономические события этого года определили ход дел на всё последующее десятилетие. Политический переворот 1848 года положил начало радикальным реформам во всём порядке внутреннего управления в главнейших государствах Европы; реформы эти должны были вызвать самые утешительные перемены в производительной деятельности населения. Упрощение гражданского судопроизводства, отличавшегося в Германии большой медлительностью и стеснявшего через это в значительной степени кредит, приобрело для оживления торговли и промышленности множество капиталов, которые до этого лежали без всякого употребления, из опасения быть поглощёнными недобросовестными кредиторами и судебными проволочками. Отмена всех остатков феодальной системы крепостного права, десятин и других повинностей во всех тех местностях Германии, где эти остатки не были устранены событиями ранее, обновление Австрии посредством конституционных реформ, посредством уничтожения внутренних таможен, реорганизации судебной процедуры и закладки обширной сети железных дорог, отмена запретительной системы и заключение договоров с пошлинным союзом — всё это положило начало в Германии роскошному развитию промышленности. В то же время во Франции перемена образа правления, законодательные реформы в пошлинной системе, ускоренная постройка железных дорог, развитие ассоциаций, политика императора по рабочему вопросу и новые банковые спекуляции, о которых будет говорено ниже, всё это вызвало громадный переворот в условиях экономической жизни французского народа.
Едва успели затихнуть последние всплески революционных волн, как настала Крымская война, которая в конечном своём результате упрочила и расширила торговые сношения с Востоком и в то же время возвратила [171] усилиям цивилизации громадную страну, которая проложением железных дорог к житницам Европы и отменою крепостного права совершила едва ли не два величайшие дела всего столетия.
С этим же периодом совпадает соединение четырёх океанов посредством железной дороги через Суэцкий перешеек и панамской железной дороги, давно ожидаемая отмена зундской пошлины, освобождение Дуная и открытие Японии для европейской торговли.
Если все великие события того времени неизбежно должны были изменить положение дел, то открытию громадных золотых залежей в Калифорнии и Австралии, по-видимому, суждено было завершить окончательно этот экономический переворот.
Наконец, ко всему этому присоединялось ещё одно обстоятельство, игравшее важную роль в подготовлении кризиса. Обстоятельство это было — колебание цен на хлеб, которые во время Крымской войны, вследствие частных неурожаев и задержки транспортов с хлебом из Южной России, значительно возросли, а там, после обильной жатвы 1857 года, опять круто и очень низко пали.
Вследствие отмены хлебных пошлин в Англии и вследствие вздорожания всех жизненных потребностей, происшедшего в 1841 году, подвоз хлеба из отдалённых местностей, в особенности же из Архангельска и Одессы, значительно усилился. Благодаря этой причине ещё более, нежели вследствие хороших жатв, цены на хлеб стояли с 1847 по 1852 год необычайно низко, хотя жатвы давали лишь средний сбор. Жатва 1853 года была плоха, жатва 1854 года чрезвычайно обильна; сбор с жатв 1855 и 1856 годов остался далеко ниже средней нормы. С 1853 года цены на хлеб постоянно поднимались, и когда в следующем году наступила Крымская война, закрывшая гавани Чёрного и Белого морей, цены на хлеб достигли высоты, небывалой с 1846 года. Но затем, после обильной жатвы 1857 года, когда одна Северная Америка по тамошним, несколько преувеличенным, как нам кажется, отчётам оказалась в состоянии предоставить для покрытия годовой потребности всего таможенного союза излишек в 400 000 000 мер, когда русские гавани снова были открыты, и когда проведение железных дорог в Венгрию открыло неистощимые житницы восточной Европы, — тогда цены снова начали значительно падать.
Немалое значение имело также колебание цен на колониальные товары и на сырьё, о чём Тук и Ньюмарч в своей истории цен (том пятый и шестой) собрали весьма ценный материал, так же как и о последствиях усилившегося добывания золота. В течение 1848—1849 годов заметно было вообще стремление цен к понижению как вследствие большей бережливости, проявлявшейся в различных классах населения, в особенности же между богатыми [172] сословиями, ввиду неопределённости политического положения, а также вследствие удовлетворительных урожаев. С 1850 года цены, частью вследствие усилившегося потребления, частью же вследствие недостаточного подвоза, снова стали значительно повышаться. В 1851 году снова настало значительное понижение цен вследствие чрезмерного подвоза, но в первые девять месяцев 1853 года это понижение уступило место более благоприятному стремлению к повышению, которое за последние девять месяцев достигло и прочно установило цены, значительно превышавшие те, которые стояли за последние годы. С 1853 года до конца 1854 года произошла весьма заметная реакция в этом высоком уровне цен, которые стали падать, за исключением лишь немногих предметов, на которые война поддерживала потребность. В 1855 и 1856 годах на рынках было тихо и твёрдо, и они не поддавались никаким другим колебаниям, кроме обыкновенных колебаний спроса и предложения. Ниже мы предоставляем себе подробнее рассмотреть влияние открытия золотых залежей в Калифорнии и Австралии на эти перемены в ценах. Но здесь мы ограничимся замечанием, что первое действие открытия золотых россыпей в Калифорнии в 1848 году сказалось в Англии в 1850—1851 годах и проявилось усиленным вывозом английских мануфактурных товаров в Соединённые Штаты. Это действие продолжалось ещё заметнее в 1852 году; в 1853 году потребление английских и немецких фабрикатов в Соединённых Штатах сделалось так значительно, что Англию, например, оно с избытком вознаграждало за произведённые ею усиленные расходы по ввозу хлеба вследствие дурной жатвы 1853 года. Тот же усиленный спрос из Америки продолжался и в 1854, 1855 и 1856 годах и лишь на короткое время приостанавливался случайными банкротствами и временными колебаниями кредита, которые в 1854 и 1855 годах бывали в Соединённых Штатах и в Калифорнии. Вообще, с 1850 года торговые сношения между Соединёнными Штатами, с одной стороны, и Германией, Бельгией, Францией, Швейцарией и Англией, — с другой, так усилились, в особенности же вывоз европейских фабрикатов в Калифорнию и в те места североамериканского континента, куда прежде всего отсылалось калифорнийское золото, что присылка золота из Америки в Европу, в особенности же в Англию, приняла правильное, непрерывное течение.
Открытие австралийских россыпей летом 1851 года отозвалось в Англии уже в 1852 году; действие этого события проявилось усиленным эмиграционным движением из Англии и Германии, а также усиленным вывозом в Австралию всевозможных товаров. Спросу на перевозочные средства нельзя было удовлетворять с достаточною быстротою, и фрахтовые цены, а также заработная плата в кораблестроительном деле, возросли до значительной высоты. Это стремление продолжалось весь 1853 год, в 1854 и 1856 годах оно [173] уступило место более вялому настроению, но в 1856 опять воскресло с ещё большим оживлением, чем прежде.
Повышение заработной платы, произошедшее в кораблестроительном деле в 1852 году, сделалось в первой половине 1853 года почти всеобщим явлением, так что в сентябре заработная плата в большинстве занятий поднялась, по сравнению с 1851 годом, на 12—20 процентов. Наконец, вследствие плохой жатвы 1853 года, войны 1854—1855 годов и переполнения австралийского рынка, настала, преимущественно в фабричных округах, небольшая реакция.
Первым и непосредственным действием высоких цен, стоявших в 1852—1853 годах на колониальные и другие привозные товары, а также усиленного спроса на мануфактурные произведения, сказывавшегося в эти годы, было возбуждение напряжённой деятельности и затрата значительных капиталов на приискивание новых мест и новых средств для усиления производительности. Этим же стараниям следует приписать постоянное падение цен в течение 1853 года.
Что касается собственно Англии, то Ньюмарч твердо убеждён, что колебания цен, ход торговых дел и усиленный спрос на товары, обусловленный сильным вывозом продуктов в Америку и Австралию, не имели ни до этого, ни в это время никакого соотношения с переменою в средней норме билетов, находящихся в обращении; другими словами, все обстоятельства и факты приводят к тому заключению, что колебания в обращении билетов определяются и регулируются предшествующими помещениями капитала и кредита. Во множестве частных случаев можно положительно доказать, что происходили значительные колебания цен на важнейших рынках страны, помимо всякого изменения в количестве обращающихся билетов. Нельзя также сказать, чтобы колебания в норме дисконта и в ценах на продукты стояли в таком соотношении, чтобы можно было заключить о связи между ними, как между причиною и следствием.
Этот взгляд блистательно оправдался течением кризиса.
Значительное усиление ввоза золота из Калифорнии и Австралии произвело такое накопление металла в Английском банке, что дисконт в течение девяти месяцев, до весны 1853 года, стоял крайне низко; в Английском банке он доходил до двух процентов, а в некоторых частных банках векселя дисконтировались на год даже по полтора процента. С 1853 года процент снова стал постепенно повышаться, вследствие вызванного обилием денег спроса на капитал для новых, дальних и дорогостоящих предприятий, для исполнения общественных работ, для расширения старых и для введения новых отраслей промышленности и для применения новых способов производства. Этот спрос на капитал с каждым годом усиливался, становился более общим, [174] и даже Крымская война мало помешала этому промышленному движению, так как театр войны находился в отдалённой части Восточной Европы, неприятельский военный флот не мог мешать морской торговле, сырьё, привозившееся до сих пор из России, частью стало теперь доставляться через нейтральные гавани, частью же заменилось привозом из Индии и из других местностей, — а также и потому, что при помощи телеграфов, паровой машины и громадных средств, которыми располагал английский торговый флот, можно было заканчивать в несколько недель операции, для совершения которых прежде понадобились бы многие месяцы. Но более всего благоприятствовал этому промышленному развитию усиленный ввоз золота в 1854—1855 годах.
Так как война вообще требует для всех платежей наличных денег, а Восточная война требовала их и подавно, то Англия и Франция попали бы в крайнее финансовое затруднение без этого накопления металла на всех важнейших денежных рынках и без связанного с этим накоплением низкого уровня процента. Ньюмарч положительно утверждает, что, не будь этого значительного подвоза золота, Английский банк вынужден бы был опять прибегнуть к приостановке действия Пилевского закона, а может быть, и к приостановке уплаты звонкою монетою по своим билетам.
В то же время не надо забывать, что в Англии последствия кризиса 1847 года, потери и утрата кредита, постигшие значительную часть среднего сословия, вследствие громадных железнодорожных расходов, — всё это значительно уменьшило в 1848, 1849 и 1850 годах потребление именно в средних классах населения, между тем как рабочие классы, вследствие дешевизны жизненных потребностей и постоянного, хорошо оплачиваемого занятия, пришли в более удовлетворительное положение, чем то, в каком они когда-либо жили прежде.
Для составления себе полного понятия об общем положении тогдашних дел, необходимо иметь в виду, что из тех 2000 миллионов талеров с лишком, которые были истрачены Великобританией на железные дороги к концу 1855 года, около половины, то есть 1000 талеров, были употреблены в течение пяти лет, с 1846 по 1850 год, на сооружение дорог, и что из 8300 английских миль рельсовых путей, которые были частью открыты, частью же ещё только строились в 1855 году, 4150 миль были окончены и открыты для движения в течение пяти вышеназванных годов. Таким образом, Англия в изумительно короткое время получила такую сеть железных дорог, которая по отношению к общей величине территории была втрое больше, чем железнодорожная сеть в Бельгии, Нью-Йорке и Пенсильвании, вчетверо больше, чем в Германии, и всемеро больше, чем железнодорожная сеть во Франции.
[175] Введение такой радикальной и обширной перемены в способах сообщения должно было вызвать значительные перемены в продовольствии народа, так как расходы производства и доставки уменьшились и цены сделались умереннее. Одновременно с этим затрата этих 1000 миллионов талеров на железные дороги доставила за вышеназванные пять лет занятие почти миллиону рабочих, которые немало пострадали от вздорожания всех продуктов в 1846—1847 годах и от стеснённого положения торговли. Все добавочные средства, дозволившие эти добавочные расходы, составились исключительно из сбережений богатых и из усилившейся промышленной деятельности средних классов, после того как принятием системы свободной торговли в 1846 году промышленной деятельности Англии открылось более широкое поле.
Для дополнения нашего обзора мы должны теперь вернуться к тому влиянию, которое добывание золота в Австралии и Калифорнии оказало на цены в Европе. Ньюмарч предполагает, что в 1848 году запас золота в различных формах, имевшийся в Европе и Америке, простирался до 6720 гульденов, а серебра — до 9600 миллионов гульденов. Подвоз золота из Калифорнии и Австралии за девять лет, с 1848 по 1856 год, составил около 2088 миллионов гульденов, а в 1856 равнялся 27 процентам всей средней цифры подвоза за предшествующих девять лет. Можно принять, что наибольшая часть этой суммы поступила в обращение, пройдя через монетные дворы Англии, Франции и Соединённых Штатов, и увеличила собою количество звонкой монеты в этих государствах приблизительно на одну треть. Ввоз серебра и золота в Англию в 1857 году составлял, по нижеследующей таблице, тщательно составленной по еженедельным биржевым отчётам «Daily News», свыше 28 миллионов фунтов стерлингов. Сюда не входит то золото, которое ввозилось пассажирами из Австралии, а также то серебро с континента, которое предназначалось почти исключительно для Азии или для возврата в различные части континента.
| Месяц, заканчивающийся | Из Австралии | Из Соедин. Штатов | Из Вест-Индии и Мексики | В общей сложн. из всех штат. | |
| (Золото) | (Серебро) | ||||
| 31 января | 932 000 | ф. ст. | 285 100 | 957 800 | 2 349 000 |
| 18 февраля | 1 132 800 | » | 254 700 | 177 000 | 1 708 000 |
| 28 марта | 829 200 | » | 127 700 | 203 400 | 1 180 000 |
| 25 апреля | 1 430 200 | » | 172 000 | 480 700 | 2 215 000 |
| 30 мая | 245 300 | » | 829 200 | 679 200 | 2 128 000 |
| 27 июня | 1 174 300 | » | 1 621 400 | 843 800 | 3 704 800 |
| 25 июля | 615 000 | » | 1 263 900 | 189 300 | 2 320 000 |
| 29 августа | 1 148 700 | ф. ст. | 1 479 400 | 768 800 | 3 410 000 |
| 26 сентября | 964 800 | » | 150 000 | 618 600 | 1 851 000 |
| 31 октября | 1 606 300 | » | 21 000 | 707 200 | 2 514 000 |
| 28 ноября | 732 600 | » | 193 600 | 155 600 | 1 451 000 |
| 26 декабря | 791 500 | » | 1 385 000 | 412 600 | 2 853 000 |
| В общей сложности: | |||||
| В 1857 г. | 11 602 700 | ф. ст. | 7 782 600 | 6 133 400 | 28 683 800 |
| » 1856 » | 10 247 400 | » | 8 592 900 | 6 818 500 | 25 643 600 |
| » 1855 » | 10 883 000 | » | 6 380 600 | 5 042 000 | 24 268 000 |
В те двенадцать лет, которые прошли с 1837 по 1848 год, средний годовой размер добываемого в России золота составлял около 30 миллионов гульденов. В 1848 году добывание золота достигло наивысшей своей точки, дойдя до 36 миллионов гульденов и с той поры шло постоянно и постепенно уменьшаясь, так что в 1856 году оно стояло далеко ниже 3 000 000 фунтов стерлингов.
Общая годовая сумма золота, добываемого во всех частях света, со включением сюда и России, представляла в годы, непосредственно следовавшие за 1848 годом, около 120 000 000 гульденов, или два процента всего количества золота, имевшегося тогда в обращении (6720 миллионов гульденов). В 1856 году общее производство золота по всему земному шару, то есть во всех цивилизованных странах, возросло до 456 миллионов гульденов, то есть до пяти процентов всей суммы золота, имевшейся налицо (10 440 миллионов гульденов).
Годовой средний размер серебра, добываемого во всех странах земного шара, за несколько лет до 1848 года не превышал 108 миллионов гульденов или одного процента всего количества серебра, имевшегося в то время налицо (9600 миллионов гульденов). В 1856 году ежегодное добывание серебра возросло, вследствие дешевизны, с которою добывалась ртуть в Калифорнии, до 144 миллионов гульденов, или до 1,5 процента всего запаса серебра, имевшегося налицо к концу 1856 года (10 200 миллионов гульденов). К этому ежегодному добыванию серебра из богатых рудами местностей присоединялся ещё с 1850 года значительный наплыв серебра из Франции и других стран с двойной монетной нормой, ежегодно бросавший на всемирный рынок значительные массы серебра, пока золото, подвозимое в изобилии, не стало вытеснять серебра, поднимавшегося в цене.
Но, как ни поразительно и ни громадно было усиление добывания золота с 1848 года, не надо упускать из виду тот факт, что с 1800 по 1848 год общий запас золота в Европе и Америке, составлявший в 1800 году 4248 [177] миллионов гульденов, возрос на 58 процентов; эта значительная перемена произошла, не вызвав никаких изменений в относительной цене золота, хотя в течение этих сорока восьми лет возрастание запаса серебра, увеличившегося лишь на двадцать пять процентов, представляло не более половины того процентного отношения, которое замечалось в увеличении запаса золота.
Из тщательного исследования влияния благородных металлов в XVI и XVII столетиях оказывается следующее: 1) До 1570 года, то есть пятьдесят лет спустя после вступления испанцев в Мексику и тридцать лет спустя после открытия серебряных копей в Потози, нельзя было с точностью сказать, чтобы произошло какое-нибудь повышение цен. 2) Окончательная установка новых, повышенных цен, как следствие значительного увеличения запаса благородных металлов, настала лишь в 1640 году. 3) Повышение цен в 1840 году и в следующем году представляло приблизительно двести процентов, между тем как увеличение общего запаса серебра и золота равнялось по крайней мере шестистам процентам.
Насколько можно судить из тщательного исследования цен различных продуктов, могущих служить мерилом, цены, стоявшие в Англии в начале 1857 года, по сравнению с ценами 1851 года, не оправдывают предположения, что усилившийся через подвоз золота запас звонкой монеты способствовал заметным и удобоопределяемым образом повышению цен на товары; другими словами, в каждом отдельном случае перемена цен вполне объяснима обстоятельствами, влиявшими на спрос и предложение.
В течение последних четырёх лет, 1853—1856 г., рынок испытывал в отношении весьма важной и крупной отрасли торговли, именно относительно пищевых веществ и сырых продуктов, сильные потрясения вследствие войны и вследствие внезапного заключения мира, с чем вдобавок совпали неурожаи в различных частях земного шара.
Заработная плата в Англии, по исследованиям Ньюмарча, возросла за последние четыре — пять лет как для работников с специальной подготовкой, так и для простых чернорабочих, на пятнадцать — двадцать процентов.
Первым явственно сказавшимся последствием ввоза золота в Англию было значительное усиление в период 1851—1853 годов металлического резерва в Английском банке. Размеры этого резерва и вытекавшее отсюда понижение дисконта в банке довели норму процента для всевозможных видов займов до очень низкого уровня. Но с 1854 года начинает преобладать совершенно обратное направление. Причины этого были: во-первых, умножение торговых и промышленных предприятий; во-вторых, необходимость ввоза значительных партий хлеба для покрытия недочёта, причинённого плохою жатвою внутри страны; наконец, в-третьих, значительные расходы за границею, обусловленные войною.
[178] Присылки значительных сумм звонкою монетою, происходившие с 1852 года ежемесячно, не раз доставляли средства устранить уже возникшие или только грозившие финансовые затруднения. Итак, ввоз золота с 1852 года помогал избегать по крайней мере слишком сильных потрясений в ходе торговли и умерял не раз слишком высокую норму процента, обусловленную соотношением между запасом капитала и спросом на него. Что касается Франции, то спрос на французские произведения в странах, где добывалось золото, и в местностях, находившихся под непосредственным влиянием этих стран, имел своим последствием в течение шести-семи лет то, что называется благоприятным торговым балансом, другими словами, Франция ввозила в свои пределы в обмен за известную часть вывезенных ею продуктов от 80 до 90 миллионов золотом. С помощью этих сумм, а также значительных ежемесячных поступлений звонкою монетою, французское правительство было в состоянии продолжать свои финансовые эксперименты.
Весь процесс распределения нового золота сначала между капиталистами и работниками тех стран, где производилось добывание золота, а затем — между капиталистами и работниками остальных стран, сводится на усиление спроса на труд, а через это — на постепенное возрастание доходов всех классов общества.
Распределение 2088 миллионов гульденов между промышленными странами всего мира и увеличение доходов в этих различных странах сообразовалось с относительною способностью каждой страны производить товары, годные для вывоза в те страны, где производилось добывание золота, а также вообще годные для всемирного рынка.
Наибольшая доля новодобытого золота, а также наибольшая доля участия в выгодах, проистекавших от этой добычи для капитала и труда, достались Англии.
Усиленный ввоз золота умножил и упрочил те условия, которые способствуют нарастанию действительного богатства, а это, с своей стороны, способствовало поощрению и поддержанию торговли, духа предприимчивости, стремления к открытиям и производительности. Расширение и большее разнообразие торговых сношений нейтрализовало стремление повышать цены, свойственное металлическим деньгам при слишком большом накоплении их.
Конечным результатом этого великого экономического переворота, принимавшего с каждым годом всё более и более обширные размеры, было по истечении первых девяти лет завоевание промышленностью более обширного и благодарного поля деятельности, чем какое она когда-либо имела. Такова [179] была первая и наиболее надёжная перемена, вызванная приливом нового золота.
Те пределы, в которых представлялось возможным помещение капиталов и устройство предприятий с надеждою на прочный успех, раздвинулись далеко за черту того, что считалось достижимым лет десять или даже пять тому назад. Возникли различные влияния, специальным назначением которых было, по-видимому, устранять или смягчать в союзе с успехами знания многие из хронических зол, против которых напрасно боролись целые поколения. Наша картина была бы неполна, если бы мы не упомянули о том влиянии, которое лондонская промышленная выставка оказала на развитие производительности и на направление торговли в промышленных странах. Благодаря ей производители и потребители всех стран земного шара сблизились между собою, и многие предметы, которые до этого скромно прятались по разным местностям, занимавшимся их производством, теперь вышли из неизвестности и послужили толчком к основанию новых фабрик и к расширению уже существующих. Если, с одной стороны, выставка послужила новым подтверждением превосходства Англии во многих отраслях промышленной производительности, то, с другой стороны, произведения других стран по иным отраслям обратили на себя настолько внимания, что это не могло не вызвать усиленной деятельности в производстве этих предметов и крупного переворота в торговых сношениях всемирного рынка.
Таким образом, опираясь на незыблемое основание фактов и доводов рассудка, мы приходим к следующему заключению: в течение последних девяти лет, предшествовавших описываемому нами периоду, во всех частях экономического организма совершался непрерывный, равномерный и быстрый прогресс, проявлявшийся главным образом в той возможности быстрого осуществления, которую встречал каждый здраво и основательно задуманный проект, клонившийся к расширению промышленной деятельности во всех странах света, преимущественно же в Англии[1].
[180] Мы перечислили различные условия, подготовившие кризис 1857 года. Мы выяснили законы, под влиянием которых действовали эти условия, и указали ближайшие результаты их действия. Теперь нам остаётся перейти к изложению самого хода событий.
Что касается Англии, то действие ввоза нового золота в 1851—1852 годов сказалось прежде всего необычайным разрастанием промышленности и торговли. В 1852 году, в течение пяти только месяцев, возникло не менее 153 обществ с акционерным капиталом, превышающим 500 миллионов гульденов; общества эти имели своею целью устройство новых железных дорог, банков, пароходных сообщений и горнозаводских предприятий. Необычайно сильный спрос на английские произведения, проявлявшийся в странах, где производилась добыча золота, не только доставил существующим фабрикам работу в изобилии, но и служил поощрением к основанию новых фабрик и к расширению старых заведений этого рода. За год, истекавший 31 октября 1851 года, в одном ланкаширском графстве было выстроено и пущено в ход не менее 81 новой фабрики, и из этого числа 73 приходилось на бумагопрядильни, рабочая сила которых в совокупности равнялась 2064 лошадиным силам. Одновременно с этим в Англии был заключён сардинский заём в 42 миллиона гульденов и австрийский — в 84 миллиона гульденов. Число выходцев, которых новооткрытые золотые россыпи соблазняли попытать счастья за океаном, было так громадно, что наличного количества кораблей не хватало, и у судостроителей руки полны были работы. Вывоз с каждым годом принимал всё большие и большие размеры, и отправка товаров в Калифорнию и Австралию возросла до такой степени, что утратила всякое соответствие с действительною потребностью на эти товары и перешла в самую безумную спекуляцию. Рынок Сан-Франциско был до такой степени завален всевозможными товарами, что складочных магазинов не хватало, и самые дорогие продукты валялись на открытом воздухе, подвергаясь всем случайностям погоды; они либо портились, либо сбывались с рук за такие цены, которые не окупали даже стоимости их производства. Все мы читали бесчисленные корреспонденции, в которых то купцы, занимавшиеся заграничною торговлею, жаловались на те непомерно низкие цены, за которые они вынуждены были сбывать свои товары, то потребители сетовали на то, что, невзирая на обилие золота и на высокие заработки, они не имеют никакой выгоды, так как цены на все жизненные потребности возросли в пять и десять раз. И те и другие были правы, так как рынок был временами запружен товарами, временами же, в особенности после того как двум-трём купцам, [181] занимавшимся вывозом товаров из Англии, приходилось поплатиться основательными убытками, подвоз останавливался и чувствовался недостаток в необходимейших предметах потребления. При таких обстоятельствах реакция была неизбежна, и она действительно наступила в 1854 году. Горький опыт показал, что ни барыши от вывоза английских продуктов, ни выгода искателей золота вовсе не так значительны, как полагали сначала. Выгода последних была значительно уменьшена дорогою ценою, в которую обходилось добывание золота, а выгода первых — риском, с которым были сопряжены их операции. Те, которые оценивали так низко расходы на добывание австралийского и калифорнийского золота, впадали, как то блистательно доказал Ньюмарч, в опасную ошибку. Быть может, можно бы было доказать, что если сложить все расходы, понадобившиеся для извлечения этих 2000 миллионов гульденов из недр земли, как то: содержание многочисленной армии рабочих и остального служебного персонала, стоимость доставки этих рабочих на отдалённейшие золотые россыпи, высокую цену товаров, которые добыватели золота выменивали на свой драгоценный металл, — если сложить все эти расходы, говорим мы, и сопоставить их с массою добытого золота, то окажется, что всё предприятие это как спекуляция, выгодность которой оценивается отношением барышей к убыткам, было крайне неудачно; другими словами, окажется, что капитал и труд, которые были затрачены на добывание золота, могли бы гораздо выгоднее быть употреблены в других отраслях промышленности, при том лишь условии, чтобы продукты таковой промышленности встречали такой же жадный спрос, как и новодобываемое золото. В сущности, эта жадная гоньба за золотом, охватившая и Старый и Новый Свет и проявлявшаяся усиленною деятельностью во всех отраслях промышленности и вообще возбуждением духа предприимчивости, была, как кажется, самым выдающимся из результатов, вызванных наплывом нового золота. Само обогащение на золотых приисках походило на лотерею: лишь немногие отдельные личности выигрывали; заработок же большинства поглощался дороговизною жизни. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть любое описание Калифорнии того времени. «Площади Сан-Франциско, — как замечает очень метко журнал «Die Grenzboten», — походили временами на толкучий рынок, где каждый мог даром запастись старым бельём и разорванным платьем, потому что в первое время, а быть может и позднее, в Калифорнии было делом неслыханным вымыть рубашку, наложить заплату на лопнувший башмак или починить разорванное платье; плата за стирку и за починку была так высока, что равнялась стоимости новой одежды. Если добыватель золота получал много, то ему приходилось и расходовать на своё содержание в соответственных размерах. Он должен был выносить самую тяжёлую работу и в конце концов вынужден был сознаться, [182] что, если бы он на родине работал так усиленно и жил так скверно, то у него осталось бы больше денег в экономии, чем сколько он привозил из своего Эльдорадо». С другой стороны, купцы, занимавшиеся вывозом товаров в золотопромышленные страны, вначале делали блистательные аферы, но впоследствии несли тяжёлые убытки. К сожалению, вышеупомянутая реакция не положила конец спекуляции, которая несколько позднее снова стала проявлять пагубное оживление.
Хотя политические события 1848 и 1849 годов и отозвались неблагоприятно на английской торговле, тем не менее ущерб, нанесённый ими последней, не идёт и в сравнение с тем потрясением кредита и беспримерным парализующим действием на торговлю, которые были вызваны ими на самой арене, где они происходили, — на европейском континенте. После того как февральская революция разразилась в Париже, и следом за нею начались волнения в Германии, во всех отправлениях экономической жизни наступил такой застой, какого не видали в самые бурные времена первой французской революции и вообще за весь период цивилизованной жизни народов. Торговля совершенно прекратилась; купля и продажа ограничивались лишь самыми необходимыми предметами потребления. Продажа недвижимости и товаров оптом была некоторое время или совсем невозможна, или же производилась лишь за полцены. На фондовой бирже господствовало такое смятение, что курсы солидных бумаг падали на двадцать, на тридцать, даже на пятьдесят процентов, а кредит бумажных денег пошатнулся до того, что даже такие надёжные бумаги, как, например, свидетельства прусского казначейства в Баденском великом герцогстве, в первые месяцы после упомянутых событий ходили в половину своей цены, причём обладатели их были ещё рады, когда могли сбыть их хоть на этих условиях. Понадобилось немало времени, чтобы торговля вошла в свою обычную колею, и даже после того как спокойствие всюду было восстановлено, боязнь «красного призрака», который был снова пущен в ход во Франции ввиду президентских выборов, предстоявших в 1852 год, парализовала ещё долгое время всякую энергию в торговых делах. Лишь после государственного переворота 2 декабря 1851 года торговый мир снова ободрился.
После этого события Франция взяла на себя инициативу мер и начинаний, долженствовавших довести спекуляцию до таких чудовищных размеров, каких европейский континент ещё не видал в текущем столетии.
Пока имущие классы в 1848 году — основательно или нет — дрожали за свою собственность, они обратили весь капитал, которым располагали, в золото и серебро и либо попрятали его, либо поместили в английских и американских бумагах. Суммы, пристроенные таким образом немецкими капиталистами, преимущественно в американских бумагах, достигали, как [183] полагают, от 200 до 300 миллионов талеров. Между тем как, с одной стороны, все дела стали как за неимением сбыта для товаров, так и за недостатком капитала, необходимого для производства, с другой стороны, норма процентов поднялась страшно высоко, так что нередко нельзя было достать денег даже за ростовщические проценты. Таким образом, все законы, заправляющие обращением денег и капиталов, были как будто перевёрнуты вверх дном. Потребители ограничивались удовлетворением необходимейших своих потребностей, и даже после того как магазины стали постепенно опорожняться, и необходимость возобновления производства с каждым днём давала себя настоятельнее чувствовать, прошло ещё довольно много времени, прежде чем производство пошло своим обычным, правильным ходом.
Таким образом, понятно, что когда после парижского государственного переворота капиталы повыползли из норок, в которые попрятались, норма процента тотчас же значительно упала. Этим-то моментом воспользовалось французское правительство, с одной стороны, для понижения пятипроцентной ренты до четырёх с половиной процентов, а, с другой стороны, — для возобновления построек железных дорог, приостановленных с 1848 года. С этою последнею целью с Французским банком вступили в соглашение, чтобы он понизил свой дисконт в марте 1852 года, с четырёх процентов на три, и расширил свой кредит под акции железных дорог и под вексели почти до 400 миллионов франков. Чтобы объяснить возможность этих крупных операций, нам необходимо оглянуться на историю этого учреждения, которое являло миру то утешительное зрелище, что в самом разгаре волнений, весною 1848 года, кредит в Париже стоял лучше, чем в маленьких немецких государствах, не имевших банков.
Во время совещаний о банковом законе, 22 апреля 1806 года, законе, служащем и до сих пор основою банковой организации во Франции, Наполеон высказал следующий взгляд: «Банк принадлежит не одним акционерам, но и государству, так как последнее дарует ему привилегию выпуска монеты (то есть ассигнаций)». Этими словами император определил характер новой банковой организации; выпуск ассигнаций, который до сих пор не подвергался никаким ограничениям, сделался привилегией национального банка. Когда в 1848 году декретами национального собрания от 27 апреля провинциальные банки были слиты с Французским банком через присоединение их акционерного капитала к капиталу последнего, то это было лишь дальнейшим развитием основного принципа, принятого в самом начале. С этой поры во Франции нет другого ассигнационного банка, а существуют лишь ветви главного учреждения; число этих ветвей, ограничивавшееся вначале четырнадцатью, впоследствии было доведено до тридцати семи. Опасность этой централизации и монополии в банковом деле лежала в том, что [184] правительство получило слишком большое влияние на ведение дел этого учреждения, так как не только управляющий центральным банком и оба помощника управляющего, но и директора и члены правления побочных отраслей главного учреждения назначались от правительства.
Это слишком облегчало правительству возможность прибегать к такого рода средствам, чтобы выпутываться из затруднений данной минуты, которые подвергали прочность банка серьёзной опасности. Так, например, для облегчения обращения рент в публике и для поднятия биржевых курсов и государственного кредита 15 июня 1834 года королевским повелением деятельность банка была распространена на выдачу ссуд под залог государственной ренты, а в 1852 году в число операций, подлежащих его ведению, была включена и выдача ссуд под залог железнодорожных акций. Между тем банк существует для поддержания промышленности и торговли, а не для поощрения биржевой игры; но вмешательство правительства лишило именно промышленность и торговлю капитала, который до этого находил себе производительное помещение, и притом весьма значительного капитала, потеря которого не могла не отозваться весьма ощутительно на промышленности, так как ссуды под государственные ренты возросли с 44 до 330 миллионов.
Капитал французского банка состоял ещё в недавнее время из 91 250 000 франков. Но колоссальное развитие деятельности этого учреждения потребовало удвоения этого капитала, который в настоящее время составляет 182 500 000 франков. Следующие цифры могут дать понятие о размерах операций, производимых французским банком. Общая сумма оборотов этого учреждения возросла с двадцати пяти миллиардов, на которых она стояла в 1854 году, до 35 500 000 000 франков в 1856 году, а в неблагоприятном для торговли 1857 году уменьшилась на три миллиарда; одни дисконтные операции возросли в 1856 году, по сравнению с 1855, на 912 000 000 франков, а в 1858 году — ещё на 926 000 000 франк. По отчёту от 12 ноября 1857 года запас звонкой монеты в центральном банке в Париже и в его отраслях в провинции простирался до 189 000 000 франков, а сумма билетов, находящихся в обращении — до 580 000 000 франков. В портфеле банка, который с 1856 году не содержал в себе других векселей, кроме краткосрочных, имелось обязательств на сумму около 588 000 000 франков. Текущий счёт государственной кассы составлял 72 миллиона, общая цифра сумм, помещённых на текущий счёт, в Париже и в провинциальных отраслях банка простиралась до 191 миллиона. Пассив и актив представлял 1041 миллион.
Что касается доходности банка, то она не оставляет ничего желать, так как при осторожности, с которою банк ведёт свои дела[2], убытки его [185] столь ничтожны, что их почти нечего принимать в расчёт. Так, дивиденд на акцию в одну тысячу франков составлял в 1837 году 126 франков; в 1839 году — 144 франка, в 1846 году — 159 франков, в 1848 году — 75 франков, в 1850 году — 101 франк, в 1852 году — 154 франка, в 1854 году — 194 франка. При этом следует ещё заметить, что банк уже два раза, согласно с своим уставом, распределял свой запасный капитал между акционерами, так что акция представляет уже не более, как 653 франка действительно взнесённого капитала; таким образом, дивиденд в 200 франков равняется, в сущности, не 20, а 30 с лишком процентам, а дивиденд в 272 франка, который был выдан акционерам в 1856 году, представляет прибыль в 41,5 процент.
Банк за шестидесятилетний период своего существования пережил страшные бури, но устоял против них довольно твёрдо, за исключением двух моментов, сопровождавшихся совсем исключительными и непредотвратимыми обстоятельствами. Одним из этих моментов был 1814 год, когда правление банка, боясь разграбления, сожгло свои ассигнации и пригласило всех лиц, имевших в нём текущие счета, взять назад свои деньги, так что запас звонкой монеты в то время уменьшился до пяти миллионов, количество билетов банка, находящихся в обращении — до десяти миллионов, а сумма вкладов на текущий счёт — до 1 300 000 тысяч франков. Вторым моментом была февральская революция, когда уплата звонкою монетою была приостановлена, а 15 марта 1848 было решено ввести принудительный курс банковых билетов — мера, которая была отменена лишь 6 августа 1850 года по настоянию управления банка. Политическое положение было в то время таково, что напрасно было бы взваливать вину этой принудительной меры на устав банка; такой панике, как та, которая господствовала в то время, никакой банк не может противостоять; во время землетрясения законы тяготения теряют свою силу. Кризис 1846—1847 годов был бодро вынесен банком. Его запас звонкой монеты, вследствие закупки хлеба за границей, вызванной вздорожанием этого товара внутри страны, уменьшился до 171 миллиона франков; но из этой беды банк выпутался, накупив в Лондоне серебра в слитках на сорок пять миллионов; кроме того, банк продал русскому правительству 2 142 000 ренты по цене, составлявшей приблизительно пятьдесят миллионов капитала, что послужило для покрытия уплат по закупкам хлеба. Но тем временем в торговле снова успело проявиться чрезвычайное оживление. Операции по учёту и ссудам возросли с 1846 по 1847 год на сто миллионов франков. Но тут разразилась 24 февраля революция; [186] все сочли, что собственности грозит опасность; боялись, что снова настанет эпоха ассигнаций и звонкая монета попряталась или же стала утекать за границу. В кассе банка имелось ещё двести двадцать шесть миллионов наличных денег. Банк спокойно продолжал свои платежи. С 26 февраля по 14 марта запас звонкой монеты уменьшился с 140 до 70 миллионов. Двадцать пятого мая в кассе было лишь 59 миллионов, покрывавших тридцать процентов обязательств банка; при этом в портфеле его имелось на 305 миллионов векселей, и, кроме того, налицо было 1 170 000 государственных рент и на 18 000 000 неоплаченных долговых обязательств. Для спасения банка при отчаянной панике, охватившей весь торговый мир, оставалось одно только средство — принудительный курс[3]. Мера [187] эта удалась, не причинив падения бумажных денег в цене, преимущественно потому, что билеты банка выпускались на более крупные суммы и не проникали в низшие классы народа, которые неохотно приняли бы [188] бумажные деньги в такую пору, когда, например, в великом герцогстве Баденском свидетельства прусского казначейства ходили по сорок пять крейцеров. Как ни странно это покажется, звонкая монета стала притекать в банк в таком изобилии, что [189] учреждение это, невзирая на принудительный курс, в течение 1848 года выплатило правительству и частным лицам в Париже и в провинции до 506 миллионов серебряною монетою, и что собственный его запас звонкой монеты возрос снова до 220 миллионов франков, причём оно имело возможность уменьшить количество своих билетов, находящихся в обращении, на 300 миллионов; 8 ноября 1849 года запас звонкой монеты в Париже и в провинциальных отделениях банка возрос даже до 400 444 276, а количество билетов, находящихся в обращении, составляло не более 440 000 000. Это явление, независимо от возвращения доверия, происшедшего после июньских дней, следует приписать ещё тому обстоятельству, что банк ни разу не воспользовался полномочиями, которые давал ему декрет, во всём их размере, никогда не прекращал своих платежей вполне; после июня 1848 года они были фактически возобновлены, так как управление банка распорядилось, чтобы все платежи в 5000 франков и ниже, а также все платежи по обязательствам провинциальных отраслей банка производить звонкою монетою. Вследствие всего этого, публика, успокоившаяся после июньских кровопролитий за свою собственность, повынула деньги из тех мест, куда она их запрятала, так что к концу 1849 году запас звонкой монеты в банке составлял 490 миллионов, а количество его билетов, находящихся в обращении — не более 470 миллионов.
Организация Французского банка такова, что он менее стеснён известною, строго определенною цифрою билетов, могущих быть выпущенными им в обращение, но в то же время обставлен гораздо более прочными гарантиями, так как для покрытия выпускаемых им билетов он не вынужден пробавляться таким обеспечением, как государственный долг в одиннадцать миллионов фунтов [190] стерлингов, то есть в 275 000 000 франков; вследствие этого он может более сообразоваться с потребностями торговли. Так же как и для всякого другого банка, осмотрительное управление составляет в нём первое условие для безопасности банка и публики. Директора его должны бдительно следить за всем, что происходит на денежном рынке, подтягивать вожжи в тех случаях, когда спекуляция зарывается слишком далеко, и оказывать поддержку торговле, когда настаёт временная нужда в орудиях обмена (но не в капитале).
В 1852 году было положено начало тому искусственному усилению торговой деятельности, которое вполне дало себя знать в 1856 году. Французское правительство в то время не обращало внимания на опасность такого направления, так как оно прежде всего заботилось о том, чтобы дать занятие рабочим и отвлечь внимание имущих классов от политики, заняв их материальными интересами. Кроме вышеупомянутого поощрения построек железных дорог, — поощрения, инициативу которого правительство взяло на себя, оно предприняло в колоссальных размерах постройки в Париже; целые кварталы мировой столицы были перестроены, и это обошлось в сотни миллионов. Так как плачевное состояние французского земледелия не могло быть тайною для правительства и бедственное положение крестьян, этой главнейшей опоры наполеоновского режима, обусловливалось прежде всего дурною организацией сельского кредита — организацией, при которой капитал, необходимый для улучшения земельных участков, добывался лишь с большим трудом и за высокие проценты, то правительство разрешило открытие ипотечного банка, знаменитого «Credit foncier», с капиталом в 60 000 000 франков и с правом выпускать облигации под обеспечением заложенных в банке земель и в размерах выданных им ссуд. Облигации эти погашались посредством лотерейных тиражей, происходивших раз в год. По отношению к общей сумме ипотечного долга Франции, простиравшейся до 8000 миллионов франков, капитал банка был, быть может, назначен слишком низко; тем не менее это учреждение достигло таких благоприятных результатов, что за два года оно произвело оборотов на сумму 75 миллионов франков.
Если правительство желало оказать действительную помощь земледелию, то ему следовало ограничиться учреждением Credit foncier и основанным несколько позднее для доставления личного кредита земледельцам Crédit agricole. Учреждение это имело бы время мало-помалу пустить корни в стране и с течением времени сделалось бы посредником операций, которые доставили бы сельскому хозяйству громадные капиталы. Оно способствовало бы этому тем, что выпускаемые им обязательства, обеспеченные залогом земель и имеющие курс на бирже, мобилизировали для отдельных капиталистов [191] капитал, выданный в ссуду под залог земель. Через эту комбинацию достигалась двоякого рода выгода: с одной стороны, сельские хозяева получают посредством залога своих земель необходимый для них капитал, не опасаясь, что выданная им ссуда будет разом потребована обратно, — требование, всегда причиняющее большие затруднения и расходы (плата агентам) по приисканию нового капитала; сельские хозяева освобождаются от долга постепенным погашением его, рассроченным на многие годы. С другой стороны, капиталисты имеют то преимущество, что могут каждую минуту получить свой капитал обратно через продажу облигаций Credit foncier на бирже, не выжидая истечения слишком долгих сроков для его востребования и принудительных продаж заложенного имущества.
Но рядом с Credit foncier в июне 1854 года было основано под непосредственным контролем правительства новое кредитное учреждение, имевшее своим назначением возбудить промышленную спекуляцию, и через это, стремление капитала пристроиться к этого рода спекуляциям, — стремление и без того уже достаточно преобладавшее в то время во Франции, — приняло ещё более крупные размеры, что воспрепятствовало дальнейшему развитию деятельности ипотечного банка.
Братьям Исааку и Эмилю Перейра, которые сообща с Б. Л. Фульдом и Фульдом-Оппенгеймом получили концессию, то есть, попросту говоря, монополию эксплуатирования Credit mobilier, быть может, грезились как прототип их предприятия прусские спекуляции прошлого столетия с морскою торговлею, если только мечты их не заносились до южноамериканской компании и до общества колонизации берегов Миссисипи Джона Ло. Как бы то ни было, предприятие было первоначально затеяно и обдумано между лицами, наиболее приближёнными к императору. Тогдашний министр Персиньи превозносил это дело с слишком подозрительною горячностью в донесении, представленном им Наполеону, в то время бывшему ещё президентом республики. Торговля, говорится в донесении, нуждается для осуществления всех тех результатов, зародыш которых она носит в себе самой, прежде всего, в поощрении и возбуждении извне; и именно потому что во Франции до сих пор спекуляцию удерживали в самых тесных пределах, было бы в высшей степени уместно основать рядом с Французским банком учреждение, основанное на совершенно других началах и представляющее в области торговли и промышленности дух инициативы.
Из устава Credit mobilier, обнародованного в ноябре 1852 года, явствует с полнейшею очевидностью, что при основании этого учреждения имели в виду не что иное, как присвоение себе полного господства на бирже. Людовик Наполеон не был бы таким ревностным почитателем и подражателем своего дяди, каким он постоянно заявлял себя, если бы он не [192] сделал биржу предметом самого заботливого своего внимания. Ещё при Наполеоне I биржа сделалась великою культурною силою, при помощи которой нация в такую эпоху, когда общественное мнение было подавлено силою оружия и газеты редактировались префектами, только и могла заявлять своё мнение об общественных событиях и о действиях правительства. Но Наполеон I впал в ту ошибку, что он рассматривал биржу не как барометр, указывающий состояние погоды, а как учреждение, делающее погоду. Если биржа указывала ненастье, то есть, если курсы падали вследствие какого-нибудь события или какого-нибудь распоряжения императора, он сердился, обвинял в неблагодарности капиталистов, которых он спас от опасностей революции, и пускал в ход разные искусственные средства, чтобы заставить биржу изменить своё настроение, или даже чтоб запугать её, чем достигал результатов прямо обратных тем, к которым стремился; если меры эти на короткое время и удавались, то, в сущности, это был лишь самообман, подобный тому, которому подверглась женщина в известном анекдоте, разбив зеркало, которое указало ей первую морщину. Вместо того чтобы исследовать причины дурного настроения биржи и устранять эти причины насколько возможно, он предпочитал лишать себя полезного советчика[4].
[193] Для того, чтобы отнять возможность у акционеров, которые всё-таки были необходимы для образования капитала предприятия, возможность придать Crédit mobilier иное направление, чем то, которое было первоначально предположено, в устав был включён параграф, ограничивавший состав годичных общих собраний двумястами крупнейшими акционерами (и это в обществе, капитал которого был распределён на 120 000 акций!). Владелец двухсот акций располагал пятью голосами. В совет правления нового общества, между основателями которого мы встречаем такое пёстрое смешение имён, как князь Торлония в Риме, Соломон Гейне в Гамбурге и Соломон Оппенгейм в Кёльне, были избраны лишь самые надёжные приверженцы Наполеона или же тузы финансового мира. Совет этот составился из следующих личностей: Исаак Перейра, Шарль Мюлле, Адольф д’Эйхталь, Бенуа Фульд, де Абароа, Эрнест Андре, Г. Биеста, Ж. Дезар, герцог де Галльера, Фредерик Гринингер, граф де Морни, Эмиль Перейра, барон Сельер, Казимир Сальвадор.
Так как Credit mobilier послужил толчком к основанию множества подобных учреждений в Германии, а организация его между тем долгое [194] время оставалась тайной для многих людей, продававших и покупавших его акции, то здесь будет уместно упомянуть несколько подробнее об уставе Crédit mobilier. Уже первый параграф устава достаточно ясно выражает сущность этого учреждения. Crédit mobilier может приобретать посредством покупки или подписки фонды и бумаги, акции и облигации всевозможных промышленных предприятий, основанных на принципе ограниченной ответственности, как то: железных дорог, каналов, различных копей и других существующих или имеющих возникнуть общественных предприятий. Общество имеет право выпускать облигации в размере, соответствующем сумме произведённых им подписок на бумаги или покупок оных. Оно имеет право продавать или представлять в обеспечение заключённых им займов все приобретённые им бумаги, акции и облигации, а также обменивать таковые на другие ценности. Оно уполномочивается подписываться на всевозможные займы, брать на себя посредничество по заключению таковых займов, а также предпринимать всевозможные общественные постройки и работы. Оно уполномочивается выдавать ссуды под обеспечение общественных фондов, акций и облигаций, а также открывать текущие счета по выдаче ссуд под залог всевозможных ценностей и принимать денежные вклады на текущий счёт. Учреждение это также может предпринимать всевозможные денежные операции для вышепоименованных обществ, брать на себя выдачу процентов и дивидендов по их бумагам и вообще вести все дела этих обществ. Наконец, обществу разрешается открыть депозитный банк, в который оно может принимать под обеспечение все бумаги, какие только будут выпускаемы сказанными обществами.
При этой громадной сфере деятельности, предоставленной в распоряжение общества, почти насмешкою отзывается параграф, гласящий, что всякие другие операции обществу воспрещаются. За исключением выпуска билетов, Crédit mobilier пользовался правом производить все операции, входящие в район деятельности ассигнационных банков и частных банкирских контор, и, кроме того, право выпуска облигаций давало ему, сверх этих полномочий, ещё нечто большее. Облигации эти делились на долгосрочные и краткосрочные; последние подлежали уплате в сроки меньшей продолжительности, чем год. Через это было введено нечто вроде бумажных денег и тех почтовых билетов, о которых мы имели случай говорить по поводу Банка Соединённых Штатов. Компании Credit mobilier были запрещены биржевые операции на срок и на премию; зато деятельность её главным образом сосредоточивалась на репортном деле, то есть на выдаче бумаг для залогов под денежные ссуды с целью продления биржевых операций на более долгие сроки. Дело это было очень прибыльно для компании, так как она пользовалась правом скупать свои собственные акции на срок. Затем [195] mobilier пользовался правом по взнесении акционерами полного акционерного капитала довести выпуск своих облигаций до суммы вдесятеро большей, чем основной капитал, определённый в 60 000 000 франков, — другими словами, до 600 миллионов франков. Общая сумма капиталов, принимаемых обществом на текущий счёт, и тех его облигаций, срок которым был назначен менее года, не должна была превышать 120 миллионов. Совет правления состоит из пятнадцати, а само правление из пяти членов. Правом голоса в общем собрании пользуются лишь те акционеры, которые имеют не менее сорока акций (номинальная цена акции — 500 франков). Общее собрание должно состоять по меньшей мере из сорока членов, представляющих десятую часть акционерного капитала. Ни один акционер не может соединять в своём лице более пяти голосов. Отчётный год кончается 31 декабря. Чистая прибыль общества распределяется следующим образом: прежде всего, пять процентов с акционерного капитала выдаются акционерам, затем пять процентов отчисляются в резервный фонд, общая цифра которого ограничена 2 000 000 франков; из остатка, какой окажется после всех этих вычетов, одна десятая распределяется между лицами, заведующими управлением общества, а остальные девять десятых раздаются акционерам в виде добавочного дивиденда.
Любопытный документ представляет программа, которая при опубликовании устава Crédit mobilier была напечатана с разрешения правительства и правления общества в «Journal des Débats». В этой программе говорится: «Французский банк добывает наибольшую часть фондов, служащих ему для его операций, посредством выпуска билетов, подлежащих уплате по предъявлении. Вследствие лежащего на нём таким образом обязательства быть во всякое время готовым к уплате по предъявляемым к уплате билетам, банк может выдавать свой капитал в ссуду лишь на короткие сроки, так как ему необходимо постоянно держать свои средства в таком виде, чтобы иметь возможность располагать ими в наискорейшем времени. Из этой организации дисконтных банков вытекает такой порядок вещей, который при обыкновенных обстоятельствах имеет чрезвычайную важность, но в критические минуты оказывался совершенно бессильным помочь беде. Банки эти увеличивают интенсивность кризисов тем, что они по необходимости бывают вынуждены ограничивать свой кредит как раз в такое время, когда он всего нужнее. Польза, приносимая этими учреждениями, так велика, что мы ради этой пользы не обращаем внимания на их недостатки. Но общество Crédit mobilier имеет совершенно иное назначение, чем банки. Его цель — поднять индустрию посредством коммандитной организации, и средство, которым оно стремится к этой цели, состоит в том, что оно переводит на себя акции и облигации всех главнейших компаний, основанных на началах анонимных обществ, а именно акции и облигации [196] таких компаний, цель которых — различные общественные работы. В то же время, оно будет содействовать образованию постоянного капитала даже самостоятельных обществ, между тем как дисконтные банки доставляют в различных формах лишь часть оборотного капитала. Преимущество организации Crédit mobilier состоит в том, что учреждение это выпускает долгосрочные облигации, причём уплата по этим последним идёт соразмерно с выкупом или погашением акций и облигаций, хранящихся в портфеле общества. Crédit mobilier будет выпускать и краткосрочные облигации, подлежащие оплате ранее года, но размер выпусков этого рода будет в надлежащей мере ограничен по отношению к цифре текущих счетов. Вследствие всего этого обществу нечего будет опасаться ни политических, ни промышленных и торговых кризисов. Мы, напротив, скорее склонны утверждать, что именно в такие критические минуты оно призвано оказывать наиболее важные услуги, так как, будучи представителем значительного числа предприятий, оно имеет характер страхового учреждения, и это обеспечивает его акциям преимущество перед всякими частными помещениями капитала. Общество Credit mobilier будет играть роль посредника между капиталистами и промышленностью и впервые осуществит ту безопасность в помещении капиталов, которой до сих пор капиталисты могли достигать лишь ценою уменьшения процентов, получаемых ими за свои деньги. Новый банк положил конец всем тем обременительным условиям, которыми обставлено в настоящее время приискание капитала для промышленных предприятий, — подобно тому как дисконтные банки положили конец злоупотреблениям ростовщичества в вексельном деле. Независимо от своего характера как промышленного банка, общество будет, подобно Французскому банку, выдавать ссуды под залог государственных фондов и акций; все эти операции, однородные с операциями Французского банка, не только не нанесут ущерба последнему, но, напротив, будут для него очень выгодны, потому что все эти ссуды будут делаться в форме, известной на бирже под названием репортов, (то есть сделок, имеющих целью отсрочивать заключение операции по продаже и купле бумаг с одного ликвидационного срока на другой. Общество будет при посредничестве или под гарантией вексельных маклеров выдавать в ссуду полную стоимость государственных фондов или акций, между тем как Французский банк выдаёт под залог их лишь часть их стоимости. Общество будет делать публике ссуды в бо́льших размерах, чем Французский банк и будет в состоянии делать займы у последнего под залог тех же обеспечений. Прибыль общества будет состоять в разности между теми процентами, которые оно взимает за свои ссуды с публики и теми, которые оно само платит банку за занимаемые у него деньги. Становясь таким образом посредником между заёмщиками и Французским банком, [197] как займодавцем общество окажет как обладателям государственных фондов и акций, так и Французскому банку большие услуги и ещё увеличит полезность последнего. Посредством фондов, находящихся в его распоряжении, общество будет умерять цену репортов, которая за два или за три месяца возросла до 15%—20%, а в некоторых единичных случаях даже до пятидесяти процентов при наиболее надёжных обеспечениях. Такому положению дел необходимо было положить конец, а никакая помощь не могла быть так действительна, как устройство нового общества. Что касается Французского банка, то общество даёт ему возможность увеличить количество выдаваемых им ссуд без малейшего риска и не отступая от правила той мудрой осмотрительности, которой до сих пор удерживалось управление банка. Во всех этих операциях, представляющих такую важность по отношению к поддержанию и развитию кредита и общего благосостояния, Crédit mobilier будет действовать как учреждение, сподручное Французскому банку, подобно тому как дисконтный банк является учреждением, сподручным вексельному кредиту. Общество будет содействовать заключению государственных займов и, таким образом, окажет государству большие услуги, введя элемент конкуренции в такую сферу, в которой до сих пор этого элемента не доставало.
Любопытен ответ, который факты дали на эту пышную рекламу. Общество, правда, в 1853 году выдало 10% дивиденда, в 1854 — 13%, в 1855 — 47%, а в 1856, если не ошибаемся, — 24%. Но за все эти четыре года наибольшая часть чистой прибыли состояла из барышей ажиотажа, бывшего в то время в полном разгаре. В 1857 году, когда настала расплата за излишества спекуляции, Crédit mobilier, за вычетом положенных пяти процентов на акцию, не выдал никакого дивиденда и впоследствии был привлечён к суду.
Эжен Форкад в «Revue des deux mondes» подверг устав и программу Crédit mobilier строгой критике, которая должна быть вменена тем в большую заслугу автору, что при тогдашнем положении прессы во Франции нужно было немалое мужество, чтобы назвать вещи их настоящим именем. Он сформулировал функции этого общества в нескольких метких и сжатых положениях, которые своим резким противоречием между собою, явствующим из сопоставления фактов, заключали в себе бесповоротное осуждение всей системы, на которой был построен Crédit mobilier. Автор этот говорит: «Crédit mobilier есть акционерное общество, которое задалось следующими задачами: 1) Забирать в свои руки или заново основывать всевозможные торговые предприятия, применяя при этом принцип коммандита или ограниченной ответственности. 2) Приобретать в свою собственность, уничтожая их как самостоятельные учреждения, всевозможные торговые общества [198] (компании железных дорог и тому подобное), существующие в настоящее время, заменяя акции и облигации таковых обществ выпуском своих собственных акций и долговыми обязательствами, выдаваемыми от своего имени. 3) Производить на коммандитных началах все обыкновенные банковые операции, а также заниматься всевозможными делами, входящими в специальность маклера или биржевого спекулянта».
Средства, необходимые для этого небывалого и всеобъемлющего сочетания возможных операций, извлекаются из трёх источников: 1) Из акционерских взносов, составляющих капитал в 60 миллионов франков. 2) Из выпуска облигаций, подлежащих оплате не ранее как по истечении 45-дневного срока, и 3) из вкладов на текущий счёт.
Между всеми статьями устава наиболее любопытная, бесспорно, та, которою Crédit mobilier вдобавок к своим прочим полномочиям получает характер кассы для репортных ссуд, и в цикл деятельности общества вводится обязанность облегчать биржевые операции посредством уменьшения процентов за отсрочивание заключения этих операций с одного ликвидиционного срока до другого. При этом выставляют на вид, что общество под гарантией вексельных маклеров будет выдавать полную стоимость представляемых ему в обеспечение государственных фондов и акций, между тем как Французский банк выдаёт лишь часть их; цели этой оно будет достигать тем, что гарантии, представленные ему маклерами, оно будет перезакладывать в банке, занимая у последнего под это обеспечение те самые суммы, которые оно уже ссудило спекулянтам; другими словами, агенты вексельного кредита и Crédit mobilier образуют из себя канал, через который фонды Французского банка будут систематически и в изобилии притекать для поддержания биржевых спекулянтов в их срочных операциях на облигации и акции.
Уже одна эта статья устава в достаточной мере подтверждает выше высказанное воззрение, что главною целью общества Crédit mobilier при его основании было забрать биржу в свои руки. В то же время статья эта заключает в себе и обвинительный приговор над этим учреждением, потому что добросовестное правительство хотя и обязано заботиться о том, чтобы существовали кредитные учреждения для поддержания промышленности и торговли, но отнюдь не должно давать какому бы то ни было учреждению монополии для поощрения биржевой игры. Здесь не место распространяться о нравственной стороне этой игры; достаточно будет указать на то, что она в большинстве государств признаётся делом противозаконным, так что даже жалобы на неисполнение обязательств по сделкам, заключённым на срок, не принимаются судами[5].
[199] Если постановление, уполномочивавшее Crédit mobilier заниматься репортным делом, представляется в высшей степени опасным с точки зрения общественного благосостояния, то ещё опаснее с точки зрения прочности самого учреждения представляется та статья устава, которою Crédit mobilier уполномочивался выпускать облигации по взносе всего акционерного капитала. Взнос этот состоялся ещё в 1853 году; общество имело право выпускать облигации в размере, превышающем в десять раз сумму акционерного капитала, то есть на 600 миллионов франков, а так как по параграфу одиннадцатому общая сумма вкладов и краткосрочных акций, подлежащих оплате ранее года, не должна была превышать 120 миллионов франков, то из этого вытекало, что почти все шестьсот миллионов франков, на которые общество было уполномочено выпускать облигации, приходились на долю долгосрочных облигаций, подлежащих оплате в более продолжительные сроки, чем год. Мы говорим «почти все шестьсот миллионов», потому что размер вкладов на текущий счёт превысил в 1855 году сто миллионов франков. Посредством этих-то облигаций парижское кредитное учреждение рассчитывает, как гласит его программа, предотвратить все кризисы, которые только ухудшаются ассигнационными банками, так как они оплачивают свои билеты звонкою монетою и в моменты кризиса вынуждены ограничивать свой кредит, между тем как общество Crédit mobilier уволило себя от обязательства платить за свои облигации звонкою монетою. Из этого, по-видимому, следует, что господин Исаак Перейра и Ко считали, что могут расширить кредит своего общества до бесконечности, опираясь на кредит отдельных купцов. «Облигации, — говорят они, — погашаются оплатою тех ценных бумаг, под залог которых они выдаются». Но программа уверяет, что никаких «кризисов» впредь не будет происходить, а отсутствие кризисов предполагает, что ни один кредитор никогда не будет вынужден обстоятельствами ограничить свой кредит. Другими словами, если вексель, дисконтированный три месяца тому назад, по истечении срока не будет оплачен, то он возобновляется и, если должник этого желает, может быть переписан на бо́льшую сумму. Но это не есть оплата, а лишь отсрочка, продление кредита, и может быть достигнуто лишь одним средством — помощью выпуска бумаг, не подлежащих погашению — средством неизбежно ведущим в конце концов к совершенной утрате этими бумагами всякой ценности. Мы уже видели тому пример в истории Банка Соединённых Штатов. Если бы Crédit mobilier действительно довёл выпуск своих обязательств до такого несоизмеримого количества, то проценты за эти обязательства могли бы в неблагоприятный год, когда никаких барышей не было бы нажито и даже были бы [200] понесены убытки, поглотить бо́льшую часть акционерного капитала, если только не весь этот капитал. Таким образом, оказывается, что самая сущность операций Crédit mobilier как раз такова, что в периоды застоя в торговых делах они могут повлечь за собою очень крупные убытки. «Все дела, — писали мы летом 1857 года («Arbeitgeber» № 49), — которыми до сих пор занимался Crédit mobilier, сводятся на биржевые операции; все барыши его идут из того же источника. Между тем биржевые операции, часть которых есть просто-напросто азартная игра, никогда не представляют гарантии прочного успеха. Это — не более как спекуляции, при которых можно много выиграть, но вслед за тем и потерять не меньше. Crédit mobilier, правда, выставляет своим девизом прекрасное стремление поддержать торговлю и промышленность доставлением им капиталов, но только он гораздо больше отвлёк у той и другой капиталов, для того чтобы иметь возможность скупать и продавать фонды, другими словами, для того чтобы заниматься самыми неблагоприятными спекуляциями на бумажные ценности. Он, правда, основывал промышленные компании, но единственно для того, чтобы всевозможными средствами поднимать курс их акций, затем продавать последние, а барыши этого ажиотажа класть себе в карман. Так образовалась часть дивидендов, выданных обществом Crédit mobilier за все истекшие года. Но как скоро золотая пора ажиотажа миновала, и дивидендам общества настал конец. В торговле и промышленности такая смена периодов чрезмерного возбуждения периодами ослабления и обратно происходит с большою правильностью. Спекуляция, воодушевляемая духом ненасытной алчности, не знает ни границ, ни меры; в те периоды, которые благоприятны торговле и промышленности (например, по заключении мира, после какого-нибудь великого открытия, при введении железных дорог и тому подобное), спекуляция влечёт за собою чрезмерное усиление производства, и, когда вслед за тем оказывается излишек продуктов в некоторых отраслях, тогда сбыт останавливается, фабрики, число которых возросло за период спекуляций, вынуждены ограничить своё производство и таким образом происходит торговый кризис.
Основание новых акционерных предприятий, поднятие курса этих акций заманчивыми обещаниями больших барышей, продажа их с значительной премией и затем — предоставление предприятия отрезвившимся частным капиталистам, которые вскоре, глядя на быстро падающий курс своих акций, начинают оплакивать своё недавнее легковерие, — вся эта манипуляция, недостойная учреждения, основанного под предлогом поддержки промышленности и торговли, может, конечно, удастся в эпохи спекулятивной горячки; но такие эпохи продолжаются недолго — самое большое год или два. Затем настаёт реакция; отлив начинается; о высоких премиях нечего более и думать, а так как Crédit mobilier до этого пренебрегал солидными, хотя и [201] менее прибыльными предприятиями, то он оказывается не в состоянии более платить дивиденд. Его капитал, доведённый спекуляцией до фикции, в действительности спадает до жалких размеров, и общество вынуждено ликвидировать, если его не спасёт помощь государства, быть может, оказанная негласно, из политических соображений». (Все эти предсказания, написанные в 1857 году, сбылись дословно). В сентябре 1855 года управление Crédit mobilier хотело приступить к выпуску облигаций. Было предложено увеличить капитал, образовавшийся из взносов за акции, 240 000 облигаций, по 250 франков каждая. Акционерам предположено было предоставить преимущество по приобретению этих облигаций и с этою целью предложено было засчитать в счёт взноса в размере до двухсот франков дивиденд, имеющий быть выданным с 1 января по 1 июля 1856 года. Но правительство всё-таки встревожилось обширностью замыслов, которые господин Перейра основывал на бумажных ценностях и которые он ещё подробнее расписал в первом годовом отчёте общества за 1854 год. Задуманный план не был утверждён правительством, и вслед за тем Исаак Перейра угостил общее собрание акционеров в 1856 году весьма наивным изображением того благополучия, которого лишилась Франция вследствие запрета, наложенного на выпуск такой массы бумаг. Но при этом невольно представляется вопрос: каков бы был в этом году баланс общества, если бы капитал, еле-еле давший в истекшем году пять процентов, был удвоен или удесятерён? Общество в этом году не выдало дивиденда, потому что излишек его прибыли, определённый 31 декабря по стоявшему в ту пору курсу на бумаги в четыре миллиона, в значительной степени с той поры уменьшился вследствие падения курсов после покушения 14 января. Это объяснение звучало очень основательно и успокоительно, только, к сожалению, оно не согласовалось с одним фактом, очень хорошо известным в биржевых кружках, а именно с тем фактом, что правление Crédit mobilier уже в течение нескольких лет, каждый раз перед 31 декабря, старалось искусственно поднять курсы. Дело в том, что в уставе общества есть между прочим одна весьма странная статья, гласящая, что состояние имущества общества, заключающегося преимущественно в бумажных ценностях, определяется по тем курсам, какие стоят на бирже 31 декабря. Для того чтобы выдать высокий дивиденд и через это поднять ещё выше курс акций Crédit mobilier, правление общества каждый раз перед истечением года пускало в ход всевозможные средства, чтобы повысить курс на те бумаги, из которых состоял его портфель. Хотя это до сих пор ему постоянно удавалось, но всё же правление лишь обманывало акционеров насчёт истинного положения дел. Когда фонды к заключению отчётного года достигают искусственной высоты, благодаря этому с виду оказывается значительный излишек, позволяющий назначить высокий [202] дивиденд, — но когда вслед за тем курсы понижаются до своей естественной нормы, тогда большую или меньшую часть дивиденда приходится уплачивать не из прибыли, а из капитала общества.
Но в первые годы никто не останавливался на соображениях этого рода; общество делало блестящие спекуляции, и его акции, упавшие в 1856 году в несколько дней до семисот, стояли на 1700 и 1800. В течение одного только 1854 года Crédit mobilier предпринял слияние газовых обществ и омнибусных компаний в Париже; основание железнодорожного общества Св. Рамбер-Гренобль; заём для арденнского железнодорожного общества; концессию для проведения парижско-суассонской железной дороги далее, до бельгийской границы, с целью эксплуатации тамошних богатых каменноугольных копей; присоединение к эксплуатации пиренейской железнодорожной сети и швейцарской центральной и западной железных дорог; канализацию реки Эбро от Сарагосы и до её устья; устройство мореходного товарищества, которое насчитывало уже до шестидесяти парусных и паровых судов; присоединение к себе трансатлантического пакетботного сообщения и, наконец, образование общества австрийских государственных дорог, акции которых вскоре быстро поднялись и, благодаря тому обстоятельству, что австрийские железные дороги принадлежат к наиболее доходным, успели удержаться, невзирая на неблагоприятные времена, на довольно хорошем сравнительно курсе. В 1855 году общество, не считая учреждения компании отелей и недвижимых имуществ улицы Риволи, не считая поддержки, оказанной им западной и южной Франц-Иосифской железным дорогам, а также не считая учреждения испанского кредитного общества, стояло во главе следующих денежных операций: 1) Национальный заём в 780 миллионов франков; общество подписалось в общей сложности за свой собственный и за чужой счёт на 625 миллионов франков, но вследствие произведённой развёрстки, получило лишь 1 280 920 франков. 2) Обмен облигаций старых обществ, которые слились с новым обществом западной железной дороги, на новые облигации. При этом Crédit mobilier приобрёл за свой собственный счёт 65 000 облигаций, представлявших капитал в 18 000 000. 3) Заключение займа в 28 миллионов франков для общества южных железных дорог; ссуды акционерам железных дорог: парижско-каннской, парижско-шербурской, восточной и других; заключение займа для австрийского общества государственных железных дорог; последний заём этот был заключён посредством выпуска 300 000 облигаций, стоимостью в 275 франков каждая и представлявших капитал в 82 500 000 тысяч. Так как проценты этого займа уплачивались во всех значительных городах континента, то он имел характер общеевропейский. Облигации его находятся большею частью в руках немецких капиталистов.
Причина громадной разницы в годовой прибыли общества за 1855, когда [203] она составила 55 процентов и в 1857 г., когда она достигла лишь 5%, заключается в непостоянном характере тех операций, которыми занимался Crédit mobilier. Большие финансовые спекуляции бывают редко, а нажить большие барыши ссудою денег для репортов можно лишь при необычайном оживлении биржи; следовательно, на получки этого рода нельзя рассчитывать, как на регулярный годовой доход, они даже не всегда перепадают по одному разу в год. Поэтому ничтожный доход, который Crédit mobilier получил с своего акционерного капитала в 1857 г., объясняется тем, что в этом году не возникло никаких новых предприятий, и что цифра репортов уменьшилась почти на 27 мил. фр. Между тем об обширности той сферы, которую охватывала деятельность общества, можно судить из того, что Перейра в последнем своём отчёте определял число железнодорожных облигаций, помещённых через посредство Crédit mobilier во Франции, Англии, Германии и Швейцарии, в 370 000 штук, общую их стоимость в 100 мил. Число акционеров самого Crédit mobilier простиралось до 8000 человек во Франции и за границей.
Пока дело идёт лишь о финансовых операциях, правление кредитного учреждения может удовлетворительно вести дела. Но как скоро общество, подобное Crédit mobilier, пускается в такие разнообразные предприятия и втягивает всю промышленность в сферу своих спекуляций, то нет почти никакой возможности найти людей, способных руководить такими всеобъемлющими предприятиями. Как известно, одно из первых условий преуспеяния акционерных обществ состоит в том, чтобы держаться строго определённого круга деятельности, и чтобы для этого круга деятельности у него или имелись налицо, или постепенно вырабатывались хорошие техники. Тот, кто знаком с условиями промышленности и торгового дела, знает, как трудно достать для каждой отрасли хороших специалистов и в какой зависимости успех или неуспех предприятия стоит от компетентности или некомпетентности лиц, руководящих им в техническом отношении.
Но если так трудно добыть для какой-нибудь отдельной отрасли торговли или промышленности необходимые технические силы, то положительно невозможно найти людей, обладающих таким пониманием и такими сведениями во всех отраслях промышленности и торговли, чтобы быть способными основывать целый ряд самых разнородных предприятий и руководить ими с прибылью для общества. Между тем именно этою задачею задаются кредитные учреждения: они занимаются биржевыми делами, для полного изучения которых мало целой жизни; они основывают шерстяные, ситцевые, сигарные и машиностроительные фабрики и так далее. Если они предприятиями последнего рода занимаются сами, то они должны неизбежно в конце концов по сведении общих счётов понести убытки; если же они только [204] основывают эти предприятия, с целью перепродажи и акций, то они навязывают свою опеку обществу в таких делах, в которых они ничего не смыслят и в которых они, следовательно, могут, сами того не подозревая, довести своих акционеров до больших убытков.
Предположив даже, что нашёлся бы такой гений, который в состоянии был бы справиться с такими разнородными задачами, и повести дела общества с прибылью для последнего, всё же нет ни малейшего вероятия, чтобы и преемник этого гениального руководителя был столь же счастлив в операциях. Поэтому мы видим беспрестанно, как в финансовом мире эсконтируются просто имена, так что, например, испанские кредитные акции Перейры при всех колебаниях курса стоят выше, чем Ротшильдовские; но как будут обстоять дела этих предприятий, когда во главе их не будут более стоять те же личности, что в данный момент, это другой вопрос.
Быть может, нам следовало бы отнестись с менее строгою критикою к способности кредитных учреждений заниматься столь разнородными предприятиями, если бы денежные средства этих обществ падали им прямо с неба. Но дело в том, что капиталы, пристраиваемые в акциях кредитных учреждений, до этого служили производительной деятельности в той или другой отрасли промышленности или же, если капиталы эти образовались заново, нашли бы тот или другой путь, чтобы пристроиться к производительному употреблению; на этом пути они, по всем вероятиям, принесли бы больше прибыли, и это — по той причине, что ремесленники, фабриканты, купцы и сельские хозяева, которые воспользовались бы этими капиталами, хорошо знакомы с своим делом, между тем как кредитное учреждение, в наиболее благоприятном случае, могло служить лишь посредником между производителями и капиталом, что неизбежно отзывалось большею дороговизною кредита. Можно наверное сказать, что громадные суммы, которые пошли на основание всей массы кредитных учреждений в Германии, представляли собою не заново образовавшиеся капиталы, а были отвлечены от различных отраслей производства; а так как кредитные учреждения основывались, что называется зря, даже в таких местностях, где не существовало никакой промышленности, с единственною целью наживы посредством ажиотажа, благодаря тому что для подписки на акции всегда найдётся достаточное количество легковерных людей, в которых алчность преобладает над разумом, то ясно, что капиталы эти, пристраиваясь в акции кредитных учреждений, приносили менее прибыли, чем тогда, когда они служили частной производительности.
Итак, кредитные учреждения или получают мало прибыли с своих операций, или же, если они и бывают действительно в состоянии, благодаря исключительному стечению обстоятельств, выдавать большие дивиденды, то [205] такое положение дел редко бывает продолжительно; таким образом, общества эти не приносят выгоды даже своим собственным акционерам. Публике же они приносят больше вреда, чем пользы, так как прибыль их, основанная преимущественно на премиях от повышения курсов и на биржевой игре, имеет своим источником не действительную производительность, а просто перемещение собственности и капиталов из одних рук в другие и потому может быть приравниваемо просто налагаемой пошлине. Кредитные учреждения перемещают капитал из доходных отраслей производства в такие, в которых доходность капиталов стоит ниже, вследствие того что это предприятия новые, только что ещё возникающие; общества эти, организуя спекуляции на фонды, питают пагубную страсть к биржевой игре; они действуют вдвойне деморализирующим образом на народную жизнь, разжигая, с одной стороны, стремление к быстрой наживе, а с другой стороны, — парализуя всякую энергию и деятельность во многих личностях, которые, быть может, вполне способны бы были с успехом повести какое-нибудь полезное промышленное предприятие, но предпочитают отретироваться, потому что им не под силу выдерживать конкуренцию кредитных учреждений, или же потому что они не доверяют своим силам ввиду опасности такой конкуренции.
Всего тяжелее отзывается на публике и на торговле во всей её совокупности то обстоятельство, что спекуляции на акции, вызываемые кредитными учреждениями, поглощают все свободные капиталы для акций бог знает каких предприятий, доходность которых ещё только предвидится в отдалённом будущем; этим частный кредит подрывается до такой степени, что наиболее исправные купцы лишь с величайшим трудом могут доставать деньги, необходимые для их предприятий; многие должники попадают в такое положение, что с них требуют обратно капиталы, в уплате которых они не затруднились бы при других обстоятельствах, но которых они, благодаря акционерной горячке, нигде не могут достать.
Правда, защитники кредитных учреждений говорят, что эти последние собирают капиталы, которые без этого вследствие ничтожности своих размеров пропадали бы даром, а теперь идут на поддержку промышленности. Но мы указывали и ниже укажем ещё подробнее, как эта поддержка, так красноречиво сулимая на словах, на деле вовсе не осуществляется. Поддержка торговли и промышленности заключается вовсе не в том, чтобы основывать акционерные компании с целью производств весьма сомнительной прибыльности, затем продавать акции этих компаний с премией и из этой премии уплачивать дивиденд. Действительная поддержка заключается в том, чтобы доставлять фабриканту и ремесленнику, заявившим свою техническую состоятельность, кредит на более лёгких и выгодных условиях, чем те, [206] которые предлагаются при частных сделках. Банк, который самыми размерами своего капитала может обеспечить себя от потерь, имеет возможность предлагать свой кредит на более льготных условиях, чем частные лица. Между тем мы почти не знаем примера, чтобы это делалось так, за исключением некоторых случаев, когда речь шла о том, чтобы доставать личностям, стоящим в особом, привилегированном положении, средства к биржевой игре. Вообще, можно принять за правило, что частный кредит доступнее, чем кредит специально для того существующих учреждений, и что, таким образом, взносы, идущие на образование капитала этих учреждений, отнимают средства у частного кредита.
Итак, Credit mobilier разжёг во Франции спекулятивную горячку и заставил её броситься очертя голову во всевозможные предприятия — банковые, транспортные и промышленные. Между тем как в период с 1842 по 1847 г. на постройку железных дорог расходовалось около 144 мил. фр., а с 1848 по 1851 г. цифра эта уменьшилась приблизительно на 130 мил., расходы эти в промежуток между 1852—1854 гг. снова возросли почти до 220 мил., в 1855 г. превысили 500 мил., а в 1856 г. дошли до 520 мил. Не менее значительны были расходы на предприятия по разработке копей и по транспортному делу. В то же время начинался и полный разгул ажиотажа, который Прудон так беспощадно бичевал в своей книге. Крымская кампания и заключённые в продолжение её три займа поосадили несколько спекуляцию. Но, так как торговля за всё это время не только не испытывала застоя, но даже процветала и расширила свою область на Востоке, то тотчас же по заключении мира весною 1856 г. спекуляция снова поднялась до точки кипения.
В Германии страсть к предприятиям не отставала от того, что делалось во Франции; во многих местностях немецкая спекулятивная горячка перещеголяла даже французскую, так как треволнения восточной войны всего менее ощущались в Германии.
Основание двух привилегированных учреждений для поземельного и для движимого кредита нашло своих подражателей и в Германии. Уже в 1853 г. были основаны многие ассигнационные банки (как то: Брауншвейгский, Веймарский); но специальным снимком с парижского Crédit mobilier был торговый и промышленный банк, основанный в Дармштадте. Сфера деятельности этого учреждения, получившего 2 апреля 1853 г. концессию от правительства великого герцога Гессенского, определена параграфом 10 устава следующим образом: «Общество пользуется правом производить всевозможные банкирские операции, в том числе и такие, при которых оно может во всякое время получить свои деньги обратно, как скоро они ему понадобятся. Сюда принадлежат дисконтные, депозитные, ссудные, переводные и вексельные операции. Общество будет по преимуществу посвящать свою деятельность и свои [207] средства нижеследующим операциям, руководствуясь, однако, при этом собственным своим усмотрением:
a) Оно дисконтирует вексели, снабжённые подписями, надёжность которых известна.
b) Оно производит взыскание, а также и уплату денег за счёт третьих лиц. Оно принимает деньги и фонды на хранение.
c) Оно выдаёт деньги за проценты посредством процентных бумаг именных или на предъявителя, или же открывает в обмен за эти бумаги текущий счёт; в последнем случае льготный срок по истечении срока для уплаты займа не допускается.
d) Оно принимает на себя выкуп и продажу векселей, государственных фондов, купонов и акций.
e) Оно, равным образом, принимает на себя посредничество по покупке векселей, государственных фондов, купонов, акций и товаров, причём в обеспечение уплаты по этим покупкам, лица, желающие их сделать, должны представить гарантии.
f) Оно выдаёт ссуды под залог государственных, городских и земских фондов, акций, облигаций, солидных векселей и других ценных бумаг, а также под залог товаров, не подвергающихся скорой порче; в последнем случае товары могут быть принимаемы как в виде залога, имеющего быть выкупленным уплатою ссуды, так и в форме ценностей, продажа которых поручается обществу.
g) Оно открывает кредит на текущий счёт и выпускает собственные векселя и денежные обязательства в обращение.
h) Оно уполномочено приобретать в свою собственность государственные, городские и земские займы, акции и облигации анонимных обществ, по преимуществу же акции и облигации кредитных и промышленных предприятий, а также перепродавать, обменивать и закладывать приобретённые им фонды, акции и облигации.
i) Оно пользуется правом предпринимать за свой собственный счёт вполне или отчасти все общественные займы и предприятия; переуступать их другим и реализовывать или же, примыкая к лицам и учреждениям, принимающим их на себя, брать себе известную долю участия в них и в размере этой доли участия выпускать в обращение обязательства, именные или на предъявителя.
k) Обществу разрешается содействовать и посредничать при слиянии различных анонимных обществ, а также при преобразовании промышленных предприятий в анонимные общества; оно может также выпускать акции и облигации таких заново пересоздавшихся обществ как именные, так и на предъявителя.
[208] Из круга деятельности общества исключены все операции, не наименованные в вышеприведённом перечне, как то: покупка недвижимых имуществ — за исключением тех случаев, которые обозначены в параграфе 16 — и выдача ссуд под залог недвижимых имуществ. Но приём закладов на движимые имущества для покрытия денежных требований, а также продажа и покупка недвижимых имуществ для обеспечения и реализации таковых требований».
Из этих постановлений мы видим, что дармштадтское кредитное учреждение совмещало в себе почти все функции парижского Credit mobilier. Независимо от тех опасных сторон, на которые мы указали в кредитных учреждениях вообще, это специальное общество даёт повод к возражениям ещё с точки зрения той местности, где оно возникло. Ещё в местности очень бойкой в торговом и промышленном отношении основание кредитного учреждения, — как ни мало таковые выдерживают критику вообще, — может всё-таки принести пользу некоторой части промышленной публики, так как конкуренция его с банкократами может облегчить кредит и умерить процент. По-видимому, вначале и предполагалось учреждение промышленного и торгового банка во Франкфурте как центральном торговом пункте юго-западной Германии. Во Франкфурте товарная торговля и промышленность сравнительно с богатством капиталов в этом городе незначительны. Хотя торговля фондами достигает весьма обширных размеров и вследствие этого ежегодно превышает вексельное обращение на сумму 400 000 000 талеров [6], но все эти обороты производятся при посредстве частных банкиров, которых во Франкфурте необычайно много. Следовательно, тут для кредитного учреждения представляется лишь ограниченное поле деятельности. К тому же, предположенное учреждение не успело добиться даже концессии во Франкфурте и должно было пристроиться в соседнем Дармштадте, не имеющем почти никакой торговли и промышленности, — а во Франкфурте удовольствоваться устройством агентуры. Таким образом, круг деятельности банка довольно ограничен; к тому же банк, как и всякое другое предприятие, чтобы заручиться публикой, которая обращалась бы к его услугам, должен выждать некоторое время и приложить к этому немало хлопот (так, например, одною из самых грубых ошибок, в которые впадали в новейшее время многие правительства и публика, является убеждение, что [209] количество обращающихся банковых билетов может быть умножено произвольно прежде, чем банк своим предшествующим образом действий, осмотрительностью и солидностью своего управления, успел приобрести себе доверие в известной части публики). Таким образом дармштадтский банк имел вероятие стать прочно и обеспечить себе проценты на свой капитал лишь при очень ограниченном размере акционерного капитала. Между тем, этот последний был определён в громадную, для района деятельности банка, сумму в 25,000,000 гульд., распределённых на 100,000 акций; этого мало: после того, как первый взнос состоялся посредством выпуска 40,000 акций, уже в 1855 г. решено было приступить к осуществлению полного взноса акционерного капитала, и с этою целью выпустить вторую серию акций. Как будто и этих 25 мил. не доставало для ведения дела в тех размерах, каких оно могло достигнуть в течение каких-нибудь четырёх лет, в общем собрании 1857 г. было решено удвоить акционерный капитал и довести его до 50 мил. Реализация этих 25 мил. должна была произойти следующим образом: 1) часть представляющих их акций, в размере 5 мил. гульд., предоставлялась в распоряжение старых акционеров по номинальной цене; с 15 февраля по 31 марта 1857 г. каждый такой акционер имел право получить на каждые 5 акций, как первого, так и второго выпуска, находившиеся в его обладании, по одной акции нового выпуска. Акционеры, подписавшиеся, таким образом, на новые акции, получили особые свидетельства, которые они должны были не позднее первого июля 1858 г. обменять на сами акции, со внесением стоимости последних и 4 процентов, которые рассчитывались с 1-го января 1857 г. Те акции, которые не будут оплачены таким образом до 1-го июля 1858 г., поступали в распоряжение банка. К акциям прилагается купон дивидендов того года, в который они будут оплачены и взяты акционером. 2) Другая часть акций, тоже в 5 мил. гульд., предоставляется в распоряжение правления al pari с тем, чтобы последнее употребляло их на исполнение обязательств перед великогерцогским правительством. 3) Остальное количество акций, представляющее 15 мил., пристроивается банком за свой счёт и с соблюдением возможно выгодных условий, посредством выпусков в 5 мил. каждый; но к этим выпускам не может быть приступлено ранее 1-го января 1858 г. Прибыль, какая получится на эти акции, распределяется так, что одна треть её раздается в виде дивиденда, а две трети отчисляются в резервный фонд.
Ещё за полтора года перед этим, 5-го ноября 1855 учредителям того же банка была выдана концессия на основание ассигнационного банка в Дармштадте с капиталом в 20 мил. гульд. Когда новое учреждение открыло свои действия, управление им было вверено никому иному, как правлению кредитного банка, так что оба учреждения состояли в заведовании одних [210] и тех же лиц и раздельность их была лишь номинальная. Спрашивается, что могло побудить учредителей нагромоздить одно на другое два кредитные учреждения с капиталом в 70 мил. гульд. в таком городе, где ежегодная цифра кредитных оборотов не должна превышать двух-трёх миллионов и по соседству с торговым центром, в котором имеются дюжины банкиров с капиталами от одного до тридцати миллионов? Неужели того требовали нужды промышленности и торговли? Это мы сейчас увидим. Дармштадтский банк преобразовал шерстяную фабрику Кёбера в Мангейме в акционерную компанию, которая за 1857 год не дала никаких дивидендов; тот же банк принял участие в основании шерстопрядильной фабрики в отдалённой части северной Германии и машиностроительного завода в Дармштадте; он преобразовал одну полуобанкротившуюся ситцевую фабрику в Хайдесхайме, в Вюртемберге, в акционерное общество, о прибылях которого так-таки до сих пор ничего не было слышно; он принял участие в основании немецкого Ллойда и во многих государственных займах. Что касается остального, то банк был вынужден устраивать агентуры в Майнце, во Франкфурте, в Нью-Йорке, в Берлине, в Мангейме, в Хайльбронне, в Бреславле, в Лейпциге и в Париже, чтобы расширить круг своей деятельности, хотя все эти места в достаточной мере снабжены своими собственными банками и частными конторами для дисконта; он даже принуждён был пускаться в репортные дела и в биржевые спекуляции, чтобы пристроить хоть как-нибудь свой капитал с прибылью. Таким образом, получается курьёзный результат: банк принуждён был искать, так сказать, с фонарём днём по всем местам земного шара помещение для своего колоссального капитала; поговаривали даже о том, чтобы основать агентуру в Константинополе; между тем можно наверное сказать, что наибольшая часть этого капитала перед этим не лежала без употребления, а была отвлечена банком от торговых и промышленных предприятий, в которых давала хороший процент. Дело в том, что, как мы уже заметили выше, банк, так же как и всякое другое частное заведение, должен сначала приобрести себе расположение публики и приучить её к нему обращаться; это же требует много времени и труда, а потому банк не может тотчас же по своём возникновении с выгодой пристроить капитал произвольно взятой величины. Мы видим это на франкфуртском банке, который отличается особенно осмотрительным ведением своих дел. Количество билетов, выпущенных этим банком в первом году, было довольно ограниченно и увеличивалось банком постепенно с каждым годом.
На основании каких же соображений в такой глухой местности, как Дармштадт, вздумали вдруг стянуть семьдесят миллионов, бывшие до этого пристроенными к прибыльным предприятиям, от которых их отвлекла алчность [211] известной части публики? На это уставы двух банков дают нам ответ. В параграфе 4 устава торгового и промышленного банка стоит: «Основной капитал определяется в 25 мил. гульд., которые делятся на 100 000 акций, по 250 гульд. каждая. Из этого капитала прежде всего выпускается серия в 40 000 акций. Из этой серии учредители (В. Л. Дейхман, Г. Мевиссен, В. Вендельштат и А. Опенгейм) берут миллион гульденов или 4000 акций по номинальной цене, на себя. Им же предоставляется, если они того пожелают, взять на себя и остальные девять миллионов. Вторая серия в пятнадцать мил. гульд. выпускается впоследствии постепенно, по мере потребностей общества и по определению правления банка. При выпуске второй серии великогерцогскому правительству и вышепоименованным учредителям предоставляется преимущественное право оставлять выпускаемые акции за собою по номинальной цене». «Общество имеет право увеличить первоначальный основной капитал выпуском новых акций до пятидесяти миллионов гульденов».
Этими постановлениями нам всё объясняется. Так как учредителям доставалась премия с акций, продаваемых выше номинальной цены, то, естественно, в их интересе лежало поднимать курс акций насколько возможно выше и выпускать их как можно больше; это служит объяснением различных манёвров, которые пускались в ход в прессе и на бирже с целью повысить или поддержать курс акций дармштадтского банка; этим же объясняется и образ действия правления. Между тем как франкфуртский банк, находящийся в самом центре южногерманской торговли, не мог найти употребления для своих десяти миллионов капитала, взнесённых его акционерами, и в 1857 году имел от 9 до 10 мил. звонкой монеты, которые лежали в его кладовых, нет никакого вероятия, чтобы дармштадтский банк в какие-нибудь два года мог поместить те 25 мил., которые были получены им от акционеров, в торговые и промышленные предприятия, обусловленные действительною в них потребностью. Банк этот был вынужден, за неимением достаточного количества лиц, расположенных обращаться к его услугам, пристраивать наибольшую часть своего капитала в биржевых фондах. При этом он неизбежно должен был терять на этих помещениях значительные суммы. Между тем акционерам он должен был платить большие дивиденды, чтобы удержать свои акции на той высоте, до которой их курс был искусственно поднят. Что же оставалось ему делать? Тут был основан южногерманский банк с капиталом в 20 мил. гульд., разделённым на 80 000 акций, по 250 гульд. каждая. Из этих акций 20 000 были предоставлены торговому и промышленному банку по номинальной цене, представлявшей 5 000 000 гульд.; великогерцогское правительство получило 12 000 акций на сумму в 3 000 000 гульденов, общество гессенско-людвигской дороги — 16 акций, а остальные акции, на сумму 8 миллионов гульденов, [212] достались учредителям, то есть тем же самым лицам, которые были упомянуты и при основании торгового и промышленного банка. Биржевые операции и курсы за 1856 г. показывают, какие громадные барыши нажили учредители при продаже своих акций: 14 января 1856 года курс акций дармштадтского кредитного банка стоял на 284, 19 января — на 294, 26 января — на 300, 28 января — на 317, 31 января — на 321, 15 февраля — на 328, 18 февраля — на 340, 26 февраля — на 342, 29 февраля — на 362, 3 марта — на 369, 15 марта — на 370, 17 марта — на 375. Когда дошло до этого, нашли, что пора выпустить на рынок акции второй серии и ассигнационного банка, из которых первые тотчас же достигли курса в 300, а вторые — в 108. Масса бумаг, которые предлагались на бирже покупщикам, естественно, повлекла за собою реакцию, заставившую курс старых акций снова спуститься до 350; на этом последнем курсе они продержались в течение 4—6 недель. Но в начале мая курс снова поднялся до 362, уже десятого мая достиг 372, — 17 мая стоял на 374 (в этот же самый день акции второй серии были помечены по 328, а акции ассигнационного банка — по 112), 31 мая — на 400, 2 июня — на 436—438, между тем как акции второй серии стояли в этот день на 362, а акции ассигнационного банка — на 116. Но тут вскоре настала реакция. 22 сентября старые акции стояли на 389, а новые — на 342, акции же ассигнационного банка на 110. 17 ноября курс старых акций был — 369, курс новых акций — 327, а ассигнационного банка — 107. Понижение курсов продолжалось, таким образом, непрерывно, пока во время кризиса 1857 года акции не пали ниже пари. Учредители имели целые полгода в своём распоряжении, чтобы сбыть свои акции, полученные по номинальной цене, с премией от 100 до 150 и 170 гульденов. Что они так и делали, это явствует из тех промежутков реакции и остановки, которые длились от восьми до пятнадцати дней и наставали после каждого особенно заметного повышения курсов, так как такое повышение поощряло владельцев акций заваливать рынок этими бумагами, и цены на них через то падали.
После того как летом 1856 г. спекуляции на акции достигли своего максимума и неизбежная реакция наступила, старания поддержать курс дармштадтских банковых акций сделались на бирже и в печати, в особенности в берлинской биржевой газете, особенно усердны и резко бросались в глаза. Наконец правление нашло необходимым заманить публику чем-нибудь посущественнее простых реклам и обещаний. После того как 2400 акций майнц-лудвигсгафенской железной дороги были приобретены правлением al pari, продажа 20 000 акций ассигнационного банка вместе с остальными барышами должна была доставить средства к уплате высокого дивиденда. И точно, дивиденд решено было выдать в шестнадцать процентов. Этот результат не преминул произвести благоприятное впечатление за границей и помог [213] удержать акции банка ещё некоторое время выше пари. Чтобы не дать ослабнуть спросу на эти акции и поднять премию на них ещё выше, а также чтобы обеспечить дивиденд на следующий год, решено было вышеупомянутое увеличение капитала ещё на 25 миллионов гульденов и выпуск свидетельств, дававших старым акционерам право на получение новых акций; эти свидетельства получили прозвище дармштатских «внуков» в память спекуляций Ло, которые эти операции воспроизводили в малых размерах. Свидетельства эти, дававшие право на получение акций банка третьего выпуска al pari, вскоре достигли курса в 50 гульденов; такая премия обусловливалась исключительно уверенностью в будущей доходности предприятия. Но, с другой стороны, нашлись люди, от которых не ускользнуло то обстоятельство, что бо́льшая часть значительного дивиденда 1856 г. произошла от повышения курса акций на бирже — повышения, которого нельзя же было ожидать каждый год. Эти люди не возлагали таких радужных надежд на будущую доходность дармштадтского банка, они не разделяли того мнения, что одно право на получение акций третьего выпуска al pari сто́ит от 50 до 55 гульденов; они, напротив, скорее клонились к тому убеждению, что и остальная публика вскоре одумается и перестанет давать такую цену за эти свидетельства. Взгляд этот преимущественно сложился на франкфуртской и на берлинской бирже и отразился на сделках, производившихся на срок и с уплатою одной разности. Свидетельства на получение акций третьего выпуска стали предлагаться для продажи в большом изобилии. Но, как это нередко случается в биржевых спекуляциях, игроки на понижение зарвались и продали этих свидетельств более, чем сколько у них было в руках, и даже более, чем сколько вообще их имелось в продаже. Этот факт не мог долго оставаться тайною для банкового управления и для близко стоявших к нему личностей коммерческого мира. По совету директора дармштадтского банка, господина Гесса, который впоследствии сам в этом публично сознался, образовалась котерия, которая принялась энергично скупать все имевшиеся в продаже свидетельства, а банк одновременно с этим удерживал у себя все свидетельства, ещё имевшиеся у него в руках. Спекулянты на понижение в жару боя дали завлечь себя в значительные операции по продаже à découvert и таким образом попали в расставленную им западню. Прижатые спекулянты подняли отчаянный вопль, который проник за стены биржи в публику и в печать: курс свидетельств поднялся до 120 и к дню ликвидации большей части запроданных свидетельств не было налицо и не было никакой возможности достать их. Пришлось платить тяжкие неустойки, только бы выпутаться из этих тисков, так что многие дома понесли потери в 30 000—60 000 талеров.
Невзирая на то, что прибыль банка при реализации этих свидетельств [214] составила более 400 000 талеров, всё же за 1857 год он мог выдать своим акционерам, в придачу к четырём обязательным процентам на акцию, не более 1% дивиденда. Какая у него могла быть прибыль, как скоро золотая пора ажиотажа миновала?
На общем собрании 4 мая 1858 г. было высказано мнение, что капитал банка скорее нуждается в ограничении, нежели в умножении, и сообразно с этим решено было уплатить по свидетельствам 5 июля 1858 г. пять процентов, но самое право обменять их на акции продлить на пять лет; кроме того, банк был уполномочен скупить своих собственных акций al pari или ниже пари, на сумму пять миллионов. При этом исторический интерес представляли признания членов правления Г. Мевиссена и А. Опенгейма. Оба признавали себя изобретателями свидетельств, дающих право на получение акций и «от всей души желали, чтобы эта прискорбная игра больше не повторялась». Мевиссен объявил (по отчёту франкфуртской торговой газеты) положительно, что «правление банка руководствовалось убеждением, что в высшей степени пора изъять свидетельства из обращения. После того направления, которое приняла торговля ими в прошлом году, необходимо как можно скорее положить конец существованию этих свидетельств. Мысль о выпуске их принадлежит ему, Мевиссену. Он искренно сожалеет об этом и охотно сознаётся в своей ошибке, так как практика показала несостоятельность этой системы». Сознаваться так откровенно в сделанных ошибках — дело всегда похвальное, хотя и не все ошибки бывают так прибыльны для собственного кармана.
История дармштадтских банковых спекуляций была прототипом всех спекуляций этого рода в Германии. Вначале ещё банки основывались в таких местностях, где нужды торговли этого требовали или по крайней мере оправдывали их возникновение. Так возникли банки брауншвейгский, бременский, ростокский, веймарский. Но вскоре всюду, где легковерие и алчность публики отдавались с завязанными глазами во власть спекулянтов, перестали обращать внимание на необходимость и полезность предприятия и думали только о возможности извлечь из него хорошую премию на бирже.
В 1856 г., по заключении парижского мира, эти спекуляции дошли до своего апогея. Наиболее крупным событием в ряду их было основание венского кредитного банка, в пользу возможной доходности которого, а также полезности для страны, говорили два обстоятельства: с одной стороны, банк пользовался монополией во всей Австрии и, следовательно, прибыльность его не могла пострадать от конкуренции других учреждений, с другой стороны, он обогащал страну приливом нового капитала, так как бо́льшая часть его акций, представлявших капитал в 60 миллионов гульденов, была помещена за границей. Самое учреждение было поставлено на гораздо более прочных основаниях, нежели парижский Crédit mobilier, так как ему было [215] разрешено выпускать лишь процентные обязательства в размерах, соответствующих размерам взнесённого акционерами капитала; простирать свои операции за пределы Австрии ему было запрещено. Учреждение это между всеми своими собратьями держалось ещё наиболее солидно, хотя оно и завязало бо́льшую часть своих капиталов на поддержку возникавшим австрийским железным дорогам и выпуталось из этого затруднения лишь благодаря лотерейному займу в 40 миллионов гульденов, который был сделан в пользу западной железной дороги.
При подписке на акции всех ассигнационных банков и кредитных учреждений, которые возникали в то время как грибы, в особенности же при подписке на акции австрийского банка, повторялись все те сцены, свидетельницею которых была некогда улица Кенкампуа. Во Франкфурте, где право подписки на акции франкфуртского банка было предоставлено лишь гражданам, пользовавшимся правом голоса, подписывались все те, которые не боялись пробыть несколько часов среди страшнейшей давки, рискуя быть побитыми; при этом многие не имели ни намерения, ни даже средств действительно оплатить акции. Между рабочими, пользовавшимися правом голоса, спекулянты набирали самых здоровенных малых, способных протискаться в толпе, и посылали их подписываться на акции. Простые обыватели и младшие сыновья, которые пользовались правом приписаться в граждане за смертью старших братьев, — всё это спешило принести присягу, требовавшуюся для получения прав гражданства, чтобы только иметь возможность подписываться на акции. Народное остроумие окрестило этих господ прозвищем «банковых граждан». Но всего страшнее была давка при подписке на акции венского банка. Старые и молодые, знатные господа и простонародье простаивали целые ночи густыми толпами перед дверями бюро; когда приближался час открытия бюро и толпа прибывала всё больше и больше, те, которые стояли впереди, подвергались опасности быть задавленными. Подобные же сцены происходили при подписке на акции мейнингского, кобургского, лейпцигского, дессауского, герского, ганноверского и бюкебургского банков. Блаженны были те учредители, которые успевали вовремя заручиться концессией. Когда период опьянения прошёл, подписчики внезапно исчезли и иные кредитные учреждения и ассигнационные банки, невзирая на полученные концессии, так и не могли состояться, как, например, Висбаденский и Арользенский банки. Зато в разгар опьянения многие желающие не могли дорваться до акций, и сами подписчики подписывались на бо́льшие суммы, чем те, которые они действительно имели намерение оставить за собою. О содержании устава, о цели предприятия, о действительных ручательствах его доходности никто и не думал. Каждая неделя приносила в то время известие об основании какого-нибудь нового банка или кредитного учреждения, и при этом успело образоваться то, что «Die [216] Grenzboten» очень метко прозвала «постоянною гвардией». То была клика господ, имена которых неизменно фигурировали в программе почти каждого возникающего предприятия, которые избирались разом в целую дюжину правлений и знакомые физиономии которых непременно появлялись при каждой вновь открывающейся подписке на акции. Они производили предварительную рекогносцировку и затем, смотря по положению дел, подписывались на суммы в десять или во сто раз превышавшие то количество акций, которое они желали иметь. При основании одного только ганноверского банка подписка достигла суммы в 1100 миллионов талеров, которые ещё вдобавок долженствовали быть обеспечены представлением ценных бумаг. В общей же сложности подписки на акционерные предприятия, возникавшие в то время, представляли фиктивный капитал, далеко превосходивший сумму действительно имевшихся в наличности средств. Вначале эти не соответствующие действительности подписки происходили лишь случайно, вследствие того что многие возлагали большие надежды на будущность данного промышленного предприятия. Но вскоре, так как тут всё дело было в прибыли от повышения курсов, манёвр этот сделался намеренным и систематичным. Подписка на большее количество акций, чем то которое действительно имелось в виду оплатить, вошла в правило и правило это при каждом новом предприятии применялось всё шире и шире. Никто не хотел остаться позади других при предстоявшем разверстании акций и таким образом подписки достигали баснословных сумм. При этом спекулянты руководились ещё другою заднею мыслью. Чем крупнее была цифра подписки на акции данного предприятия, тем благоприятнее казалось мнение о доходности предприятия, тем выше поднимались курсы акций и тем большие барыши могли нажить первые подписчики перепродажею акций во вторые руки. Сбыв свои акции, «постоянная гвардия» предоставляла предприятие акционерам, пожелав им всяческого благополучия, и пока акционеры ведались как знали с предприятием, оставшимся у них на руках, «гвардия», обезопасив себя от всяких убытков, переносила своё внимание на новые спекуляции. Затевавшиеся предприятия были до такой степени лишены всякого внутреннего смысла, что образовавшееся, например, в Гамбурге кредитное учреждение, подписка на которое во сто раз превысила основной его капитал, определённый уставом, отложило на неопределённое время открытие своих операций под тем предлогом, что не нашлось директора для управления банком, — вернее же потому, что и управлять-то было нечем. Одно берлинское командитное общество закрылось за недостатком дел, которыми оно могло бы заниматься. Молдавский банк прекратил платежи после того, как все его капиталы были ухлопаны в разорённые поместья местных дворян, а дессауское кредитное учреждение, которое сулило за 1857 г. семнадцать процентов дивиденда, заключило баланс [217] этого года дефицитом в 1,25 миллиона талеров, испортив себе желудок молдавскими акциями и тому подобною неудобопереваримою пищею.
В числе обстоятельств, разжигавших ещё более эту банковую горячку, необходимо упомянуть ещё два: чрезмерную осторожность Пруссии в выпуске государственных бумажных денег — осторожность, которая хотя и была похвальна сама по себе, но заходила слишком далеко, и слишком тесные пределы, которые были поставлены развитию банкового дела в самой Пруссии её нормальным банковым уставом (Normativ-Bedingungen)[7]. Пользуясь этими двумя обстоятельствами, выпуск бумажных денег в соседних небольших государствах и принял такие размеры, что очевидно было, что он рассчитан на обращение в Пруссии; и хотя прусское правительство нашлось вынужденным запретить обращение внутри страны иностранных бумажных денег достоинством ниже десяти талеров, мера эта ни к чему не повела, так в соседних мелких государствах возникло множество ассигнационных банков, которые выпускали в обращение билеты в десять талеров и выше. Правда, одновременно с этим в сказанных государствах было значительно умножено количество и государственных ассигнаций в десять талеров и выше, тем не менее большое количество бумажных денег проникло в Пруссию — верный знак, что ещё большее увеличение количества бумажных денег в обращении было возможно, если не составляло положительной потребности.
[218] Между тем прусское правительство снова стало тревожиться опасением, что умножение бумажных денег превзойдёт существующую на них потребность, спекуляция начнёт свои манёвры, цены на товары поднимутся, рабочие классы будут поставлены колебанием цен в тяжкое положение и даже, быть может, пострадает прусский банк, в котором правительство имеет паи и из которого оно в 1857 г. извлекло 1 800 000 талеров прибыли. Выше мы уже заметили, что вообще банк в силу самой сущности вещей не волен умножать количество выпускаемых им билетов по произволу и должен, так же как и всякое другое коммерческое предприятие, обзавестись прежде всего своей публикой потребителей, которая и ограничивает сферу его деятельности; распространить выпуск билетов за пределы существующей на них потребности и удержать положение дел в таком виде на более продолжительное время — не во власти ассигнационного банка, так как излишек билетов тотчас же вернётся в его кассу с требованием уплаты по ним звонкою монетою. Справедливость этого воззрения подтвердилась на фактах во время последнего кризиса. Тем не менее можно допустить, что Пруссия стояла в исключительном положении. В качестве члена таможенного союза она находится в самых оживлённых торговых сношениях с остальными частями Германии; при этом римессы наличными деньгами приходят в большем количестве из южногерманских государств в Пруссию, чем обратно, и это обстоятельство навязывает Пруссии большее количество иностранных бумажных денег, чем то могло бы быть при обыкновенных обстоятельствах. Нельзя также отрицать, что уставы некоторых из новообразовавшихся банков предоставляли им уже слишком неопределённый и широкий круг деятельности. От прусского правительства не могло ускользнуть, что возникновение этих банков было вызвано не столько потребностями торговли, сколько расчётами на ажиотаж; особенно опасными должны были казаться те учреждения, которые соединяли в себе функции ассигнационного банка и Crédit-Mobilier, каковы были, например, мейнигский, люксембургский и бюкебургский банки. Вполне понятны также те опасения, которые возбудил в прусском правительстве, а позднее и в баварском и в саксонском правительствах, южно-германский банк, который по имени только представлял нечто отдельное от дармштадтского кредитного учреждения. Южно-германский банк, кроме обыкновенных операций, свойственных ассигнационному банку, как то: дисконтирования векселей, открытия текущих счетов, приёма вкладов и выдачи ссуд под залог товаров, не подвергающихся порче, — имеет ещё право заниматься покупкою и продажею биржевых фондов стоимостью до пяти миллионов. Он может, не испрашивая согласия общего собрания акционеров, с разрешения великогерцогского правительства увеличить свой основной капитал до сорока миллионов гульденов [219] лишь за пределами этой суммы требуется согласие акционеров. Банк пользуется правом выпускать свои билеты в размерах, представляющих двойную сумму акционерного капитала; другими словами, может довести выпуск билетов, не испрашивая согласия общего собрания, до 80 миллионов гульденов. Банку также разрешается помечать свои билеты стоимостью не ниже 17 гульденов 30 крейцеров южногерманскою, прусскою, австрийскою и французскою монетною нормою. Так как дармштадтское кредитное учреждение не может с прибылью помещать свой громадный капитал в ближайших к нему местностях и вынуждено было открывать свои агентуры в различных странах, то, по-видимому, это широкое полномочие относительно выпуска билетов имело целью навязать билеты банка через посредство агентур и отдалённым странам. Одно обстоятельство особенно подтверждало это подозрение в глазах прусского правительства, а именно: кредитным обществом было куплено одно горнозаводское предприятие в Вестфалии со специальным уговором, что цена покупки может быть уплачена билетами южногерманского банка. Если мы вспомним, как часто продавец при наличности других условий, представляющихся ему подходящими, подчиняется одному какому-нибудь стеснительному условию, то мы должны будем признать, что опасения прусского правительства не были лишены основания. Все эти соображения побудили сказанное правительство вовсе воспретить обращение иностранных бумажных денег; этому примеру последовала и Бавария, по-видимому, главным образом ввиду поползновений дармштадтского банка; наконец и саксонское правительство постановило, что впредь в пределы королевства будут допускаемы билеты лишь тех банков, которые учредят в Лейпциге кассу для уплаты по этим билетам; под условие это подошла лишь часть тех банков, до которых оно касалось. Одновременно с этим Пруссия увеличила капитал прусского банка; решено было выкупить часть свидетельств государственного казначейства, выпущенных на более мелкие суммы, а взамен этого прусскому банку был предоставлен значительно больший простор в выпуске билетов, что, конечно, не преминуло усилить монополию этого банка. Возникновение частных банков тоже было облегчено, вследствие чего образовалось несколько новых провинциальных банков.
Перед общественным мнением и перед людьми компетентными правительство заявило о своей готовности повергнуть весь этот вопрос на всестороннее рассмотрение особой конференции, с целью прийти к единодушному соглашению насчёт тех принципов, которые желательно было бы установить по отношению к выпуску денежных суррогатов; такое соглашение представлялось правительству желательным дополнением к монетной конвенции 1838 г. В меморандуме, который приложен к циркуляру, разосланному всем правительствам, участвующим в таможенном союзе, высказав [220] тот принцип, что обращение денежных суррогатов, сделавшихся необходимыми при современном развитии экономической деятельности, следует удерживать в возможно тесных пределах; далее, в том же меморандуме говорится в виде указания, с которым отдельным государствам следует сообразоваться при внесении своих «предложений» в конференцию: «Выпуск банковых билетов следует допускать лишь тогда, когда он соответствует торговым или ремесленным потребностям той местности, где он возникает и поскольку он не идёт за пределы этой потребности. Затем, необходимо заметить, что ввиду существования в Пруссии национального банка из ожидающихся предложений не могут быть приняты такие, которые представлялись бы более применимыми к государствам, не имеющим подобного учреждения. Что касается тех денежных суррогатов, появление которых обусловлено потребностями государственных финансов, то относительно вопросов, сопряжённых с их выпуском, едва ли конференция в состоянии будет прийти к какой-нибудь общей принципиальной точке отправления, пока не будут установлены основные принципы, долженствующие заведовать выпуском банковых билетов. Относительно той системы, которой придерживается Пруссия при выпуске государственных бумажных денег, вероятно, будет дозволено предположить эту систему общеизвестною. Наконец, что касается выпуска денежных суррогатов в пользу частных коммерческих предприятий или в интересе муниципалитетов, то в Пруссии до сих пор таковой выпуск нигде не разрешался. Насколько известно, он и в других странах выпускался лишь в исключительных случаях, а потому должно полагать, что предложение отвергнуть таковой выпуск в принципе как несогласимый с правильным денежным обращением не встретит особенно резких возражений в конференции».
В заключение меморандум объявляет делом само собою разумеющимся, что «запрещения, бывшие необходимыми вследствие чрезмерного умножения денежных суррогатов, не имевшего никакого основания в потребностях торговли и грозившего подорвать денежную валюту в стране, — что такие запрещения утратят силу, как скоро удастся предотвратить эту опасность посредством соглашения о выпуске таковых суррогатов».
Конференция должна была собраться в ноябре 1857 г. Но так как Бавария и многие другие государства требовали привлечения к этой конференции и Австрии, Пруссия же этого участия не желала и указывала на тот факт, что австрийский национальный банк всё ещё не возобновлял своих платежей звонкою монетою, то конференция не состоялась вовсе, и запрещение банковых билетов, за отсутствием какого бы то ни было соглашения о регулировании ассигнационно-банкового дела в Германии, вступило в силу 1 января 1858 года.
[221] Но и сами банки, которым это запрещение грозило наибольшею опасностью, хотя они и устояли против этой опасности и против кризиса лучше, чем можно было ожидать, вероятно, потому, что ещё не успели приобрести себе обширный круг деятельности и всадить в предприятия весь свой капитал, — даже сами эти банки, говорим мы, почувствовали необходимость согласиться относительно каких-нибудь общих принципов своей деятельности и составили по этому поводу сообща докладную записку, которую предполагалось представить конференции. В конце 1857 г. собрались представители девяти банков: частного банка в Готе, банка ландграфства Гессенского, международного люксембургского банка, среднегерманского кредитного банка в Мейнингене, нижнесаксонского банка в Бюкебурге, ростокского банка, южногерманского банка, тюрингенского банка в Зондерсгаузене. На этом съезде, происходившем во Франкфурте на Майне, представители банков выработали следующие резолюции.
I. Присутствующие на съезде держатся того мнения, что относительно выпуска билетов необходимо установить нижеследующие принципы: 1) Общая сумма банковых билетов никогда не должна превосходить сумму уплаченного в данный момент акционерного капитала. 2) В обеспечение банковых билетов во всякое время должен находиться налицо металлический запас в отчеканенной монете или в слитках, равный одной трети обращающихся билетов, и запас векселей, равный остальным двум третям. Срок этих векселей ни в каком случае не должен превышать трёх месяцев, и они должны быть снабжены по крайней мере тремя надёжными подписями. 3) Срочные обязательства банков должны быть обеспечены тем же способом, как и векселя. 4) Для капитала, специально предназначенного в обеспечение билетов (выкупного фонда) учреждается особое управление и особая бухгалтерия; капитал этот должен храниться под замком особо от прочих сумм. 5) По меньшей мере каждый месяц должен публиковаться отчёт о состоянии дел банка по схеме, общей всем сказанным учреждениям. 6) К правительствам всех государств, где находятся банки, должно обратиться с ходатайством о признании перед законом всего имущества банков ответственным за банковые билеты, преимущественно перед всеми прочими обязательствами сказанных учреждений.
II. Присутствующие на съезде признают уместным, чтобы банки, намеревающиеся вступить в более близкие отношения друг с другом, согласились между собою относительно взаимного контроля за соблюдением вышеизложенных постановлений о выпуске билетов и о выкупном фонде. Этот взаимный контроль должен производиться двумя банками, которые назначаются с этою целью и которые не только имеют право, но и обязаны применять к делу вверенное им полномочие. Два контролирующие банка [222] назначаются ежегодно жребием, но при том так, чтобы ни один банк не исправлял эту должность два года кряду. Что касается лиц, долженствующих заведовать этим делом, то таковые назначаются из среды самих банков. Затем банкам надлежит заявить, что они признают желательным, чтобы правительства различных государств, с своей стороны, вступили между собою в соглашение относительно взаимного контроля над теми банками, билеты которых допущены или имеют быть допущенными в обращение.
III. Присутствующие на съезде считают безусловно необходимым, чтобы банки, вступающие в настоящее соглашение ввиду общих целей, принимали взаимно билеты, выпускаемые каждым из них, и немедленно приступили к требующимся для того мерам.
IV. Съезд высказывается в пользу того, чтобы банки, вступающие в настоящее соглашение, по возможности скорее учредили комитет для представительства общих их интересов. Каждый банк назначает от себя депутата в этот комитет, сам же комитет избирает из своей среды трёх лиц, образующих постоянную комиссию. Комитет решает, где должно быть местопребывание этой комиссии.
V. Комитету, который будет таким образом избран, поручается принимать все меры, какие окажутся нужными для обеспечения беспрепятственного обращения банковых билетов как во всех государствах, принадлежащих к таможенному союзу, так и в Австрийской империи».
В то же время в немецкой прессе вопрос этот обсуждался с большим жаром и подвергался основательной разработке. Дельная критика, высказанная большинством крупных органов прессы, немало способствовала выяснению всех спорных вопросов и свидетельствовала о весьма значительном прогрессе, осуществившемся в политико-экономическом понимании в короткий промежуток времени.
Выводы, к которым привело рассмотрение всех этих различных мнений и сличение опыта различных стран, заключаются в нижеследующем.
Нет такого закона, который мог бы застраховать банковое дело от всякой опасности, от всякого потрясения. Безопасность банков зависит гораздо более от внешних обстоятельств, нежели от внутренней их организации, а именно, тут играют роль такие условия, как степень образования народа, положение и промышленное развитие той местности, которая служит центром деятельности банка, и, наконец, характер управления делами банка. Наилучшие законы и уставы не могут служить гарантией. Наиболее надёжную гарантию представляет управление, состоящее из таких людей, которые не только хорошо знакомы с законами политической экономии, но и обладают рядом с теоретическим и практическим знанием банкового и торгового дела также достаточною ясностью понимания и проницательностью [223] взгляда, чтобы здраво судить о периодических изменениях, происходящих в промышленности и торговле, и предвидеть кризисы, ввиду которых надлежит заблаговременно принимать меры к ограждению банков от опасности. Люди, обладающие такою проницательностью сумеют ещё в тот период, когда промышленная горячка находится в полном разгаре, подтянуть вожжи и затем, когда настанет кризис, не только проведут сам банк благополучно через все опасности, но и подоспеют к промышленному миру на помощь как раз в тот момент, когда помощь всего нужнее; и это они сумеют сделать, как бы широки ни были границы, поставленные деятельности банка. Наоборот, люди, не понимающие дела и способные, например, смешивать, как это иногда и делают банковые дельцы, капитал с деньгами, никогда не будут в состоянии предвидеть приближение кризиса и правильно обсудить положение дел; такие люди погубят и наиболее солидно организованный банк.
Но если нет такого закона, который абсолютно обеспечивал бы прочность банкового дела, то существуют всё-таки правила, указывающие, как эта цель может быть достигнута приблизительно.
Мы старались вывести эти правила из указаний опыта и из законов науки и думаем, что в рассматриваемом нами вопросе следует ограничиться следующими положениями. Прежде всего, слияние в одном учреждении или хотя бы под одним управлением ассигнационного банка и промышленного предприятия или кредитного учреждения должно быть положительно отвергнуто. Ассигнационный банк должен всегда быть в состоянии реализовать свои средства в возможно скорейший срок, чтобы, с одной стороны, иметь под рукою звонкую монету для покрытия тех билетов, которые могут быть предъявлены в него, а с другой стороны, чтобы иметь возможность удовлетворять без замедлений своих кредиторов, имеющих на него как долгосрочные обязательства (депозиты), так и краткосрочные (текущие счета и переводные вексели). Поэтому-то такому банку отнюдь не следует пускаться в операции, которые по самому характеру своему могут быть заключены лишь по истечении более или менее длинного ряда годов. А именно таковы операции, которыми занимаются учреждения, созданные по прототипу Credit Mobilier. Банковое учреждение должно или вовсе отказаться от совмещения в своей деятельности обоих этих видов кредита, или же разделить их, предоставив каждую отрасль в заведование особого правления.
Поэтому мы можем также только примкнуть к мнению банковых делегатов, требовавших, «чтобы для капитала, специально предназначенного для обеспечения билетов (выкупного фонда), было учреждено особое управление и особая бухгалтерия, а также чтобы капитал этот хранился особо от прочих сумм».
[224] С депозитами и вкладами на текущий счёт следует обращаться чрезвычайно осмотрительно, так как опрометчивое распоряжение вкладами может не менее выпуска билетов сделаться для банка источником опасности. По самой сущности этого дела, владельцы вкладов желают быстрого обратного получения своих денег, как скоро им представляется в них надобность, между тем как банк, для того чтобы иметь возможность платить проценты по вкладам и самому получать при этом выгоду, должен отдавать их в ссуду на определённые сроки. Так как вклады иногда подлежат возвращению без предварительного уведомления о желании получить их обратно, иногда же срок, определённый для такого предварительного уведомления, бывает короче того, на который банк делает свои ссуды, то банк попадает в затруднительное положение каждый раз, как вследствие какого-нибудь события или кризиса публикою овладевает недоверие и кредиторы банка по депозитам начинают осаждать его. Поэтому благоразумие требует, чтобы банк в видах упрочения своего кредита и возможно большего ограждения себя от приливов панического недоверия держал в своём портфеле лишь такие бумаги, которые легко и быстро могут быть превращаемы в наличные деньги. Банк, который, подобно кредитным учреждениям, занимается в то же время и биржевыми спекуляциями, всегда будет иметь на руках облигации и акции, которые при наступлении кризиса сильно падают в цене, трудно продаются и, в случае если банк их предлагает в слишком большом количестве, подрывают ещё более как свой собственный кредит, так и кредит того общества, которое их выпустило.
Так как при депозитных оборотах наибольшая опасность, в случае кризиса, лежит в том, что должники банка не внесут свой долг вовремя, и банк не будет в состоянии удовлетворить владельцев вкладов, когда они потребуют свои деньги обратно, то необходимо прежде всего устранить всё, способствующее усилению этой опасности. Дело в том, что банки хотя и исполняют предписание закона, требующее, чтобы одна треть суммы выпущенных ими билетов всегда имелась в банке наличными деньгами, но в этот обеспечивающий фонд засчитывают и суммы имеющихся у них вкладов и капиталов, положенных на текущий счёт; таким образом они могут умножать свой капитал далеко за пределы уплаченного акционерного капитала. Этим разрешением пользуются именно привилегированные банки. Особенно сильно пользуется им французский банк; но этот банк обеспечен от опасности своим хорошо снабжённым портфелем, который позволяет ему во всякое время освободить требующуюся часть своих средств через получение уплаты по векселям и через сокращение кредита. Многие частные банки ввели у себя тоже благоразумные ограничения с этою целью. Таков, [225] например, франкфуртский банк, обязанный впрочем своей прочностью главным образом значительности местной торговли и собственных вексельных оборотов, а также переводных операций, которые всё более и более принимают характер приёма вкладов на текущий счёт; эти-то условия служат для сказанного учреждения гораздо более надёжным оплотом от всевозможных случайностей, нежели многообразные операции, входящие в круг полномочий других банков. Во франкфуртском банке существует правило не принимать вкладов стоимостью ниже 1000 гульденов. При этом банк предоставляет себе в каждом отдельном случае право принимать или не принимать вклад по своему усмотрению, не объясняя причин отказа, в случае таковой будет признан за нужное. Но признавая уместными известные ограничения в выпуске билетов, мы должны напомнить, что в Англии попытка банкового закона 1844 г. ограничить выпуск билетов произвольно определёнными границами не удалась и пришлось два раза отменять действие закона в самый разгар кризиса 1844. Определение этой границы гораздо удобнее предоставить усмотрению самой дирекции, под её же ответственностью, так как только дирекция, заведующая всеми операциями банка, может судить, какой образ действий представляется наиболее безопасным и благоразумным ввиду изменяющихся со дня на день обстоятельств.
В одной записке, составленной депутатами банков, собиравшимися во Франкфурте в 1857 г., банковый билет приравнивается векселю. Признав правильным это сравнение, мы не можем не выразить заодно со многими газетами того времени нашего удивления, что собрание представителей банков не сформулировало предложения об открытии каждым банком кассы для уплаты по его билетам в главнейших центрах его деятельности, например, в Берлине, Лейпциге или Франкфурте на Майне или по крайней мере в одном из этих городов. Как справедливо было замечено, вексель получает ход в обращении как замена денег лишь при том условии, чтобы уплата по нему производилась аккуратно и без затруднений; мало найдётся охотников принять его вместо денег, если за уплатою по нему нужно обращаться в Бювебург, Мейнинген или Дармштадт. На том же основании банковые билеты служат хорошим орудием денежного обращения лишь тогда, когда они могут быть обмениваемы на звонкую монету на одном или на нескольких из главнейших денежных и торговых рынков. Опущение указания на необходимость учредить такие разменные кассы было большою ошибкою со стороны делегатов, сформулировавших вышеисчисленные предложения.
Итак, по нашему, если бы Берлинская конференция состоялась, или если когда-либо состоится общегерманская конференция со включением Австрии, то [226] единственные требования, которые могут быть предъявлены банкам и исполнены последними, сводятся на следующее:
I. Операции по движимому кредиту должны быть оставлены вовсе.
II. Банкам должен быть предоставлен полный простор принимать или не принимать процентные вклады и ссуды — по своему усмотрению.
III. Выпуск билетов не должен превышать размеров основного капитала, и наименьший размер достоинства отдельного билета определяется в 10 гульденов.
А потому, когда прусский меморандум 1857 выгораживает для прусского банка исключительное положение и определяет границы для выпуска билетов сообразно с цифрою населения, мы не можем признать эти предложения ни справедливыми, ни исполнимыми. Так же как прусский банк, и многие другие банки могли требовать для себя исключительного положения на том основании, что они тоже были единственными учреждениями этого рода, каждый в своей стране, и потому могли считаться до известной степени привилегированными. Определять же размеры выпуска банковых билетов по численности населения значит класть банки на Прокрустово ложе. Так, например, известно, что франкфуртский банк, находящийся в государстве, которое имеет 70 тысяч жителей, делает больше оборотов, нежели ганноверский банк, в государстве, имеющем 2 500 000 жителей.
Принимая в соображение тогдашние обстоятельства, мы должны признать, что саксонское правительство, обусловив допущение билетов иностранных банков устройством разменной кассы в торговом центре своей страны, избрало единственный практичный путь, на котором вопрос был разрешим при тогдашнем отношении германских государств к Пруссии.
Одновременно с банковым движением, и даже несколькими годами ранее разгара этого последнего, торговля и промышленность, в особенности же спекуляции предприятиями в горнозаводском деле, приняли необыкновенные размеры. Застой в делах, парализовавший всякую предприимчивость в 1848, 1849 и 1850 гг., миновал вслед за падением французской республики. Опорожнившиеся за это время магазины приходилось наполнять сызнова, а так как в то же время и на континенте отзывалось действие, произведённое в Англии привозом золота из Калифорнии и понижением дисконта, то мало-помалу промышленным миром овладела такая предпринимательская горячка, какой в Германии до этого не бывало примера, и хотя в конце концов пришлось за этот роскошный расцвет поплатиться новым застоем в делах, всё же зрелище это было так великолепно, что мы его никак забыть не можем. Пароходное сообщение по рекам, транспорт товаров по железным дорогам, машиностроительное и кораблестроительное дело, всё это проявляло чрезвычайно усиленную деятельность. Железные дороги и [227] машиностроительные фабрики, каменноугольные копи и железные заводы, прядильни и ткацкие фабрики вырастали точно из земли, особенно в промышленных округах Саксонии, Прирейнской области и Вестфалии, и высокие трубы фабрик и заводов плодились с быстротою грибов.
Между тем даже английская промышленность стала опасаться конкуренции немецких фабрикантов. Из промышленных округов Англии доносились жалобы, что дешёвые немецкие сукна вытесняют английские фабрикаты этого рода даже в самой Англии; а шеффилдские фабриканты стальных изделий подали даже министру петицию по поводу конкуренции, грозившей им со стороны немецких игольных фабрикантов.
Если внесённый акционерный капитал банков, основанных за эти годы (с 1853—1857), капитал, простиравшийся до 200 мил. тал., и должен быть рассматриваем лишь как оборотный капитал, большая часть которого после кратковременного перерыва снова возвращалась в обращение среди торговой публики, то, с другой стороны, не надо забывать, что акционерный капитал новых железных дорог простирался до 140 мил. тал.; займы под облигации, заключённые железнодорожными обществами и другими промышленными предприятиями, составляли за период последних десяти лет более 206 мил. тал. Из 50 страховых обществ с капиталом в 60 миллионов талеров и из 259 рудокопных, горнозаводских, пароходных и машиностроительных обществ, сахароваренных заводов и прядилен, представлявших в общей сложности капитал в 260 мил. тал., наибольшая половина возникла в этот же период времени. В одной Пруссии было выдано в 1856 концессий новым обществам на капитал в 150 мил. тал., а Австрия в тот же год предприняла постройку новых железных дорог на 100 миллионов.
Превращение такой громадной массы капитала, бывшего орудием денежного обращения, в неподвижный капитал, естественным образом влекло за собою настоящий переворот во всей торговле. Хотя весь свободный капитал и сгребался со всех концов земли и выманивался на удочку высоких процентов из норок, по которым он прятался, хотя производство и получило значительные облегчения в сбыте своих товаров, благодаря железнодорожным и пароходным сообщениям, устроенным ранее, и могло при помощи машин и других остроумных приспособлений разрастись до величавых размеров, хотя общая сумма национального дохода значительно возросла, — но всё же капитал, требовавшийся для всех этих предприятий, достигших в 1856—1857 г. чудовищных размеров, не мог быть доставлен доходами этого года; это было невозможно уже по той одной причине, что значительная часть рабочих классов, обычный труд которых в обыкновенное время увеличивает годовой доход нации, — каковы, например, сельские рабочие, занимающиеся земледелием, — что значительная часть этих классов, говорим мы, [228] были отвлечены от своих обычных занятий для работ по прокладыванию железных дорог, по постройке кораблей и фабричных зданий, по устройству каменноугольных копей и тому подобных предприятий, которые в отдалённом будущем обещали богатые барыши, но в настоящем и в ближайшие последующие годы не могли дать ничего.
Появившийся при этих условиях усиленный спрос на капитал довёл норму процента до такой высоты, на какой она ещё ни разу не стояла в текущем столетии. Рядом с этим нужда в рабочих по всем отраслям труда была так велика, что такому спросу на труд не бывало ещё примера на европейском континенте. Заработная плата в различных отраслях труда возросла на 25—50, во многих случаях даже на сто процентов, и даже при таком уровне заработной платы многие работодатели не могли достать нужных им работников.
Усиленное до таких размеров производство пробудило дух спекуляции и в приморских городах, в особенности в Гамбурге, главном пункте, откуда вывозились продукты Германии. Спекуляция перешла наконец в такой ряд безумий и плутен, что мы ещё в 1857 г. предвидели приближающийся кризис.
Уже в исходе 1856 г. давало себя чувствовать давление, которое крупные спекуляции оказывали на денежный рынок. По мере того как норма дисконта постоянно поднималась, и в Гамбурге под влиянием неудержимо стремившейся спекуляции достигла даже до высоты 10% — реакция начала проявляться на фондовой бирже. Меркантильная предприимчивость произведёнными ею многочисленными закупками успела значительно поднять цены на товары; она накопляла товары громадными массами и задерживала их в надежде сбыть их в конце концов с огромными барышами. Промышленная спекуляция, устраивая новые железные дороги, горные заводы и фабрики, с своей стороны, рассчитывала на значительные барыши или с капитала, вложенного в предприятие, или с премий на акции; а акционеры тем временем платили свои взносы, к которым приглашали их открывавшиеся повсюду подписки на акционерные предприятия. При этих условиях ничего более не оставалось, как вернуть на рынок фонды и бумаги прежних предприятий, чтобы продажею их выручить деньги для оплаты новых акций. Сильное предложение на бирже прежних бумажных ценностей сбило на них цену, и когда вслед за тем на биржу поступили целые массы новых бумаг, курсы мало-помалу совсем были опрокинуты.
Рука об руку с промышленной спекуляцией и с лёгкой наживой ажиотажа шло и развитие безумной роскоши и расточительности. Потребление предметов роскоши так возросло, что не было возможности исполнять все поступавшие заказы, так как самыми заманчивыми обещаниями нельзя было [229] добыть достаточное число работников. Громадные барыши, которые были нажиты спекулянтами в самое короткое время, соблазняли их бросать деньги направо и налево для удовлетворения личных своих прихотей, что главным образом выразилось в усиленном потреблении шампанского и в роскоши дамских нарядов — этих двух обычных спутниках всякого периода спекуляционных плутен. Цена шампанского поднялась в ресторанах на 25—50%, а доброкачественность его в той же пропорции ухудшилась, но, невзирая на это, было основано несколько новых фабрик пенистых вин. Жажда наслаждений заразила и другие классы, живущие не исключительно только спекуляциями, так что как раз в такое время, когда чувствовалась наибольшая нужда в капитале, люди стали проживать на личные свои потребности бо́льшую часть своих доходов, чем прежде.
Стеснённое положение денежного рынка не преминуло отозваться на главном денежном резервуаре всего мира, на лондонском денежном рынке, как в том можно наглядно убедиться из колебаний нормы дисконта в английском банке. Норма эта, стоявшая до декабря 1852 г. на 2% постепенно, хотя и с некоторыми колебаниями, повышается в последующие годы и к январю 1856 г. доходит до 6—7%. В первой половине 1857 г. она держится между 6—7%, но с октября быстро и непрерывно начинает повышаться, пока 9 декабря не доходит до 10%.
12 декабря была разрешена приостановка действия Пилевского банкового закона, и несколько недель спустя банк снова был в состоянии понизить свой дисконт, который затем стал падать с такою же быстротою, с какою перед этим повышался, и в начале 1858 г. снова дошёл до 3,5 процентов; и даже при этой низкой норме дисконта деньги в банке оставались постоянно в излишке, а в частных конторах вексели охотно дисконтировались даже за 2,25 процента.
Рука об руку с этими колебаниями нормы дисконта в Лондоне шло движение дисконта и в Гамбурге, где процент его в течение 1857 г. колебался между тремя и двенадцатью. Остальные банки и биржи тоже были вынуждены следовать более или менее изменениям лондонского денежного рынка; даже французский банк и австрийский национальный банк, которые обыкновенно охотно оказывали поддержку торговле, вынуждены были последовать примеру других.
Повышение дисконта, усиление роскоши, повышение цен на товары, падение биржевых курсов — все эти симптомы, проявлявшиеся одновременно с необычайною силою, должны бы были уже в конце 1856 и в начале 1857 года обратить внимание торгового мира на тучи, скоплявшиеся на промышленном горизонте. Следовало сделаться осмотрительнее, ограничить спекуляцию и употребить все усилия для предотвращения опасности. Но промышленный мир находился в полном ослеплении. Между тем как спекуляция на [230] товары неслась в гору на всех парах, невзирая ни на какое повышение дисконта, — на фондовой бирже раздавались жалобы против спекулянтов на понижение, за то что они своими предосудительными манёврами, направленными к тому, чтобы сбить цены на бумаги, распространяют недоверие и мешают развитию торговли. Целый поток брани извергался против них прессою; во всём оказывалась виноватою одна злополучная «контрмина», которая и сделалась вследствие этого крайне непопулярна. Не один коммерсант, поседевший в делах, объявлял, не задумываясь, на бирже враждебную партию единственною виновницею всего зла. Всего более усердствовали в том же направлении некоторые биржевые листки, отличавшиеся в своих отчётах о положении дел чисто восточною необузданностью воображения, пускавшиеся в самые невероятные догадки о причинах вялого настроения фондовой биржи и предлагавшие самые изумительные способы для излечения зла. Как уже было упомянуто выше, к концу 1856 г. простодушные люди были всего более озабочены отливом серебра, вывозимого на Восток; этому вывозу приписывали общее падение курсов на фондовой бирже и повышение дисконта. Единичные голоса, спокойно доказывавшие, что корень зла не в недостатке денег, а в недостатке капитала, которого не хватало при тех размерах, которых достигла спекуляция, — были заглушены гвалтом голосов, утверждавших противное. После всего что было изложено выше, нетрудно решить, которая из двух сторон была права.
Чтобы убедиться в ложности воззрения, видевшего в вывозе серебра причину кризиса, достаточно, и помимо вникания в истинные причины кризиса, сравнить вывоз золота и серебра на Востоке в период 1851—1857 гг. с количеством драгоценных металлов, добытых за тот же период.
Ежегодное количество добываемого золота возросло с 120 мил. гульденов, на которых оно стояло в 1848 г. до 456 мил. в 1856, а ежегодное количество серебра с 108 мил. в 1848 до 144 мил. в 1856. В тот же период весь наличный запас золота в Европе и Америке с 1848 г. по 1856 увеличился через привоз этого металла из Калифорнии и Австралии почти на 2500 мил. гульденов, а запас серебра — на 1200 мил. гульденов. Между тем, вывоз драгоценных металлов на Восток с 1851 по 1857 г., представлял всего на всего сумму в 727 239 333 гульд. Общая сумма вывоза золота и серебра из портов Англии и Средиземного моря составляет за семилетний период не более 1 538 370 000 франков, и лишь в последнем году сказанного периода этот постоянно усиливающийся вывоз дошел до 516 883 000 франков.
Нельзя отрицать факта, что вследствие усилившегося привоза золота, отношение стоимости последнего к серебру понизилось с 15,75:1 — на 15,25:1; вследствие этого во Франции, где существует двойная монетная норма, невзирая [231] на всё противодействие правительства, значительные массы серебра были вытеснены золотом. Нельзя также отрицать, что вывоз серебра принял большие размеры, чем прежде. Но всё же этот вывоз относился к общей сумме золота и серебра, подвозимого из Америки и Австралии, как 3700 к 727 миллионам, — пропорция слишком незначительная, чтобы оказать существенное влияние на торговлю.
При этом мы не должны упускать из виду, что и бумажные деньги за период с 1848 по 1856 значительно умножились в Германии. Австрийский национальный банк, чтобы выручить правительство из затруднения, увеличил в 1848—1849 г. количество своих билетов более чем на 150 мил. гульденов; в Пруссии в 1855—56 г. количество банковых билетов возросло с 23 мил. до 50 мил. талеров; в остальной Германии оно увеличилось за период 1853—1856 гг. с 13 до 30 мил. талеров, так что в 1857 г., когда размеры выпуска банковых билетов в прусском банке были расширены, а также значительное число новых банков пустили свои билеты в обращение, общая сумма бумажных денег, находящихся в обращении, представляла против 1853 излишек в 100 с лишком миллионов гульденов.
Но все эти массы денег были поглощены спекуляцией, которая жадно вбирала их в себя, точно выжатая губка. И при всём том ей ещё не хватало золота для множества затеянных ею предприятий, и процент дисконта за ссуды под векселя или залоги поднимался всё выше и выше. Когда наличный запас капитала оказался не в состоянии удовлетворить спросу, предъявляемому предприятиями, обратились к искусственному кредиту и тут начались такие злоупотребления векселями, каких до этого ещё не бывало примеров; злоупотребления эти охватили не только всю Северную Европу, но и раскинули свою сеть на все торговые центры Северной и Южной Америки.
Вскоре чрезмерное напряжение, до которого дошла спекуляция, стало всё явственнее и явственнее выражаться в падении ценности биржевых бумаг. Свидетельства консолидированного займа, которые в 1853 достигли курса al pari и которые в 1858 г. снова опустились до 98, упали до 88, курсы акций некоторых наиболее популярных европейских банковых и железнодорожных обществ представляли в двухгодичный промежуток времени крайне резкие колебания. Так, акции дармштадтского кредитного общества в мае 1856 г. стояли на 400—420, а в декабре 1857 пали до 204, акции дессауского кредитного банка в мае 1856 стоят на 115—120, а в декабре 1857 г. падают до 35; акции Credit Mobilier с 1980, на которых они стоят в мае 1856, падают в декабре 1857 г. до 590—720 и так далее и так далее.
Что касается прусского правительства, то оно с самого начала относилось с недоверием к этому усиленному промышленному движению. Но и [232] французское правительство, которое вначале само разжигало эту предпринимательскую горячку, уже в марте 1856 г. увидело приближающуюся опасность и объявило в официальном извещении, что в текущем году не будет выдавать никаких новых концессий. Это извещение вызвало спасительный страх между отчаянными смельчаками спекуляции; с этого момента во Франции начинается реакция и так как эта реакция растянулась на многие годы, приняв характер хронической болезни, то от острого кризиса Франция была избавлена.
В одной статье «Revue Contemporaine» утверждалось, что более мягкие формы, в которых кризис проявился во Франции, были обусловлены тем, что эксцессы спекуляции, благодаря умеряющему влиянию французского банка, не достигали в этой стране таких размеров, как в других государствах. Мы готовы допустить, что спекуляции в торговле с отдалёнными странами, — спекуляции, бывшие главною причиною острого кризиса в Гамбурге и в Англии вследствие сношений их с Северной Америкой, — во Франции не доходили до таких крайностей по той причине, что развитие этого рода торговли там вообще незначительно для такого государства, как Франция. Но зато французские спекуляции в железнодорожном деле и в промышленных предприятиях никак нельзя назвать незначительными, и если кризис не разразился внезапно и в острой форме, а растянулся, как было замечено выше, на более продолжительный период, то это, по всем вероятиям, следует приписать своевременной и тайной помощи, которая была оказана французским банком, вопреки его уставу и не без вмешательства правительственного влияния. Во всяком случае хотя такой исход кризиса был сопряжён с меньшими тревогами для правительства, в общих своих результатах он повлёк за собою не меньше потерь, чем кризисы в Северной Америке, Германии, Англии, Северной Германии и Скандинавских государствах. Если мы сосчитаем всю ту сумму капиталов, которая была израсходована Францией в 1854 и 1855 гг. на войну, а в 1855 и 1856 гг. на железнодорожные предприятия, на постройки в Париже, на горнозаводские предприятия и на фабрики, то мы не станем удивляться, что уже летом 1856 г. началась реакция, которой пресса и торговое сословие в конце того же года приписывали характер кризиса. Французский министр финансов, ввиду тревожного настроения публики и недоумений, господствовавших относительно причин кризиса, счёл необходимым представить императору отчёт о состоянии денежного рынка вообще и о финансовом положении Франции. В этом отчёте главною причиною кризиса выставляется усиление производства; падение курсов на биржевые бумаги объясняется тем, что умножившиеся предприятия поглотили больше капитала, чем сколько могло быть сэкономлено из годовой суммы национального дохода, между тем как одновременно с этим число бумажных ценностей умножилось. В другом отчёте министра торговли [233] Руэра, относящемся к тому же времени, мы встречаем статистические данные о железнодорожных предприятиях с указанием того капитала, который потребуется этими предприятиями в текущем году. Оказывается, что в 1855 г. общая длина открытых железных дорог представляла 890 километров. На 1856 г. было предположено увеличить её до 963 километров. Что касается расходов на железные дороги, то они в период между 1829 и 1831 гг., когда постройка железных путей представляла почти исключительно характер опыта, составляли средним числом 470 000 франков в год; сумма эта доставлялась исключительно самими обществами без всякой поддержки со стороны правительства. С 1831 по 1842 г. общества расходовали ежегодно средним числом 14 350 000 франков; кроме того, государство давало им субсидии, средний годовой размер которых простирался до 270 000 франков. С 1842 по 1847 год средняя цифра годового расхода на железные дороги возросла для обществ до 85 миллионов, а для государства — до 46,5 миллионов. С 1848 г. по декабрь 1851 г. средний годовой расход понижается для обществ до 50 миллионов, между тем как для государства он возрастает до 75 миллионов. Начиная с 1852 г., вследствие восстановившегося в торговом мире доверия, общества быстро начинают увеличивать свои расходы, так что к концу 1854 средний годовой размер последних доходит до 216 миллионов; одновременно с этим расходы государства на железные дороги уменьшаются до средней годовой цифры в 17 миллионов, так как за этот период значительные суммы были возвращены государству обществами, согласно принятым последними на себя обязательствам. В 1855 г. расходы железнодорожных обществ возросли до 458 миллионов, между тем как участие государства в этих предприятиях за эти два года, если принять в соображение обратные поступления ссуд, сделанных обществами, сводилось до 30 миллионов. Итак, до осени 1856 г. постройка французской железнодорожной сети поглотила 3080 миллионов, из которых 661 миллион приходился на долю государства, а 2419 миллионов — на долю обществ. На два последние года — 1855 и 1856 г. падает громадный расход в 919 миллионов, и этою цифрою вполне оправдывается мера предосторожности, принятая правительством и состоявшая в том, чтобы не выдавать более в течение этого года новых концессий. Для окончания сети тех железных дорог, на которые уже были выданы концессии, требовалось в ту пору 1260 миллионов франков, из которых 230 миллионов падали на государство. Что касается чистого дохода с железнодорожных предприятий, то он в 1847 г. доходил до 22 000 франков с километра, в 1848 г. он пал до 15 000 франков, в 1852 г. снова возрос до 21 000 франков, в 1853 г. дошёл до 24 600, в 1854 г. — до 26 400, а в 1856 г. — до 28 000 франков. Министр торговли оценивал [234] всю сумму новых бумажных ценностей, выпуск которых был разрешён железнодорожным обществам в 1857 г., в 214 миллионов. Актив, которым располагали общества независимо от этой суммы, субсидии правительства, взносы, которые обществам предстояло дополучить за свои акции и за выпущенные облигации, остававшиеся ещё не вполне оплаченными, увеличивали ещё в значительной степени капитал, предназначенный для железнодорожных предприятий.
Расходы на крымскую войну, на роскошные постройки в Париже и на железные дороги составляют в общей сложности такую громадную сумму, что ими одними уже достаточно объясняется реакция, наступившая в 1856 г. На первые две из вышеназванных целей в период между 1854 и 1856 гг., было израсходовано не менее 1500 миллионов свыше бюджета, и без того уже достаточно высокого; в эти же три года постройка железных дорог поглотила 1150 миллионов франков. Но ко всему этому присоединились ещё и другие весьма значительные расходы.
Спекуляционная горячка последних четырёх лет свирепствовала лишь в одном направлении — в направлении железных дорог, фабрик, торговли. Земледелие было совсем брошено. Многие землевладельцы продавали большие поместья с тем, чтобы вырученный с продажи капитал пристраивать в рискованных предприятиях. Сельское население стремилось в Париж и в большие города, туда, где производились постройки железных дорог и другие общественные работы; его соблазняли более крупные заработки и удовольствия городской жизни. Между тем как города таким образом наполнялись, сельские округа лишались хороших работников. Потребители съестных припасов умножались, а производители между тем становились всё малочисленнее; словом, одно земледелие во Франции нисколько не развивалось, но уже в течение многих лет стояло, за немногими исключениями, на одной и той же точке. Поэтому Франция производит лишь в хорошие годы среднего урожая то количество хлеба, в котором она нуждается для собственного потребления. Неурожаями предшествующих годов она была поставлена в необходимость произвести значительные закупки хлеба за границею и препроводить туда значительные суммы наличными деньгами. К этому присоединились ещё крупные расходы по австрийско-французским государственным железным дорогам, по испанским железнодорожным предприятиям и кредитным учреждениям, а также, наконец, по русским железным дорогам, акции которых, на сумму в 600 000 000 франков, хотя и продавались по всей Европе, но во Франции находили более сильный сбыт, чем в Германии и Англии. Такие колоссальные расходы, конечно, не могли покрываться излишком от ежегодного дохода страны; чтобы оплачивать новые бумаги, приходилось по необходимости сбывать старые бумажные ценности, а когда впридачу к [235] этому и новые бумаги появились в продаже на бирже, то курс акций естественным образом должен был пасть, а вместе с этим неизбежно было и падение кредита тех обществ, которым принадлежали акции. Тут дали себя почувствовать и последствия войны. Те 1500 миллионов, о которых было говорено выше, представляли безвозвратную потерю для национального богатства. Если бы они были употреблены на производительные цели, например на постройку железных дорог, то участки, которые за этот период уже могли бы быть окончены и открыты для эксплуатации, дали бы уже доходы, которые покрыли бы часть капитала, требовавшегося для дальнейших построек; но деньги эти ушли на потребности войны и на покрытие расходов, вызванных вздорожанием жизненных потребностей, а потому должны были считаться пропавшими навсегда. Теперь вышло наружу, что и во Франции ажиотаж за последние годы собрал свою дань. Депланк оценивает «скидки», сделанные во Франции главными подрядчиками при постройке железных дорог в пользу учредителей — по меньшей мере в 10% основного капитала. При общей цифре уже затраченного на постройки капитала в 3 миллиарда франков, это составит не менее 300 миллионов, доставшихся в руки учредителей; магарыч недурной, особенно если припомним, что и всех-то учредителей насчитывалось не более каких-нибудь сто человек! Так, например, ни для кого не тайна, что постройка страсбургско-базельской железной дороги, капитал которой простирается до 40 миллионов, подрядчикам обошлась лишь в 27 миллионов. Беря более старый пример, мы можем из собственного отчёта правления французской северной дороги за 1846 г. вывести следующие данные: правлением было выпущено 400 000 акций по номинальной цене в 500 франков. В январе 1846 г. акции стояли на 755 франках; в эту пору было уплачено акционерами не более 125 франков на акцию. Так как каждая акция по крайней мере один раз перешла из рук в руки (всего было констатировано до 600 000 продаж), то получится следующий счёт: если за этот период финансовые тузы продавали свои акции, — как они в действительности и делали, — то они положили себе в карман чистого барыша 90 миллионов франков (считая по 225 франков премии на акцию); и этот-то барыш они получили, затратив не более 125 франков на акцию или в общей сложности 50 миллионов, которые они, само собою разумеется, вернули при продаже, не в счёт барыша с премий. Итак, акционеры, получавшие акции во вторые руки, покупали, собственно говоря, даже не акции, с причитающимся на них дивидендом, а лишь право делать по ним дальнейшие взносы. И за это-то удовольствие они заплатили 90 миллионов франков!
Непрерывное падение курсов на фондовой бирже было очень не с руки спекулянтам, потому что оно отнимало у них средства для ажиотажа. Той [236] щедрой поддержки, которую французский банк оказывал промышленности и торговле, этим национальным паразитам было всё ещё мало. Уже осенью 1856 г. сильная партия требовала, чтобы правительство уполномочило банк приостановить платежи звонкой монетой; год спустя то же требование снова было высказано торговым сословием Орлеана и Гавра, но оба раза правительство имело благоразумие отклонить это требование. Дело в том, что для каждого, наблюдавшего начало и течение кризиса, долженствовало быть ясно, что чрезмерное умножение бумажных денег бессильно будет устранить даже две второстепенные причины кризиса: большой спрос на звонкую монету для уплат за границу — спрос, вызванный плохим сбором хлеба и шелковичных коконов, — и исчезновение денег из обращения, бывающее неизбежным спутником всякого застоя в делах. И та, и другая причины были бы лишь усилены приостановкой платежей звонкою монетою. Неоплачиваемые банковые билеты не могут служить для покрытия заграничных платежей. Количество билетов, обращавшихся внутри страны, было и без того уже довольно значительно и выпуск новых билетов, достоинством ниже ста франков, мог лишь увеличить его. Это лишь способствовало бы к ещё большему вытеснению металлических денег из страны, количество которых и без того, вследствие выпуска билетов в 200 и 100 франков в 1848 г., уменьшалось приблизительно на 150 миллионов; спекуляции и ажиотажу в то же время была бы оказана опасная поддержка.
Если паника была предотвращена, и кризис не разразился в острой форме, то это следует приписать именно твёрдости правительства в этом вопросе, а также своевременным предосторожностям и благоразумному поведению французского банка, который умел подтянуть вожжи в разгар спекуляции и умел оказать энергическую поддержку торговле, когда настала критическая минута; быть может, дело не обошлось и без тайных пособий со стороны правительства. Как бы то ни было, тяжёлые последствия этого кризиса для торговли, застой в делах и остановки работ были продолжительнее и имели более серьёзные размеры, чем в том решались сознаться официально.
В конце 1856 г. капитал, требовавшийся для окончания всех рельсовых путей, постройка которых была начата или на которые были выданы концессии в Пруссии и средних и мелких государствах Германии, простирался до 301 875 000 гульденов; и притом весь капитал этот долженствовал быть собран никак не позже 1860 г.
Для окончания проектированных главнейших железнодорожных линий в Австрии требовалось 325 миллионов южно-германских гульденов, из которых ежегодно должна была расходоваться восьмая или девятая часть.
Ввиду этих цифр и продолжавшей действовать очертя голову [237] спекуляции, Австрия благоразумно приостановила осенью 1856 г. выдачу новых концессий.
Англия тоже, с своей стороны, израсходовала на войну до 600 миллионов гульденов. Каковы бы ни были благоприятные для торговли последствия, которых можно было ожидать в будущем, в настоящем она лишь поглощала капиталы, отвлекая их от торговли, где они употреблялись производительно. Но так как, невзирая на войну, торговля беспрепятственно могла производить свои операции во всех странах света, то она через это именно во время войны чрезвычайно расширилась. К этому присоединилось ещё и то обстоятельство, что сеть железных дорог была почти уже окончена, а потому на железнодорожное дело не требовалось таких больших затрат капитала, как на континенте.
Период чрезмерных затрат на постройку железных дорог в Англии закончился 1849 годом. К 30 июня 1856 г. общая длина железнодорожных линий уже переданных эксплуатации простиралась до 8506 английских миль. Строящихся железных дорог было на 963 мили, и из этого числа до 208 миль были окончены ещё до истечения этого года. Правда, для окончания сети нужно было провести ещё на 4000—5000 миль железных дорог, на которые уже были получены концессии, но к этому времени доход уже с оконченных линий успел возрасти до 15 миллионов ф. ст. Из общей суммы основного капитала этих предприятий 43% было выпущено в облигациях и в приоритетных акциях; причём уплата процентов по этим бумагам, вследствие неблагоприятного положения денежного рынка, требовала 5,08 процента, между тем как средняя цифра процентов за семь предшествующих лет составляла не более 4,72. Собственно на акционерный капитал приходилось дивиденда 3,12%; цифра эта была совершенно тождественна с дивидендом 1855 г. и значительно превышала среднюю цифру дивиденда за предшествующие семь лет, представлявшую не более 2,59%. Зато в одном 1854 г. средний дивиденд составлял 3,39. В общей сложности в железнодорожные предприятия был вложен капитал в 308 775 894 ф. ст.; из этого числа 77 339 419 ф. ст. состояло в облигациях, 57 057 171 ф. ст. — в привилегированных акциях и 174 359 308 ф. ст. — в основных акциях. Средняя цифра затраты составляла на каждую милю 35 459 ф. ст. Из этой цифры на английские линии приходилось по 40 288 ф. ст., на шотландские — по 27 750 ф. ст., и на ирландские — по 14 808. Что касается железных дорог, построенных после того, затрата на них составила не более 9568 ф. ст. на милю.
Гораздо больших средств, чем железные дороги, требовало расширение фабричной промышленности и торговли. Добывание каменного угля и железа до сих пор в Англии не знает ещё границ. Баранья шерсть в больших [238] количествах добывается внутри страны и, кроме того, подвозится из России, Германии, Австрии и с мыса Доброй Надежды. В Австралии производство шерсти постоянно увеличивается, невзирая на внимание, которое там обращено на добывание золота. Но что касается наиболее важного продукта в производстве тканей для одежды — хлопка, — то он уже не мог быть добываем в достаточном количестве; хотя из тех четырёх миллионов тюков хлопка, которые ежегодно производятся различными странами земного шара, наибольшая часть обрабатывается в Англии, и лишь меньшая половина приходится на долю прядилен европейского континента и Америки, — всё же Англия могла бы обрабатывать его гораздо более, если бы только сырой продукт и сбыт были ей обеспечены в соответствующих размерах.
Ввоз главнейших предметов потребления в значительной степени усилился за это время, в особенности ввоз хлопка, шерсти, сахара, чаю, зернового хлеба и тому подобного. Груз товаров на кораблях, прибывших в гавани Англии в течение первых восемь месяцев 1856 г., составлял 5 130 000 тонн, между тем как в предшествующем году он составлял не более 4 408 000 тонн. Невзирая на очень значительные размеры ввоза хлеба, вывоз товаров возрастал ещё в бо́льших размерах. В тот же восьмимесячный период 1856 г. было вывезено 6 343 000 тонн, между тем как в 1855 г. было вывезено лишь 5 446 000 тонн. Стоимость вывезенных товаров представляла по конец августа 1856 г. 74 689 000 ф. ст., тогда как за тот же период в предшествующем году было вывезено товаров на 60 154 000 ф. ст.; разность в итогах всего года должна была по расчётам дать излишек приблизительно в 25 миллионов ф. ст. Как ни странно это покажется, но оба эти факта имели своим ближайшим последствием то, что спрос на капитал на рынках в Англии усилился. Дело в том, что как ввоз, так и вывоз поглощали на первое время английские капиталы. Вследствие установившегося торгового обычая, стоимость ввозимого в Англию товара представляется векселями, которые пишутся на Англию в местах производства этих товаров в момент нагрузки их на корабли. Вексели эти хотя и не подлежат немедленной оплате по прибытии товаров или в скором времени после того, тем не менее, как скоро они акцептированы, — получают совершенно тождественное значение с другими ценными бумагами и могут быть дисконтируемы в английском банке или в каком-либо другом месте. Следовательно, каждое увеличение ввоза в Англии сопровождается непосредственно затратою соответствующего количества капитала или заступающих место последнего ценных бумаг. Что же касается вывоза, то по установившемуся в Англии обычаю вывозимые из Англии товары посылались во все места земного шара в кредит, причём кредитовал либо сам фабрикант, либо купец. Лишь после кризиса 1857 г. в некоторых фабричных округах [239] решено было ограничить этот слишком широкий кредит сроком от шести до девяти месяцев. До этого кредит поглощал значительные суммы капитала, хотя купец иногда и получал часть денег вперёд от торговых агентов, служивших посредниками между фабрикантами и антиподами.
Благодаря этому широкому кредиту, ежегодный вывоз товаров из Англии возрос в десятилетний период с 60 на 120 миллионов ф. ст., причём за один только 1856 г. увеличился на 10 мил. ф. ст.
Хотя число новых акционерных обществ в Англии сравнительно с континентом было незначительно, но всё же ажиотаж и спекуляция взяли и в этом году с Англии свою дань. В ряду разных эфемерно-спекулятивных предприятий, проделки которых впоследствии доходили даже до суда, заслуживает преимущественно упоминания королевский британский банк, который обанкротился в начале 1857 г., следовательно, задолго до наступления кризиса в собственном значении этого слова, и директора́ которого, по судебном расследовании всего дела, год спустя были приговорены за обман к тюремному заключению, сроком от трёх месяцев до одного года. Следствие, производившееся весною 1857 г. в коммерческом суде по банкротствам, а затем процесс, происходивший в начале 1858 г. в уголовном суде, раскрыли страшную сеть мошеннических проделок. Ни одно из лиц, стоявших во главе дела, не вышло из этого разбирательства совсем чистым; те, которые не действовали сами непосредственно в грабеже, всё видели и всё знали и с непостижимым равнодушием оставались пассивными свидетелями происходившего у них перед глазами.
«Тот, кому случалось путешествовать по французским шоссейным дорогам, знает, с каким наводящим тоску однообразием тянутся аллеи тополей, которыми обсажены эти дороги», — так писал «Times» в то время. «Вы едете целые часы, целые дни и ничего не видите, кроме тополей, тополей и тополей, — покуда глаз хватает. То же самое впечатление испытываете вы и при этом банковом процессе. Куда ни оглянетесь, всюду вы видите мошенничество, мошенничество и опять мошенничество. Каждый из участников этого дела теперь рассказывает с самым невозмутимым благодушием, как он воровал деньги из карманов акционеров или безучастно смотрел, как их воровали другие. Они все знали, в каком положении находятся дела банка; но невзирая на это, ещё 11 августа 1856 г. от главного секретаря было разослано циркулярное предписание, приглашавшее акционеров доверять свои деньги банку и доставлять ему из среды публики более обширный круг лиц, расположенных пользоваться его услугами. Вероятно, вследствие этого приглашения одна бедная женщина, — как это недавно вышло наружу, — отнесла в банк всё своё имущество, 300 ф. ст. Не справедливо ли будет после этого доставить плутам, знавшим об этом обмане, случай [240] поразмыслить на досуге, за тюремными работами в Портленде, о том, что они наделали»?
Британский королевский банк был акционерным дисконтным банком. Но главная его деятельность сосредоточивалась на операциях по переводным векселям, которые в Лондоне очень распространены между людьми высшего и среднего сословия, — то есть он принимал вклады и открывал вкладчикам текущий счёт. Именно на этого-то рода операциях и было основано самое существование: обыкновенно считают, что банку прежде всего нужны капиталы и акционеры и что потом уже следуют директора, служащий персонал, публика потребителей и помещение со всеми подробностями своего устройства; но космогония британского королевского банка представляла как раз обратное: начался он с ничего и закончил добыванием денег.
Благородная чета, от которой этот банк вёл своё начало, состояла из некоего Джона Мензиса, шотландца, служившего прежде в статистическом бюро в Эдинбурге, и из Эдуарда Мёлленса, адвоката и члена фирмы Мёлленс и Паддизон в Бедфордской улице в Лондоне. Мысль об основании банка зародилась у этих двух господ при случайной встрече, которая произошла между ними в окрестностях биржи зимою 1847—1848 г., следовательно, как раз под конец свирепствовавшего в то время кризиса. Мензис сообщил своему собеседнику, что он носится с мыслью основать в Лондоне банк по шотландскому образцу. Мёлленс, который в деле проектов был человек опытный, нашёл это дело подходящим и попросил прислать ему на другой день план задуманного учреждения. На следующий день шотландец с своим планом в кармане отправился в адвокату. Юрист одобрил план; решено было его напечатать и немедленно начать подыскивать акционеров. Мензис был человек без состояния и затеял это дело единственно в надежде сделаться секретарём нового общества; но у него были связи с негоциантами Сити. Несколько времени спустя состоялось первое собрание; но собрание это было так малочисленно и дела на нём шли так вяло, что для учредителей стало очевидно, что на этом пути они далеко не уедут. Так как найти акционеров не удавалось, то начали с того, что принялись искать помещение для банка. Владелец одного великолепного торгового помещения, носившего название Commercial Hall и помещавшегося позади биржи, давно уже искал покупщика для этого здания и по преимуществу желал продать его какой-нибудь акционерной компании. Мёлленс сообщил ему о том, как далеко подвинулось дело основания банка, и обещал ему, что учреждение это непременно изберёт своим местопребыванием его дом. Обрадованный владелец дома обещал свою поддержку предприятию и принялся трубить о нём с своей стороны. Таким образом, мало-помалу о деле этом заговорили, и вскоре некто Роджерс, корабельный [241] агент, предложил учредителям уговорить двух или трёх богатых купцов поступить в члены правления; при этом он выговорил себе за услугу, что ему дадут 500 ф. ст., и что один из его приятелей получит место синдика при новом банке. Мёлленс, который, конечно, прочил место синдика себе, делать нечего, согласился после некоторого колебания на разделённый синдикат, утешая себя поговоркой, что полхлеба лучше, чем вовсе без хлеба; обещание уплатить 500 ф. ст. было выдано в наилучшей форме, какую только можно было приискать. Между тем, владелец здания Commercial Hall дал временно безвозмездное помещение для совещаний и для разных подготовительных занятий. В то же время нашёлся будущий делопроизводитель в лице некоего г. Эльстора, который, впрочем, остался во всей этой истории безупречным. Заручившись обещанием, что означенное место останется за ним, он пустил в ход свои весьма значительные связи. Но недоставало ещё лица, которое обладало бы приставками букв: M. P. к своему имени (M. P. — сокращённое: член парламента) — этих двух магических букв, которые в Англии служат официальным аттестатом респектабельности и доставляют своему обладателю широкий кредит. Благодаря посредничеству владельца Commercial Hall, такой господин нашёлся в лице глазговского депутата Мак-Грегора, бывшего секретаря торговой палаты. Присоединение этого достопочтенного господина к возникавшему предприятию вознаградило до некоторой степени за неудачу, понесённую в попытке привлечь некоторых влиятельных купцов, предложенной Роджерсом. Теперь дело уже настолько было в шляпе, что можно было подумать об отделке помещения, о приобретении всего нужного для делопроизводства и, по дороге, об удовлетворении ещё одной потребности — о приискании акционеров. Договорили типографщика, литографа, бумажного торговца, архитектора и слесаря, причём всем этим лицам, в числе условий договора, было вменено в обязанность подписаться на акции банка. Для большей безопасности весь этот персонал лиц, конечно, без их ведома был нанят в двойном комплекте, чтобы по возможности увеличить число людей, добивающихся доли участия в предприятии. Наконец, рискнули созвать и общее собрание акционеров в зале «London Tavern» с целью произвести смотр завербованному войску. Стол был покрыт печатными программами и извещениями, в которых значилось, что учредители намереваются немедленно обратиться к парламенту с ходатайством о концессии, чтобы показать участникам предприятия, как горячо взялись они за это дело. К сожалению, из участников никто не явился, кроме договорённых служащих и самих учредителей; между последними, вдобавок, произошла свалка, а именно: владелец здания Commercial Hall и г. Мак-Грегор осыпали друг друга самыми горькими упрёками. Предприниматели считали всё дело уже окончательно погибшим, как вдруг их [242] ободрил успех, который стяжал один из договорённых ими типографщиков, подцепив на удочку в начале 1849 г. такую крупную рыбу, как альдерман, некий г. Кеннеди. Этот успех побудил наконец и других особ, в том числе двух членов парламента, поступить в директора банка, а двух других — принять на себя звание попечителей (trusters), род почётной должности, которая не связана ни с какими обязанностями и служит лишь для того, чтобы возвысить кредит предприятия. Наконец, в феврале 1849 года правление было составлено и г. Мёлленс поспешил угостить его у себя на дому, в Бедфорд-Роу, роскошным обедом, за которым был предложен присутствующим проект предприятия. Акционеры в то время состояли, кроме вышеупомянутых поставщиков, из одного портного, который, пленившись надеждой попасть в «совет директоров королевского британского банка» и завещать, чтобы титул этот был вырезан золотыми буквами на его надгробном памятнике, подписался на значительную сумму. Проект был помечен 17 февраля 1849 г. Основной капитал общества должен был состоять из 500 000 фунтов ст., разделённых на акции, по 100 фунтов каждая.
Теперь настала пора выпустить предприятие в свет и заманить акционеров платными объявлениями в газетах. Это дело было поручено Мёлленсу, но у него не было денег. Попытка добиться напечатания объявлений в счёт будущих благ была отклонена издателями газет. Наконец один собиратель объявлений согласился на рискованную аферу и под вексель, выданный г. Мёлленсом, взял на себя помещение объявлений на условиях, которые соответствовали значительности риска. Но и после публикаций заявления о желании подписаться на акции приходили в таком скромном количестве и так часто брались назад, что предприятие снова очутилось накануне своего распадения: Мак-Грегор хотел выйти из правления, другие учредители уже вышли и персонал директоров менялся так же часто, как тени в волшебном фонаре. В одной брошюре, напечатанной со специальною целью разоблачения всей этой плутни, рассказывается, что некто, подписавшийся на сорок акций и внёсший десять процентов этой суммы, предлагал Мёлленсу 200 ф. ст., следовательно, половину внесённой суммы, если он только выхлопочет ему возвращение этих денег и освобождение от всяких дальнейших обязательств. Господин этот добился своей цели. Из избирательного округа Мак-Грегора, Глазго, на который в особенности рассчитывали, пришло всего-навсего одно заявление о подписке на три акции, да и то оказалось, что приславший заявление был обанкротившийся купец.
До сих пор публика оставалась в пределах благоразумного недоверия и осмотрительности; если бы она продолжала держать себя таким образом, [243] то этим многие семейства были бы спасены от бедствия, постигшего их вследствие утраты их вкладов.
Из Ньюкасла один «влиятельный человек» написал, что там было бы очень необходимо и желательно устройство отделения королевско-британского банка. Тотчас же в Ньюкасл был отправлен Мензис для открытия этого отделения. Чтобы сколотить деньги, необходимые для поездки, Мёлленс написал вексель, который с большим трудом удалось дисконтировать. Прибыв в Ньюкасл, Мензис узнал, что «влиятельный человек» занимался ремеслом собирания объявлений для одного местного листка, и что об отделении королевско-британского банка никто и не помышлял. Тем не менее Мензис решил попытать счастья на объявлениях, и тут, вследствие ли необычайно благоприятной случайности, или же благодаря ловкости, с которою было ведено дело, только ему удалось собрать большое число подписей. Заручившись этим подкреплением, учредители сочли себя наконец в силе приступить к устройству банка, правда, в уменьшенных против первоначального плана размерах, насчёт чего состоялось между вожаками тайное соглашение; между тем как читателю газет по-прежнему бросалась в глаза по нескольку раз в неделю цифра 500 000 ф. ст., на деле правление мало-помалу опустилось до установленного для акционерных банков законного минимума в 100 000 ф., из которых лишь половина была уплачена. Директором банка был избран Гёф Джонс Кэмерон, секретарём — Мензис, которому принадлежала первая мысль предприятия и который спас его от крушения своим удачным манёвром в Ньюкасле. В президенты был избран Мак-Грегор в уважение к прежнему посту, который он занимал в министерстве торговли. Синдиком сделался, конечно, Малленс. В ноябре 1849 г. королевско-британский банк открыл свои действия. Вскоре после того Мензис был уволен от должности и в утешение ему пообещали, что он будет поставлен во главе заграничной отрасли банка, учреждение которой, по счастью, не состоялось. Освободившаяся вакансия была занята Мёлленсон, который, таким образом, мог получать двойное жалование секретаря и синдика, не подвергаясь обоюдному контролю этих двух должностей. В одно прекрасное утро ноября 1849 г., ровно в 10 часов, с грохотом распахнулись в первый раз двери королевско-британского банка, с треском отворились, как остроумно рассказывал Бухер в «National Zeitung», железные ставни работы искусного слесаря и акционера общества. Но в 10 часов утра в ноябре бывает ещё темно в лондонском Сити, а потому потоки газового света хлынули из новеньких, с иголочки, цилиндров и заиграли, отражаясь в новых столах из красного дерева, которые своею пятифутовой шириною удерживали публику на почтительном расстоянии, — заиграли в блестящих медных ободках, в медных совках, которыми [244] приказчики брали и пересыпали золото, точно зёрна ячменя, в тонких и грубых весах, в новеньких чернильницах и в кожаных переплётах колоссальных книг. Кошельки с 1000 соверенов со звяканьем бросались на чашки весов и затем пренебрежительно бросались под стол; пачки ассигнаций перелистывались, как старые календари. Получатели, которым приказчики швыряли причитающиеся им деньги, пересчитывали их гораздо медленнее и задумчиво погружали их затем в свои карманы, оглушённые всей этой суетою и ослеплённые всеми этими сокровищами.
Капитал, на который банк открыл свои операции, сводился по вычете всех расходов на обзаведение, на 17 или 18 тысяч ф. ст. Но наибольшая часть средств банка состояла из депозитов, потому что вкладчики нашлись во множестве, и дело мало-помалу пошло хорошо. Устроили отделения банка в предместьях Лондона; в конце года объявили восхищённым акционерам повышенный дивиденд и затем пообедали в «London Tavern». Но в другое прекрасное утро сентября 1856 г., ровно в 10 часов, двери банка оказались ещё на запоре и так более и не отпирались. Повысившийся дисконт и ограничение кредита английским банком, переучётом в котором существовали многие вексельные маклера и акционерные банки, задушили королевско-британский банк. Между тем административный персонал банка успел поживиться в следующих размерах: ревизор счётных книг — на 7000 ф. ст., президент Мак-Грегор — на 14 000 ф. ст., директор Гёф Джонс Кэмерон — на 30 000 ф. ст., г. Гёмфри Броун, сделавшийся директором банка с 1 февраля 1853 г. — на 70 000 ф. ст. История этого последнего деятеля рассказана очень назидательно в «Times»: «Чтобы занять место директора, он должен был, в силу устава, владеть по крайней мере десятью акциями в 50 ф. каждая. Людям не столь высокого ума и более ограниченных средств это требование устава составило бы затруднение, но г. Броун перешагнул через него шутя. Он выдал вексель на сумму, соответствующую стоимости требуемых акций, и вексель этот и поныне не был оплачен. Затем он начал свои обороты с того, что вложил в банк 18 ф. 14 шиллингов чистыми деньгами, и на эти-то 18 ф. 14 шиллингов, по которым ему был открыт текущий счёт, он кредитовался мало-помалу на сумму 77 000 ф. Не ранее как в тот самый день, когда он внёс вышеозначенную сумму в 18 ф. 14 шиллингов, ему посчастливилось занять в банке 2000 ф. ст. под расписку. 12 марта он получил новую ссуду в 3000 ф., 2 мая ещё ссуду в 4000 ф., а 16 июня снова занял 7000 ф. 4 сентября в банке было учтённых для него векселей на сумму в 22 000 ф. ст. Спрашивается, ради чего выдавались все эти деньги г. Броуну? Кто, кроме него, имел какую-либо выгоду от этих ссуд? Было бы, конечно, ребячеством предположить, что г. Броуну, совершенно [245] постороннему человеку, стоило только постучаться в двери банка, чтобы тотчас же добиться принятия векселя в 500 ф., быть затем избранным в директора и перебрать из человеколюбия столько денег, сколько ему хотелось. Под этим фактом скрывалось гораздо более, чем мы знаем и, боимся, есть основание думать, что существующие законы будут бессильны разъяснить эту тайну. Невольно приходит на ум догадка, что тут происходил делёж добычи, хотя об этом дележе до сих пор ничего и не вышло наружу.
Если откинуть долговые обязательства вышеназванных лиц, простиравшиеся в общей сложности на 125 000 фунт. стерл. и оказавшиеся большею частью безнадёжными к получению, то актив банка состоял главным образом из копей, разработка которых производилась в убыток, и из документов, из которых каждый представлял своего рода курьёз. Один архитектор, который в компании с делопроизводителем общества, г. Кэмероном, спекулировал домами, учёл на 10 000 ф. ст. векселей своих рабочих и эти драгоценные документы хранились вместе с многочисленными варантами самых ненадёжных фирм и с акциями каждого мыльного пузыря, каждого гнилого предприятия, успевшего лопнуть уже семь лет тому назад. Один респектабельный джентльмен тоже открыл себе в банке текущий счёт, перебрал значительно лишку и был таков. Оказалось, что это слуга в гостинице «Золотого креста» и что он скрылся в Америку. На последних выборах директора правления, в угоду недовольному ропоту некоторых акционеров, избрали некоего Джемса Бэринга, выдававшего себя за родственника знаменитого, несметно богатого банкирского дома. Хотя впоследствии и оказалось что Бэринг состоит в родстве с этим домом лишь по общему праотцу Адаму, что он во время своего избрания в директора проживал в мансарде где-то около Пикадилли и что он перед этим был выпровожен из Франции за какую-то неуместную попытку исправить несправедливость к нему судьбы, — тем не менее банку грешно бы было жаловаться на автограф, который он оставил ему на память о себе в числе прочих активов, в виде расписки на 2000 ф. ст., так как обаяние его имени помогло подцепить ещё несколько высокопоставленных личностей на удочку. Пассив банка простирался до 250 000 ф. ст., потерею которых многие семейства были повергнуты в нищету. Из директоров и остальных служащих некоторые спаслись от грозившего им наказания бегством, другие же, как мы упоминали выше, были приговорены к тюремному заключению сроком от трёх до двенадцати месяцев…
Случай этот был не единственный в своём роде в Англии, но всё же в Великобритании дела отличались солидностью, в сравнении с теми спекуляциями и обманами, которые ежедневно совершались в Америке и на которые внимание публики обратилось лишь после того, как кризис успел разразиться. [246] Ещё весною 1857 г. Америка, судя по тамошним торговым известиям, была страною, которая текла мёдом и млеком. Казалось, что янки жили в каком-то Эльдорадо и располагали веки вечные наслаждаться громадными барышами, которые им долгое время удавалось без труда наживать эксцессами спекуляции и чрезмерным напряжением кредита. Они, с своею обычною кичливостью, уверяли, что события восточной войны, обрёкшие европейскую торговую деятельность на застой, способствовали развитию благосостояния в Америке и необычайно оживили все отрасли национальной деятельности. Из множества этих кичливых описаний достаточно упомянуть об одном отчёте, опубликованном в начале 1857 г. В этом отчёте утверждалось, что 1856 дал такие результаты, которым ничего подобного нельзя отыскать в прошлом. По уверению отчёта, во всём замечался громадный прогресс: разработка новых пространств земли, производительность жатв, размеры фабричной деятельности, эксплуатация минеральных богатств, ввоз и вывоз товаров, оснастка кораблей, кораблестроение, железнодорожное дело, расширение и украшение городов, — словом всё, что может способствовать обогащению большой страны, получило, по словам отчёта, такой сильный толчок к развитию, что со времени объявления независимости никто, даже из людей, способных наиболее далеко прозревать в будущее, не решился бы предсказать такую высокую степень процветания.
И точно, с первого взгляда цифры, казалось, оправдывали такой радужный взгляд. В оборотах Нью-Йоркского Clearing House (где ежедневно наступающие взаимные требования торговых фирм уравновешиваются, и лишь излишки, остающиеся по сведению этих взаимных счетов, выплачиваются деньгами) оказалось около 1855 г. увеличение на сумму в 1300 миллионов долларов, следовательно, на 30 приблизительно процентов. Ввоз и вывоз Нью-Йорка возрос в 1856 г., по сравнению с предшествующим годом, на 33%, а движение по железным дорогам — на 20—30 процентов. Государственных земель было продано не менее 17 600 000 акров, что составляет пространство, равняющееся тому, которое занимают Бельгия и Голландия вместе. Кроме того, конгрессом было уступлено железнодорожным обществам или штатам, намеревавшимся позднее провести рельсовые пути, — до 21 700 000 акров, что в общей сложности составляло 39 300 000 акров, то есть пространство, равняющееся одной трети Франции. Сельскохозяйственная и промышленная производительность шла в своём развитии так же быстро, как и другие отрасли экономической деятельности; по отчётам, результат её за 1856 г. равнялся 2600 миллионам долларов, другими словами, утроился за пятнадцатилетний период времени. Недвижимая собственность оценивалась 11 000 миллионов долларов, населения считалось 27 миллионов. Государственный долг за этот год уменьшился на 25%, то есть на 30 миллионов долларов. [247] Длина телеграфных линий превышала 50 000 английских миль. Железнодорожные линии, которые в 1855 г. составляли более 21 000 миль, возросли до 25 000 миль, стоимость постройки которых, как явствует из нижеследующей таблицы, должна быть признана самою дешёвою в мире:
| Англ. мил. | Стоим. постр. в доллар. | Стоим. постр. помильно | |
| Соединённые Штаты (1856) | 24 195 | 846 825 000 | 35 000 |
| Великобритания (1855) | 8297 | 1 487 916 420 | 179 000 |
| Франция (1856) | 4038 | 616 118 995 | 152 000 |
| Германия (1855) | 3213 | 228 000 000 | 71 000 |
| Пруссия (1855) | 1290 | 145 000 000 | 63 000 |
| Бельгия (1855) | 1005 | 98 500 000 | 30 000 |
Положение банков, за исключением некоторых западных учреждений этого рода, изображалось в самом блистательном виде. По уверению отчёта, всё более и более проявлялось стремление соблюдать банковые законы в самых тесных пределах и требовать строгих гарантий. В особенности устройство так называемых Clearing houses — в Нью-Йорке в 1853 г. и в Бостоне в 1855 г. — немало способствовало предупреждению чрезмерного выпуска бумажных денег — этого зла, которым некогда были вызваны кризисы 1837 и 1839 гг. Как наглядное доказательство справедливости этих уверений, приводилась сравнительная таблица состояния банков в конце 1855 и в конце 1856 гг.
Но, если вглядеться поближе, именно в этом с виду блистательном положении банков и лежал зародыш их погибели. Нередко приходится слышать, что широкие размеры личного кредита, который даётся американскими банками, составляют главную причину процветания этой молодой страны, так как всякий трудолюбивый и оборотливый человек получает от банков капитал, необходимый ему для ведения задуманного им дела; указывают также на то, что хотя в Америке банкротства случаются чаще, чем в других странах, но зато обанкротившемуся негоцианту хоть двенадцать раз снова открывается кредит и через это даётся ему возможность поправиться. Этот принцип был распространён и на все отправления промышленной и торговой жизни в Америке, и потому-то спекуляция в этой стране и не знает границ. В одной из предшествующих глав настоящей книги уже было упомянуто, что нью-йоркское законодательство ввело очень строгие постановления, имевшие целью предупредить чрезмерный выпуск бумажных денег. Эта мера удалась вполне: количество обращающихся билетов нью-йоркских банков редко превышает их запас звонкою монетою и часто бывает даже ниже последнего. Но зато банковая спекуляция сумела окольными путями наверстать то, чего она не могла достигать [248] выпуском билетов. Дело в том, что, собственно говоря, основной капитал банков составляет наименьшую часть тех средств, на которые они ведут свою операцию. Гораздо важнейшая часть состоит из депозитов, то есть из тех сумм, которые публика вверяет банку за проценты, причём суммы эти должны быть возвращаемы владельцу или немедленно по востребованию, или в известный срок по предъявлении требования. Так как норма процентов в северной Америке стоит выше, чем в Европе, и так как банки готовы употреблять всевозможные средства, чтобы стянуть к себе капиталы, то они платят проценты чрезмерно высокие по отношению к условиям, установленным относительно возвращения депозитов. Чтобы быть в состоянии выдавать этот процент, они должны и сами брать высокие проценты. Но так как солидные фирмы менее бывают расположены платить высокий процент, чем отчаянные спекулянты, то значительная часть кредита, даваемого банками, попадает именно в руки этих последних. В спокойные времена, когда депозитные кредиторы оставляют свои деньги в банках, всё идёт отлично; но как скоро финансовый горизонт омрачается, и в банки начинают стекаться требования о возвращении депозитов, из которых большая часть подлежит немедленному возвращению, то банки, как скоро эти требования возрастают до нескольких миллионов, оказываются в невозможности собирать розданные ими деньги с соответствующею быстротою: если ссуды эти, как оно в большинстве случаев и бывает, были розданы банками под вексели, то приходится дожидаться сроков истечения этих векселей; если же они были выданы наличными под залог бумажных ценностей, то они могут быть вытребованы лишь по прошествии установленного срока после заявления. Даже в тех случаях, когда этот срок истёк, банки нередко не имеют возможности располагать немедленно суммами, подлежащими возвращению, потому ли, что должники их колеблются, потому ли, что представленные залоги, зачастую состоящие из негодных бумаг, трудно бывает сбыть при стеснённом положении денежного рынка. Таким образом, нью-йоркские банки, именно в моменты кризиса, когда им следовало бы явиться на помощь торговому сословию, бывают вынуждены ограничивать свой кредит — и это после того, как ими же самими во времена избытка спекуляция поощрялась самым непростительным образом. Вследствие этого, чем больше оборотный капитал и чем обширнее деятельность этих банков, тем больше и опасность; банковые отчёты представляют поэтому лишь обманчивую картину действительного положения кредита, как в этом нетрудно убедиться, заглянув в отчёты нью-йоркских банков. Из этих отчётов явствует, что как раз в тот момент, когда разразился кризис 22 августа 1857 г., сумма выданных банками ссуд превышала на 12 миллионов весь капитал их, считая и металлический запас, и билеты, и депозиты, что, следовательно, [249] банки впридачу к той неосмотрительности, с которой они расточали свой кредит, ещё, по всем вероятиям, прибегали и к злоупотреблению векселями в размере вышеозначенной суммы. Между тем мы видим, что одновременно с этим отношение билетов к металлическому запасу отличалось самою строгою солидностью. Позднейшая приостановка платежей банками была вызвана отнюдь не билетами, которые непрерывно обменивались на золото, а внезапно нахлынувшею массою требований о возвращении депозитов.
Для того чтобы нью-йоркские банки могли стать на прочную ногу, по нашему мнению, необходимо положить в основание их деятельности следующие начала: во-первых, они должны сделаться осмотрительнее в деле открываемого ими кредита, чтобы, с одной стороны, не выдавать ссуд ненадёжным заёмщикам, от которых они или вовсе не могут получить своих денег обратно, или не могут получить в надлежащее время, а также, чтобы не поощрять безумия спекуляции. Во-вторых, банки должны в обеспечение тех депозитов, которые подлежат возврату без предварительного уведомления, то есть немедленно по востребовании, держать сильный резерв наличных денег; следовательно, они не должны раздавать в ссуды все депозиты, а лишь те, которые поступают к ним под условием предварительного уведомления о возврате. В-третьих, на депозиты, подлежащие немедленной оплате по предъявлении требования, банки не должны выдавать процентов, потому что именно эти обязательства, вынуждающие банки, в свою очередь, раздавать эти депозиты в ссуды, бывает главною причиною того затруднения, в которое попадают банки, как скоро в эпохи кризиса внезапно поступает масса требований о возвращении депозитов. В-четвёртых, в отношении депозитов, поступающих под условием предварительного уведомления о возврате, банки должны ввести различие в размерах процентов за депозиты, смотря по большей или меньшей продолжительности срока для такого уведомления, так чтобы, например, депозиты, для возвращения которых назначен шестимесячный срок по предварительном уведомлении, давали больший процент, чем те, для которых этот срок определён в три месяца. Только при этих условиях обороты с депозитами могут производиться на надёжных основаниях.
Нам кажется также, что гарантия, установленная нью-йоркским законодательством для билетов, не во всех обстоятельствах может достигать своей цели. Государственные бумаги, служащие обеспечением билетов, в эпохи кризиса могут быть продаваемы лишь с большими потерями, а иногда, если они слишком большими массами поступают на рынок, то они, как это особенно часто случается в Америке, и вовсе не идут с рук; таким образом, бумаги эти как раз в момент кризиса и не представляют никакой гарантии, хотя закон именно ввиду кризисов и установил это требование. Действительною гарантией может служить лишь запас наличных [250] денег. Значительным размером этого запаса нью-йоркские банки гораздо более обязаны кредитом своих билетов, нежели облигациям, оставляемым в залог государственного контролёра.
Итак, значительный запас звонкой монеты, который должен быть накопляем преимущественно во времена низкого дисконта, что в то же время служит для обуздания спекуляции, указанные выше меры предосторожности относительно депозитов, и осмотрительность при дисконтировании векселей, причём все документы, заставляющие предполагать дутую сделку, должны быть устраняемы от учёта, — также, по нашему мнению, единственные средства, которые помогут утвердить на прочных основаниях банковое дело в Америке и положить действительную узду на безумные спекуляции, свирепствующие там беспрестанно возвращающимися поветриями.
Те ограничения, которым был подвергнут выпуск билетов нью-йоркских банков, как кажется, нашли мало подражателей в других штатах; тогдашний президент Буханан, который в деле банковой политики был верным последователем генерала Джексона, в своём послании 5 декабря 1857 г. приписывает причину кризиса прямо «безумной и полной недостатков системе бумажных денег и банкового кредита, которая поощряет нацию заниматься спекуляциями и биржевой игрою». Президент Буханан, правда, имел не совсем ясное, по-видимому, понятие о деле, потому что он в своём обличении смешивал кредитные операции банков с выпуском билетов; тем не менее некоторые из его указаний имеют исторический интерес. Так, он говорит, что потрясения должны неизбежно возвращаться периодически, пока количество обращающихся бумажных денег, банковые ссуды и дисконт предоставлены в распоряжение 1400 банковых учреждений, ни перед кем не ответственных и по самому характеру своему склонных ставить интерес своих акционеров выше общего блага. Затем Буханан снова приводит те доводы, которые высказаны были его предшественниками, генералами Джексоном и Ван-Бьюреном, против чрезмерного обилия бумажных денег в обращении, а именно: что основатели конституции именно с целью обеспечить стране правильное орудие обмена запретили отдельным штатам чеканить монету и выпускать бумажные деньги; что между тем это запрещение нарушается банками, действующими в качестве частных учреждений, так как банки чрезмерным умножением своих билетов вытесняют звонкую монету из страны, повышают цены на товары и на заработную плату и через это мешают местным фабрикантам конкурировать на отечественных рынках с иностранными изделиями.
Но доводы эти в то время, о котором идёт речь, уже оказывались несостоятельными, так как в Нью-Йорке нельзя уже было пожаловаться на [251] наплыв бумажных денег в обращении, а между тем Нью-Йорк как первый торговый город союза имел решающее значение в вопросах этого ряда.
Более основательным представляется другое мнение, высказанное в послании, а именно, что банки должны держать такой запас звонкой монеты, который обеспечивал бы уплату ими своих билетов золотом или серебром во всякое время и при всевозможных обстоятельствах. Как на пример чрезмерного расширения банкового кредита, указывалось на тот факт, что банки, сравнительно с теперешними размерами их капитала, билетов и депозитов, имеют гораздо меньший запас звонкой монеты, чем тот, который имелся до открытия калифорнийских золотых россыпей. Далее, в послании указывалось на пример английского банка, в котором принято за правило держать в запасе наличными деньгами сумму, соответствующую одной трети билетов, находящихся в обращении; между тем область, на которую распространяется деятельность английского банка, гораздо обширнее, так как она охватывает всю Великобританию и отчасти европейский континент. Операции же каждого из 1400 американских банков ограничиваются незначительным пространством, и в какие-нибудь два-три дня владельцы билетов могут предъявить такие массы последних к уплате, что банк будет вынужден приостановить свои платежи в том случае, если бы он имел в запасе наличными деньгами одну треть суммы, необходимой для покрытия его ближайших обязательств. Между тем, продолжало послание, ни одному из американских банков, кроме луизианского, не вменено в обязанность его уставом соблюдать какое-нибудь определённое соотношение между запасом наличных денег, количеством обращающихся билетов и имеющихся в банке депозитов. Какие же последствия проистекают от этого? В одном отчёте о состоянии банков, представленном в департамент финансов, запас звонкой монеты во всех банках Соединённых Штатов показан за 1857 г. в 58 349 838 долларов, сумма обращающихся билетов — в 214 778 822 доллара, а количество депозитов — в 230 351 352 дол. Из этого следует заключить, что банки эти в среднем выводе имеют запаса звонкой монетой, по отношению к сумме билетов и депозитов, в пропорции гораздо меньшей, чем 1 доллар на 7. Поэтому было вполне естественно, что они при первом же толчке нашлись вынужденными приостановить свои платежи, и остаётся только удивляться, как им удалось продержаться так долго, так как требование уплаты наличными деньгами лишь одной седьмой их обязательств должно было вынудить их к приостановке платежей. Этим соотношением между наличным запасом и обязательствами банков объясняется вся их история за последние сорок лет: то была история [252] чрезмерного расширения операций, за которым по необходимости следовало разорительное ограничение этих операций.
Руководимый желанием устранить злоупотребления банкового дела, Буханан обращался к патриотизму и благоразумию отдельных штатов. Он убеждал их, если они хотят обеспечить торговле прочное основание, возвысить достоинство отдельных банковых билетов сначала до 20, а позднее — до 50 долларов и издать постановления, которыми банки обязывались бы на каждые три доллара билетов и депозитов иметь по крайней мере 1 доллар в кассе серебряною или золотою монетою, а в случае остановки платежей подвергались бы конкурсу так же, как и всякий купец. По мнению президента, если эти постановления будут строго соблюдаться и каждый банк будет еженедельно публиковать отчёты о положении своих дел, то этого будет достаточно для предупреждения остановок платежей в будущем. Президент настаивал на том, что конгресс имеет право издать общий закон о конкурсном управлении над всеми несостоятельными банками и советовал конгрессу скорее заняться составлением такого закона. Основным правилом существования каждого банка должно быть то, что каждая остановка платежей влечёт за собою прекращение существования банка. Тогда инстинкт самосохранения побудит эти учреждения исполнять свои обязанности так, чтобы не подвергать себя опасности гражданской смерти. По мнению Буханана, деятельность банков и употребление банковых билетов до такой степени срослись с привычками народа, что об уничтожении их нечего и думать. Но если бы деятельность их ограничили свойственным им кругом деятельности и предохранили их от безумных спекуляций и чрезмерной щедрости в деле ссуд и выпуска билетов, то они могли бы принести публике пользу. Таков, по словам президента, был результат, к которому привело его продолжительное и внимательное исследование вопроса; но если бы было возможно пользоваться выгодами, которые приносят хорошо организованные банки, не подвергаясь в то же время тем убыткам, которые до сих пор банки причиняли Америке, то, по мнению президента, было бы гораздо лучше совсем отнять у них право выпуска билетов и ограничить их деятельность дисконтными операциями и приёмом депозитов.
Но, независимо от всех этих обстоятельств, наиболее глубоко лежащею причиною последующего кризиса, — причиною, действовавшею издалека, было, как уже мы заметили выше, добывание золота в Калифорнии. С открытием этих золотых россыпей у американцев произошёл полнейший переворот всех экономических привычек и взглядов. Жажда скорого обогащения возросла до громадных размеров. Спекуляция, соблазняемая грудами золота, которые постоянно притекали из Америки, и торопясь их как можно скорее пустить в оборот, вскоре стала смешивать золото с [253] капиталом. Когда золота не хватило, она пускала в ход суррогат — бумажные деньги и вексели. Предпринимали постройки железных дорог в гигантских размерах, всюду разрабатывали минеральные богатства и строили фабрики. Но при этом забывали, что не золотые и не бумажные доллары кормят работников, которые исполняют земляные работы, делают рельсы и изготовляют разнообразные сырые материалы и орудия, требующиеся для исполнения всех этих предприятий; забывали, что деньги суть лишь представитель и орудие для обмена капитала, а не самый капитал; забывали, что последний состоит из продуктов, необходимых для существования, и из орудий производства, посредством которых работники, осуществляющие новое предприятие, должны быть прокармливаемы и вооружены для целей производства; забывали, наконец, что действительный запас капитала в этой реальной его форме не так велик, как можно было предполагать, судя по новосозданным денежным запасам.
Никогда антагонизм между частным и общегосударственным интересом и противоположность между частным и национальным богатством не выступали так резко, как в эту эпоху. Частные лица могут обогащаться через умножение денег, но государства — нет; частные лица могут выигрывать от рискованных спекуляций, причиняющих убытки другим, государства же нет. Вся совокупность общества может извлекать пользу лишь из реального производства, но отнюдь не из фиктивных предприятий. Но в Северной Америке частный интерес шёл впереди общегосударственного интереса, а потому спекуляция развивалась с самою необузданною силою и не знала границ. Без сомнения, было осуществлено много серьёзных и полезных предприятий, но этим спекуляция не ограничивалась; раз отведав прелестей наживы, она не знала удержу. Вскоре перестали довольствоваться настоящим и начали эсконтировать будущее. Приступили, как пишет нью-йоркский корреспондент «Allgemeine Zeitung», «к самым дерзким предприятиям. Стали прокладывать железные дороги через пустыни, где никаких торговых сношений не могло существовать; стали строить города в местностях с бесплодною почвою, заводить пароходные сообщения там, где никакой прибыли от этого нельзя было ожидать, устраивать банки, не обеспеченные наличным капиталом». Приступали к разработке минеральных богатств, не заручившись рынками для сбыта добытых произведений, строили фабрики и лишь после того, как они были выстроены, открывали, что рабочих для них негде достать, или что им не под силу выносить конкуренцию европейских продуктов. В то же время роскошь, развивавшаяся с каждым днём всё более и более, поощряла иностранных торговцев наводнять Америку своими продуктами, так что наплыв последних стал вдвое превышать действительно существовавшую на них потребность. [254] Рука об руку с этою жаждою быстрого обогащения, с этою лихорадочною поспешностью снова ставились на карту в самых безумных предприятиях нажитые богатства, шло гигантскими шагами и развращение нравов. После того как за три года перед тем один из директоров нью-гэвенской железной дороги (Шюйлер) похитил около двух миллионов, случаи этого рода хотя и не в таких громадных размерах, стали повторяться сотнями. Нью-йоркский «Times», который вообще говоря отличался большим умением замаскировывать неприятные истины, сознавался, что, в сущности, на всех американских железных дорогах, у всего железнодорожного персонала, от президента до последнего кочегара, самый грубый и наглый обман вошёл в обычай, что у каждого из служащих рядом с тою совестью, которую он берёг для частных своих дел и которая, быть может, и отличалась необыкновенною щепетильностью, выработалась ещё особая железнодорожная совесть; что никогда ещё не был построен ни один локомотив без того, чтобы фабрикант, его строивший, не сунул президенту железнодорожной компании тысячи две долларов магарычу, никогда ещё не была поставлена бочка сала для смазки вагонных колёс без того, чтобы служащее лицо, заведующее этим делом, не получило от поставщика на водку. Словом, управление этими большими финансовыми и промышленными предприятиями шло так же, как и государственное и коммунальное управление: и там, и здесь обман и воровство составляли норму. В финансовой сфере происходила война всех против всех, в которой средства пускались в ход без разбора. От всякого протеста нравственного чувства избавлялись просто тем, что перевёртывали вверх дном общепринятые начала нравственности. Никому и в голову не приходило вознегодовать, когда рассказывали, что тот или другой чиновник, кассир или какое-нибудь иное должностное лицо, пользующееся общественным доверием, наживает деньги; напротив, это во всех случаях принималось как дело вполне естественное и само собою разумеющееся; и на честность, не поддающуюся соблазнам, если таковая оказывалась, смотрели как на курьёз, частью с насмешливой улыбкой, частью с изумлением.
После кризиса, конечно, у всех раскрылись глаза и люди с ужасом очнулись от своего опьянения. Даже печать, которая своим хвастливым тоном поддерживала американское самомнение и поощряла деморализацию, принялась бичевать злоупотребления и именно в беспощадности этих обличений лежит залог поворота к лучшему.
Газета «New York Herald» (во главе которой, заметим мимоходом, стоит редактор далеко не катоновской строгости в деле нравственности) высказалась в мае 1857 г. следующим образом о своих соотечественниках: «То, что можно сказать о Нью-Йорке, применимо и ко всей стране. Обогатиться без труда — такова в настоящее время жизненная цель, к [255] которой стремится громадное большинство американцев. Роскошные дома, роскошные экипажи, роскошные одежды, таковы пружины социальной жизни. Делать миллионные обороты товарами, накупать на миллионы бумаг и эксплуатировать патенты и железнодорожные предприятия — таково главное занятие сотен тысяч людей. Поэтому, ремесленная деятельность находится всецело в руках эмигрантов. Эмигранты обжигают наши кирпичи, строят и украшают наши дома, между тем как молодая Америка предаётся безумным и нередко противозаконным делам. Револьверы носят в кармане и пускают в ход без зазрения совести. Места общественных увеселений кишат разбойниками и ворами. Дошло до того, что нельзя ночью выйти без страха из своего дома и самые возмутительные убийства как будто осмеивают карающую власть правосудия. Наши тюрьмы переполнены и кажется, почти что только от суда Линча остаётся ожидать спасения. Наши законы похожи на паутину; деньги делают всё: они подкупают людей и вербуют полицию в сообщницы преступления. Похищения и подлоги даже на государственной службе сделались явлением обычным. Общественные кассы приходится охранять самым энергичным образом, и в частные жилища безнаказанно врываются воры. Даже наши учёные и благотворительные учреждения служат грязным целям личной корысти, подкуп царит во всех органах местного управления, противозаконные избирательные бюллетени оскверняют урны во время политических выборов и подкупу открыт доступ к представителям народа. В тех случаях, когда назначается следствие, оно только напускает туману и разрешается обыкновенно ничем. Между тем как отдельные церкви увешаны золотом и серебром, сто тысяч бедных лишены храма для своих молитвенных собраний. Религия поддалась развращению наравне с политической и с социальной жизнью. Как же нам выйти из этого положения? Теория, на которой построены наши учреждения, сама по себе хороша; но нам вместе с Горацием приходится задаться вопросом: «Quid leges sine moribus sanae proficiunt»?
С этим взглядом совершенно совпадают и наблюдения, сделанные бременским консулом в Нью-Йорке. Он тоже приписывает причины кризиса безумиям той спекуляции, которая строила соперничествующие линии железных дорог на занятые деньги, выплачивала дивиденды тоже занятыми деньгами, и скупала громадные запасы хлопка, сахара, кофе и хлеба, причём производители получали от 50 до 100 процентов. Далее, тот же свидетель видит причины кризиса: в спекуляциях на государственные земли, в постройках новых городов в пустынях Запада — постройках, обходившихся страшно дорого и производившихся на занятые деньги, в сооружении громадных кораблей в кредит, в бумажных деньгах, обретавшихся во всех карманах и в страсти к роскоши и наслаждениям, развившейся на этой [256] бумажной подкладке, но более всего он винит за кризис те злоупотребления кредитом, к которым приводила эта болезненная жажда быстрого обогащения. Развитие этого болезненного стремления к наживе особенно сказывается в той склонности, которая всё более и более усиливается между природными американцами, — склонности скучиваться в больших городах, бросать для городских ремёсел земледелие, при помощи которого отцы их медленно достигали богатства или по крайней мере достатка, и предоставлять отцовское наследие эмигрантам, прибывающим из Европы. А также обвинение американских женщин в том, что они своею необузданною любовью к роскоши способствовали кризису, совсем не так нелепо, как оно может показаться с первого взгляда. Высказывавшие это обвинение только смешивали симптом с причиною; как симптом между тем страсть американских женщин к нарядам должна была возбуждать серьёзные опасения теми размерами, до которых она доходила. Это явствует из сравнения между ввозом таких предметов, которые находят себе сбыт исключительно между дамами, с такими, которые предназначаются для удовлетворения мужских прихотей. В 1856—57 г. ввоз тех и других предметов представлял следующие цифры.
| Дамские товары | Доллары | Мужские товары | Доллары | |
| Шёлковые материи | 28 699 681 | Спиртные напитки | 3 963 725 | |
| Вышитые изделия | 4 443 175 | Вина | 4 272 205 | |
| Кружева | 1 129 754 | Табак и сигары | 5 582 557 | |
| Шали | 2 246 351 | Итого | 13 818 487 | |
| Соломенные шляпы и т. п. | 2 246 928 | |||
| Перчатки | 1 559 322 | |||
| Драгоценные каменья | 503 633 | |||
| Итого | 40 828 844 | |||
Более 100 миллионов гульденов, затрачиваемые в один только год на наряды, представляют весьма почтенную сумму, в особенности если мы вспомним, что в приведённой нами таблице выставлены цены лишь оптовой продажи, и что товары эти покупщикам, приобретавшим их в розничной продаже, должны были обходиться гораздо дороже; не надо также забывать, что стоимость туалетных принадлежностей значительно увеличивается множеством предметов, не вошедших в вышеприведённую таблицу, как то: искусственные цветы, духи, французская обувь, меховые наряды, — а также, что значительные суммы, затрачивавшиеся на модные товары, которые провозились беспошлинно при себе лицами, возвращавшимися из Европы, не показаны вовсе в официальных таможенных отчётах.
[257] Если мы изо всех товаров, которые служили предметом спекуляции, остановимся на одном только сахаре, то это уже даст нам возможность судить о размерах, которых достигала необузданность спекулянтов. Ввоз сахара разных сортов простирался в 1856—57 году до 776 868 842 фунтов, стоимостью на 42 770 330 долларов. Из этого количества было вывезено 14 731 802 фунта стоимостью на 1 180 263 дол. Итак, в 1856—57 г. ввоз превосходил вывоз на 41 590 067 долларов, между тем как в 1855—1856 г. ввоз представлял излишек лишь в 13 663 017 долларов. Следовательно, за один только 1856—1857 год было истрачено на сахар двадцатью семью миллионами более, чем в предыдущий год, что объясняется, правда, не одними излишествами спекуляции, искусственно поднимавшей цены, но и полнейшим неурожаем американского тростника в 1856 г.
Чтобы дать понятие о тех разнообразных плутнях, которые проделывались перед наступлением кризиса, вышеназванный отчёт Бременского консула приводит следующий характеристичный пример. Законодательное собрание штата Канзаса, в числе прочих концессий, выданных им на банки в течение 1856—1857 гг., разрешило учреждение банка и в Лекомптоне с тем условием, чтобы губернатор предварительно удостоверился в наличности требовавшегося для этого предприятия капитала в 50 000 долларов. Лекомптонский банк был открыт летом 1857 г., но перед этим подстроили дело так, что вместо установленных 50 000 долларов было налицо только 2000 в двух мешках по 1000 дол. в каждом; чтобы обмануть губернатора, каждый из этих мешков, после того как находившиеся в нём деньги были пересчитаны и пока считали деньги в другом мешке, выбрасывался в одну дверь и вносился опять в другую, чтобы сызнова подвергался проверке.
Америка успела уже сделаться главным рынком для сбыта всех предметов роскоши, изготовлявшихся в Европе, но спекуляция переоценивала вдвое и втрое действительную потребность, существовавшую на эти предметы в Америке. Ввоз товаров в Нью-Йорк, возросший уже с 1851 по 1855 гг. на 50—60 процентов, принял в 1856 г. и в первой половине 1857 г. совсем уже ни с чем несообразные размеры. Невзирая на это, спекуляции удалось посредством задержания товаров в складах ещё поднять цены в 1857 г. средним размером на 7%, а для некоторых отдельных предметов на 20% и на 30%. Журнал «Deutsche Vierteljahrsschrift» взял на себя труд проследить в прейскуранте «Нью-Йоркской торговой газеты», начиная с декабря 1856 г., цены двадцати семи важнейших предметов торговли. Оказывается, что цены эти почти без исключения стояли по наступлении кризиса, 25 ноября 1857 г., ниже курса 14 декабря 1856 г. Большинство предметов понизилось в цене на 20—30 [258] процентов наивысшей цены, которой они достигли; некоторые пали в цене на 40—50 процентов и лишь в немногих товарах понижение ограничилось 10%. В прейскурант, из которого заимствованы эти данные, не вошли, конечно, те предметы, относительно которых производилась наиболее необузданная спекуляция, мануфактурные товары в тесном значении этого слова (как то: шёлковые материи, шерстяные ткани и тому подобное). Историю цен на эти последние предметы «Нью-Йоркская торговая газета» резюмирует (10 ноября 1857 г.) в следующих лаконических выражениях: «Аукционная продажа иностранных мануфактурных товаров, почти совершенно остановившаяся в начале прошлого месяца вследствие стеснённого положения денежного рынка, опять возобновилась; но цены всё-таки в среднем выводе на 20—30 процентов ниже, чем в начале сезона. Для купцов, занимающихся ввозом иностранных товаров, нужно считать настоящий сезон совершенно окончившимся». 25 ноября та же газета пишет: «Все товары, подверженные изменениям моды, охотно уступаются за 10—20 процентов ниже той цены, по которой были куплены».
Чрезмерное напряжение торговой деятельности сказывается также и в том, что товары забирались из Европы на громадные суммы в долг; суммы эти некоторое время покрывались отчасти отпуском хлеба во время дороговизны на хлеб, бывшей в 1856 г., частью же эти закупки производились помощью крайнего напряжения кредита. Поэтому немудрено, что когда вследствие хорошей жатвы 1857 г. оказалось невозможным с выгодою отправлять хлеб из Америки в Европу, всё здание, державшееся на ухищрениях кредита, не могло устоять и рухнуло.
Уже вначале августа 1857 года в Соединённых Штатах произошло несколько банкротств. Внимание, которое обратили на себя эти банкротства, перешло в недоверие после того, как в половине августа сделались известны новые упущения и мошеннические проделки управлений западных железных дорог, так что в августе «Нью-Йоркская торговая газета» писала: «В некоторых кругах чувствуется та душная, тяжёлая неподвижность атмосферы, которая обыкновенно предшествует буре». Неделю спустя недоверие возросло до такой степени, что деньги начали быстро исчезать из обращения и недостаток орудий обмена стал ощутительным образом отзываться на торговой и промышленной деятельности.
24 августа обанкротилось общество «Ohio Life and Trust company» — подражание французскому «Crédit mobilier»; то был депозитный и дисконтный банк с двумя миллионами капитала, и учреждение это пользовалось до сих пор репутацией самой строгой солидности; но ссуды, неосторожно сделанные им без надлежащего обеспечения железнодорожным обществам, погубили его, так что пассив его оказался доходящим до пяти миллионов. Так [259] как банк этот имел агентуру в Нью-Йорке, делавшую на тамошней фондовой бирже значительные дела, то падение его вызвало в Нью-Йорке страшную панику. Курсы бумаг стали падать с ужасающей быстротою; банки тотчас же начали ограничивать свой кредит и стягивать со всех сторон должные им суммы. Банкротство этого банка, невзирая на то, что действительно причинённые им потери составляли, как утверждают, не более 20 000 долларов, дало толчок лавине и без того уже готовой обрушиться. Но, подобно тому как снежная лавина двигается сначала медленно, переползая небольшие пространства, а затем, увеличиваясь с ужасающею быстротою в объёме, неудержимо устремляется вперёд, перескакивая через пропасти и выступы скал, увлекая с собою деревья и утёсы, пока, обрушившись в глубине долины, не погребёт под грудами снега хижины пастухов, — так и начало катастрофы, превратившей кредит двух частей света в груду развалин, отличалось такою ползучею медленностью, было так незаметно, что большинство американского торгового мира не подозревало действительных размеров зла. Так, например, «Нью-Йоркская торговая газета» в течение нескольких недель в своих отчётах приписывала причину падения курсов предосудительным манёврам партии, спекулировавшей на понижение.
Между тем банки, в особенности нью-йоркские, всё более и более ограничивали свой кредит и каждую неделю лишали торговлю значительных сумм. Вместо того чтобы выступить с своей помощью в минуту угрожающей опасности и этим ослабить силу кризиса, в чём собственно и состоит назначение банков, они действовали как раз наоборот и, сделав сначала, с своей стороны, чтобы довести спекуляцию до последних пределов, затем круто подтянули кредит и своею поспешностью в стягивании должных им сумм ускорили наступление катастрофы и усилили её размеры. В последнюю неделю августа месяца банки вернули в свои кассы до 31,5 миллионов долларов, в первую неделю сентября — до 4,5 миллионов; не столько самые эти суммы, изъятые из обращения на денежном рынке, были причиною тягостного положения, в котором очутилась торговля, сколько недоверие, усиленное этою мерою банков и побуждавшее капиталистов удерживать, собирать и прятать свои деньги. Под конец безумная паника овладела биржевыми спекулянтами, так что все потеряли головы и банкротства следовали одно за другим. Собственно купцы успели ещё некоторое время продержаться; в особенности немецкие фирмы, занимавшиеся торговлей ввозными товарами, отличились энергичным сопротивлением, которое они оказали разложению, постигавшему американский торговый мир. Но уже в половине сентября распространение недоверия сделало такие успехи, что даже солидные фирмы были вынуждены остановкою в обращении денег прекратить свои платежи. Курсы [260] железнодорожных акций и облигаций, а также банковых акций падали с стремительной быстротою; в несколько недель это падение дошло до 10%, 20%, 30% и 50%. Биржевой мир, который в критические минуты хватается за соломинку, возлагал свои надежды на получку значительной суммы денег, которая была послана из Европы с пароходом «Central America». Но гибель этого парохода ещё увеличила недоверие, так что дела вскоре окончательно стали. Паника была так велика, что гибель нескольких сот людей, потонувших вместе с деньгами во время крушения парохода, прошла почти незамеченной.
Что касается самих банков, то они введённым ограничением кредита не только не предотвратили от себя последствия кризиса, но ещё накликали беду на свою голову. Уже в конце августа дисконт повысился до 24%. По 26 сентября банками было извлечено из обращения около шестнадцати миллионов долларов, но этим они только повредили самим себе, так как недоверие к ним стало быстро возрастать, и вклады, вверяемые им, стали соответственно с этим уменьшаться. Купцы, вынужденные рассчитывать только на самих себя, некоторое время держались довольно хорошо, но когда в последней неделе сентября банки Пенсильвании и Мэриленда, а с ними вместе и многие первоклассные фирмы Филадельфии, приостановили свои платежи, то и нью-йоркский торговый мир не мог долее устоять и банкротства сделались столь же многочисленны, сколько и значительны по своим размерам. Уже к 30 сентября до ста девяти торговых домов в Балтиморе, Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии объявили себя несостоятельными на сумму от 100 000 до 3 000 000 дол. Около сорока банков могли считаться окончательно погибшими; 175 банков приостановили выдачу вверенных им депозитов и оплату своих билетов звонкою монетою; понижение бумажных ценностей на бирже дошло до 20%—25%; дисконт стал на непомерной высоте, многие фабрики были закрыты, многие тысячи рабочих лишились заработка. Недоверие было всеобщее и ещё усиливалось смутными слухами, какие всегда возникают в минуты кризиса. Таково было положение, до которого дошли дела.
Каждый день приносил весть о новых банкротствах. На фондовой бирже курсы самых надёжных бумаг пали до небывалых размеров. За понижением бумажных ценностей последовало столь же быстрое падение цен на товары. В нью-йоркских банках ещё имелся запас звонкой монеты в 13 мил. дол.; банки эти ещё продолжали с неутомимою твёрдостью держаться своей системы и уменьшили размер своих ссуд к 10 октября на 20 миллионов. Между тем настало 4 октября с своими значительными платежами, и хотя этот тяжёлый день, как утверждает «Нью-Йоркская торговая газета», прошёл благополучнее, нежели можно было ожидать, тем не менее на следующей неделе оказалось полное исчезновение доверия. [261] Дисконт достиг неслыханной высоты от 60% до 100%; вскоре он поднялся ещё выше и сделалось невозможно добыть деньги под обеспечение даже самых надёжных бумаг и ни за какие проценты. Возбуждение достигло высшей степени; приостановка платежей превратилась в настоящую эпидемию.
Тогда началась отчаянная давка у дверей банков. Даже совершенно надёжные сберегательные кассы брались приступом. 9-го и 12 декабря два нью-йоркские банка приостановили свои платежи. Тут возбуждение публики и отчаяние купцов обратилось против нью-йоркских городских банков, которые ежедневно усиливаемым ограничением своего дисконта ещё более ухудшили положение, чем то было нужно. Утром 13 октября запас звонкой монеты в банках спался до 5,5 мил. дол. Купцы сговорились между собою разом потребовать все свои вклады и устроили таким образом положительный «набег» (run) на государственные банки. Тревога и смятение были страшные. Первый приступ, по описанию корреспондента «Times», был направлен на маленькие банки по ту сторону Уолл-Стрита, кредитовавшие мелких лавочников и ремесленников. Учреждения эти, конечно, были менее сильны, чем банки, имевшие дело исключительно с торговым сословием и потому имели менее возможности противостоять натиску. «В 10 часов утра о́тперли они свои двери, а к 12 — падение их было совершившимся фактом. До 1-го часа всё было спокойно в Уолл-Стрите, настолько спокойно, насколько оно вообще могло быть в один из дней этих достопамятных трёх недель. Правда, депозиты непрерывно возвращались звонкою монетою, но ничто ещё не указывало на всеобщую панику. Вдруг, почти моментально, улица покрылась людьми и начался приступ на американский вексельный банк, наиболее слабый из категории больших банков. За несколько минут перед этим я проходил биржей, не заметив никаких признаков особенного движения. Но выглянув в окно, я видел толпу в несколько тысяч человек, двигавшуюся по улице: то были всё владельцы векселей и депозитов, выстроившиеся рядами, в боевом порядке. Со всех сторон повалил теперь народ в Уолл-Стрит. Мраморные лестницы таможни, классический портик банков, красивые места, окружающие биржу, безобразные входы последней — всё быстро покрылось любопытными зрителями. Письменные столы различных контор были оставлены, а окна — унизаны головами. От американского вексельного банка приступ перешёл на два-три другие банка, помещавшиеся в той же улице Уолл-Стрит несколько далее. Из Уолл-Стрита нападение распространилось на улицы Пайн и Нассау и на большие бродвейские банки. Вся эта процедура происходила с быстротою урагана». К вечеру 13-го числа восемнадцать банков рухнули, оставшись в долгу по вверенным им вкладам на сумму 21 мил. дол. Из остальных тридцати трёхх акционерных городских банков тридцать два приостановили свои платежи на следующее утро, 14 октября, «ввиду [262] господствующего в стране возбуждения и вследствие того факта, что многие нью-йоркские банки приостановили свою деятельность». Один только маленький «химический банк» ещё продолжал платить звонкою монетою. По закону кредиторы банков могли требовать ликвидации, но банкам удалось отклонить от себя грозившую им опасность. Публике было обещано, что дела будут производиться и впредь безостановочно, как и до сих пор, и что будут употреблены всевозможные усилия для возобновления платежей звонкою монетой. Такому исходу дела немало способствовало снисходительное отношение правительства к банкам и толкование, приданное судами закону, который они комментировали в том смысле, что банк обязан ликвидировать лишь в случае доказанного обмана или действительной несостоятельности. Примеру городских банков последовали и другие банки штатов Нью-Йорка и Новой Англии, а также три большие железнодорожные общества, наделавшие текущих долгов на огромные суммы. Вскоре во всём Северо-американском союзе, за исключением Нового Орлеана, осталось лишь несколько банков, ещё продолжавших платить звонкою монетой. В течение всей недели, следовавшей за описанным нами событием, каждый час приносил какое-нибудь новое роковое известие. В торговом мире господствовала беспримерная вялость; все дела стали, все сношения с внутренними местностями Союза прекратились и прошло много недель, прежде чем удалось доставить громадные запасы хлеба, лежавшие в западных штатах, в портовые города, чтобы оттуда препроводить их в Европу для обмена на звонкую монету. Сношения Нью-Йорка с западными земледельческими штатами были так всецело отрезаны, что нельзя было делать римессов даже на Чикаго. Это состояние абсолютной летаргии продолжалось целые восемь дней и ещё 20-го числа «Нью-Йоркская торговая газета» писала: «Торговая и промышленная деятельность всё ещё совершенно подавлена, приостановки платежей первоклассными домами продолжаются, только на них, как на события, повторяющиеся ежечасно, теперь меньше обращают внимания». До сих пор ни одна ещё немецкая фирма, занимавшаяся торговлей иностранными товарами, не останавливала своих платежей, но эти фирмы были вынуждены ограничить свой кредит; мера эта для данного момента не могла приносить никакой пользы, но принятая ранее она могла бы предотвратить много несчастий и может много предотвратить их в будущем. После того как застой торговли и падение биржевых ценностей достигли своего максимума, причём некоторые бумаги потеряли до 75%, а товары пали в цене на 10—35%, должно было, конечно, наступить постепенное улучшение дел. После того как наихудшее было пережито, страх исчез, недоверие стало мало-помалу ослабевать и доверие вернулось настолько, насколько это было нужно, чтобы сделать снова возможными торговые сношения между производителями и потребителями; [263] депозиты и запасы наличных денег в банках снова стали быстро нарастать и наконец явилась и возможность доставить запасы продуктов в гавани Атлантического океана. Тут только сделалось возможно подвести итоги всем опустошениям, которые кризис произвёл на северо-американском материке. В течение одной только недели после приостановки платежей банками в одном только Нью-Йорке обанкротилось не менее ста домов. Общее количество банкротств в Соединённых Штатах и Канаде составляло, по вычислению нью-йоркской торговой фирмы Дуглас и Ко, 5123 с суммою пассива в 299 801 000 дол. Из этого числа от 3839 фирм, представлявших в общей сложности пассив в 197 080 500 ожидали, что они уплатят сорок процентов (то есть 78 832 000) из должного ими капитала; 435 фирм возобновили свои дела и выплатили свои долги сполна, в размере 77 189 000 дол., так что общая сумма оставшихся за этими потерями простиралась до 143 780 000 дол. Кроме того, в течение двух месяцев до четырнадцати больших железнодорожных обществ, представлявших в общей сложности капитал в 189 800 000 дол. тоже приостановили свои платежи. Кризис охватил даже Калифорнию, и наплыв кредиторов в банки во время паники был сопряжён там, по-видимому, даже с ещё большими неприятностями для владельцев этих учреждений, чем то бывает обыкновенно в Европе. Так, корреспондент «Times» рассказывал, что банк Сэдера и Чёрча в Сан-Франциско был окружён в полночь многочисленною толпою и нашёлся вынужденным отпереть в 2,5 часа утра свою кассу и начать платежи. Выдача денег продолжалась до четырёх часов, когда теснившаяся публика была удовлетворена. Та же сцена повторилась на следующее утро, с 9 до 10 часов. Но тут банк был вынужден запереть свои двери. В других городских банках натиск публики был столь же силён, но все они быстро выдавали суммы, возвращение которых с них требовали, и благодаря этому Калифорнии удалось вскоре выпутаться из финансового затруднения, которым отозвался на ней нью-йоркский кризис.
Вообще Калифорния, как утверждали не без самодовольства тамошние газеты, мало пострадала от кризиса. Но этим калифорнийцы обязаны не столько своей осторожности, сколько тому обстоятельству, что торговля их состоит главным образом в вывозе своих продуктов, следовательно, они должают менее, чем им должают.
В середине декабря, когда запас звонкой монеты в нью-йоркских банках уже снова возрос более, чем до 26 миллионов, то есть вдвое превысил то количество, на котором он стоял прежде, платежи звонкою монетою снова были возобновлены. Собственно говоря, уплата звонкою монетою по билетам банков никогда не прекращалась, так как приостановка платежей имела только целью прекратить вытребование вкладов из банков. Примеру [264] нью-йоркских банков не замедлило последовать и большинство других банков союза, за исключением пенсильванских, которым была дана отсрочка до апреля 1858 г., и банков города С.-Луи, которые возобновили свои платежи лишь в половине мая 1858 г. С этого времени запас наличных денег в нью-йоркских банках постоянно возрастал и к концу 1857 г. дошёл до небывалой высоты в 34 мил. дол. Невзирая на это необычайное изобилие денег, на товарном рынке ещё долгое время господствовал полнейший застой, ввоз ограничивался лишь самыми необходимыми требованиями потребления, и даже на фондовой бирже, где свободные капиталы ещё могли найти помещение, продолжалось такое недоверие, что покупки бумаг производились лишь в незначительных размерах и курсы продолжали стоять низко.
Новые исследования показали, что существовала такая организация всяческих злоупотреблений, какой, по сознанию даже самих американских газет, в целом мире нельзя было найти ничего подобного. Безвозмездная раздача союзных земель железнодорожным обществам сделалась предметом настоящей торговли. Земли раздавались целыми миллионами акров. Чтобы получить их, необходимо было подкрепить своё ходатайство согласием того штата, в котором находился просимый участок. При этом правительства многих штатов просто подкупались и согласие их на уступку земель приобреталось за деньги. Всего больше компрометировал себя, по-видимому, в этом отношении штат Висконсин; по крайней мере из официального отчёта одного комитета, существовавшего при законодательном собрании этого штата, явствует, что правление железной дороги между Лакрассом и Милуоки подкупило правительство и почти всех членов законодательного собрания и лишь четыре депутата оказались настолько независимыми, что подали голос за закон об уступке просимых земель, не получив за это соответствующей взятки. Суммы, израсходованные с этою целью, были распределены следующим образом.
| Губернатору | 50 000 | дол. |
| Вице-губернатору | 10 000 | „ |
| Государственному контролёру (то есть министру финансов) | 10 000 | „ |
| Частному секретарю губернатора | 5000 | „ |
| Пятидесяти одному депутату по 5000 дол. каждому | 255 000 | „ |
| Восьмерым депутатам по 10 000 д. каждому | 80 000 | „ |
| Тринадцати сенаторам круглым счётом | 175 000 | „ |
| Первому секретарю законодательного собрания | 5000 | „ |
| Второму секретарю законодательного собрания | 10 000 | „ |
| Карпентеру, издателю газеты «Douglas Demokrat» | 5000 | „ |
| Шёффлеру, издателю немецкой газеты «Buchanan-Blatt» | 10 000 | „ |
| Редактору газеты «Millwaukee News» | 1000 | „ |
| Редактору газеты «Sentinel» | 10 000 | „ |
| Лицам, состоящим на службе общества, маклерам, агентам и судьям в общей сложности | 236 000 | „ |
| Итого | 872 000 | дол. |
В полуофициальном отчёте Бременского консула, который был напечатан в Бременской газете и на который мы уже имели случай ссылаться, приводятся интересные данные о потерях, понесённых имущими классами вследствие внезапного падения цен на все товары и крутой остановки торговых дел, а также о тех убытках, которые потерпело рабочее сословие благодаря закрытию многих промышленных предприятий. В этом отчёте потеря на важнейших товарах, составляющих главную массу вывозимых за границу продуктов внутренней производительности составляет 25 до 33% их цены и в общей сложности дала убыток в 77 миллионов дол. Всего пагубнее были колебания цен на хлопок и на табак, из которых первый поднялся перед кризисом на 50, а второй — на 100 процентов средней нормы, существовавшей на них обыкновенно цены. Потеря на мануфактурных товарах, кораблях и т. п. оценивалась в 30 миллионов долларов; потеря на привозных товарах, простиравшаяся до 25% их цены, составила 35 миллионов долларов; потеря на железнодорожных акциях и других бумагах оценивается в 50 миллионов долларов. Ущерб рабочих, из которых в одних только портовых городах и в фабричных округах во внутренности страны 100 000 человек взрослых остались без работы, представлял в течение первых только четырёх месяцев застоя, наступившего после кризиса, 12 миллионов долларов. По этим вычислениям, следовательно, общая сумма убытков, понесённых вследствие падения цен и остановки работ превышает 200 миллионов долларов, в то же время убыток, произошедший от тех же причин для Европы, оценивался в 300 миллионов долларов.
Так как вследствие кризиса цена хлопка пала с шестнадцати почти центов, на которых она стояла до 878 центов, явилось опасение, что почти половина юга обанкротится. Ещё в начале января 1852 г. восемь фирм, торговавших хлопком в Мобиле, пять таких же фирм в Новом Орлеане, приостановили платежи звонкою монетой, потому что им приходилось отдавать свой товар за 8,5—9 центов, между тем как им самим он обошёлся в 11—13 центов. Не ранее февраля цена на хлопок снова поднялась на 3 цента. Вследствие той же причины страшно пострадали и американские бумагопрядильные фабрики. Многие из них были вынуждены прекратить работы и ликвидировать, потому что они, в то время когда хлопок был очень [266] дорог, переработали его большее количество, чем то, какое могло найти себе сбыт на рынке. Так как для мануфактурных товаров существуют более долгие сроки кредита, чем какой принят в других отраслях торговли, то фабриканты бывали нередко вынуждены продавать готовые продукты лишь безделицею дороже того, во что обошлась им самим покупка необработанного хлопка. Этого последнего ими было потреблено в течение года, заканчивавшегося в сентябре 1857 г, до 840 000 тюков, между тем как в 1856 г. было переработано хлопка лишь 788 000 тюков, и притом за эту массу хлопка они переплатили пятьюдесятью процентами дороже, чем в предшествующем году. В Англии действовали осторожнее и в том же 1857 г. приобрели американского хлопка всего 1 428 820 тюков, между тем как в 1856 г. его было куплено 1 921 386 тюков. Итак, в тот самый период, когда Англия уменьшила потребление хлопка на 492 516 тюков, американские фабрики увеличили его на 52 000 тюков.
Особенно жестоко отозвался кризис на мастерах золотых и серебряных изделий и на сельских хозяевах. Жатва 1857 г. превосходила изобилием все жатвы предшествовавших годов; между тем как раз в это время, вследствие такого же благоприятного результата жатвы в Европе, сбыт хлеба в последнюю часть света почти совершенно прекратился, так что производитель западных штатов, надеявшийся получить по 2 доллара за меру (bushel), едва мог выручить 1 доллар за меру. Вследствие этого, как утверждают, в Америке очутилось 400 000 шефелей хлеба, сваленными в магазины, — количество, представляющее полный годовой сбор жатвы.
В одном Нью-Йорке в различных отраслях производства очутилось без работы до 30 000 работников; при этом там и здесь произошли волнения, возбудившие было серьёзные опасения, которые, однако, впоследствии не оправдались. Государственные доходы также понесли значительный ущерб.
На нравы и образ жизни населения кризис имел вообще благодетельное действие. Роскошь внезапно исчезла, и во всех классах стало заметно стремление ограничить свои расходы и соблюдать во всём строгую экономию; в стремлении этом женщины подавали добрый пример. «Бедняк, — гласит вышеназванный отчёт, — носит теперь своё платье вдвое долее, чем прежде, а богач не даёт более балов и обедов и не держат экипажей[8]. Счёт мясника издателя газеты New York Express, живущего в модной пятой аллее, уменьшился до 7 долларов в месяц, как не устаёт доводить о том до [267] сведения своих читателей газета «New York Herald». Цирюльники жалуются, что их бывшие обычные посетители теперь бреются сами, городские железные дороги, — что теперь публика гораздо более ходит пешком, портные и сапожники, — что им дают много старья для починки и мало заказывают нового. Цены на квартиры в Нью-Йорке пали средним числом на 26 процентов, и в нижних частях города великолепные помещения под торговые конторы, которые прежде ходили по 20 000 долларов в год, отдаются за 2500 и за 3000 долларов. Лишь квартиры средней руки ещё удерживаются в цене. Сбережения, сделанные, таким образом, с сентября прошлого года, если мы сравним их с соответствующим периодом 1856—1857 г., составят в пять месяцев громадную сумму в 200 000 000 дол. Едва ли существует другая страна в мире, которая была бы в состояний последовать этому примеру, так как нигде безумная роскошь не достигала таких размеров…»
Громадное падение ценностей американских бумаг, из которых уже в 1857 г., как говорят, от четырёхсот до четырёхсот восьмидесяти миллионов долларов было закреплено в руках рентьеров в Англии и Германии, возбудило в Европе немалые опасения. Но так как о торговых банкротствах, которые могли бы непосредственно отозваться в Англии, ничего не было слышно, то опасения не шли далее ближайших интересов, которых касался этот факт. Торговые отчёты газет продолжали выражать надежды на благополучный исход кризиса, но цены, всё-таки, пошатнулись и оставались в течение многих недель на одной и той же точке.
Между тем американский кризис застал Англию в положении вдвойне затруднительном. К повсеместным результатам зарвавшейся спекуляции присоединялось ещё восстание в Индии, которое, вместе с открывшимися около того же времени неприязненными действиями против Китая, нанесло сильный ущерб торговле с восточной Азией. К тому же английский банк был вынужден ссужать Ост-индской компании значительные суммы звонкою монетой. Таким образом, те удары, которые рикошетом отскочили от американского кризиса на Европу, встретили в Англии почву, благоприятную для их опустошительного действия.
Мало-помалу из Англии стали посылать в Нью-Йорк значительные суммы звонкою монетой с целью выгодно пристроить их в американских бумагах, пользуясь низким курсом последних. Это побудило директоров английского банка повысить дисконт с 5,5% на 6%. В это время запас звонкой монеты в английском банке составлял ещё 10 662 692 ф. ст. в отделении билетов и 5 190 417 ф. ст. в отделении банкирских операций. Но уже 12-го числа этого месяца цифры эти спали до 10 109 943 и до 4 594 833 ф. ст., причём в это же время Ост-индская компания заключала в банке заём на сумму в 1 миллион ф. ст. звонкою монетой. [268] Вследствие этого, а также вследствие в высшей степени тревожных известий привезённых из Нью-Йорка пароходом «Persia» 12 октября в чрезвычайном собрании директоров банка решено было повысить дисконт до 7%. Хотя биржевой отчёт Times за этот год и утверждал, что «телеграфические известия, пришедшие сегодня утром в Лондон и Америку, нисколько не хуже того, что и заранее ожидали», невзирая на то, что нью-йоркский корреспондент этой газеты не переставал уверять, что «нет никакого повода к опасениям», — всё же тревога началась; цены далее не могли удержаться и торговые отчёты за вторую неделю октября показывают понижение цен большинства товаров на 10—15%; понижение это шло, всё усиливаясь, и дошло под конец до 20—35%. Известия из Америки, полученные с почтою около этого времени, повлекли падение первой фирмы — Расса, Митчела и Ко, имевшей тесные торговые связи с Канадой. Впрочем, фирме этой нужно было только время, чтобы исполнить лежавшие на ней торговые обязательства и необходимая отсрочка была ей дана её кредиторами. Между тем ещё в последней неделе сентября носились неблагоприятные слухи о многих глазговских торговых домах, которые в общей сложности были должны значительную сумму Западному шотландскому банку; но позднейшие известия гласили, что произведённое рассмотрение их дел дало удовлетворительные результаты. Но последствия не оправдали этого уверения и 12 октября последовала приостановка платежей тремя большими фирмами и несколькими более мелкими; те и другие состояли у банка в долгу в общей сложности почти на 2 мил. ф. ст. 19-го числа было созвано новое чрезвычайное собрание директоров банка, на котором было решено возвысить дисконт до 8%. В этот день запас звонкой монеты в обоих отделениях состоял всего из 9 524 478 и 3 816 233 ф. ст. Печать всё ещё сохраняла беспечный тон. В статье «Times», посвящённой делам лондонского City, это повышение дисконта приписывалось исключительно известиям, полученным из Соединённых Штатов с пароходом Ариель, и высказывалось мнение, что это стеснённое положение рынка продлится ещё недели четыре. Статья заключалась следующими словами: «Пока, что касается собственного нашего положения, ни в одной из отраслей торговли, не имеющих дел с Америкой, нет ни малейших затруднений. Одно только обстоятельство повышения дисконта до 8% — мера, принятая на немногие недели, ввиду устранения временного зла, которое равно отразилось на всех нациях, — не может возбуждать ни малейших опасений за существование солидных фирм. Можно принять за общее правило, что в здоровом торговом организме повышение дисконта до 8% или до какой угодно высокой нормы не может вызвать паники, лишь бы мера эта не была обусловлена эксцессами зарвавшейся спекуляции в среде самой нации. Поэтому мы имеем полное основание надеяться, [269] что сегодняшнее повышение дисконта будет принято и во всей стране, как оно было принято в Лондоне, без малейшего смятения и тревоги». Вскоре должно было оказаться, насколько английская торговля, вывоз которой, как уже было упомянуто, в десять лет удвоился и дошёл до 120 мил. в год, могла считаться основанною на здоровых началах.
До 27 октября не произошло ни одного значительного банкротства. Но тут внезапно закрылся ливерпульский банк с уверением, что он через несколько дней снова будет в состоянии возобновить свои дела, но обещания этого он не сдержал. Дирекция этого учреждения обратилась к английскому банку с просьбою о поддержке, но, так как главные акционеры не согласились принять некоторые условия, которые были им предложены английским банком, то в просимой поддержке им было отказано. Чтобы смягчить последствия этого события и облегчить учёт значительного числа векселей, которые проходили через ливерпульский городской банк всего на сумму 3 мил. ф. ст., английский банк согласился отступить от своего обычного правила и объявил, что готов учитывать всякие благонадёжные бумаги, которые будут представлены в него с бланковой надписью ливерпульского банка [9].
Ещё до истечения этого месяца произошло несколько крупных банкротств; вскоре банкротства стали следовать одно за другим. В самом разгаре всеобщего смятения директора банка 5 ноября при запасе звонкой монеты в обоих отделениях в 8 497 780 и в 2 706 035 ф. ст., повысили дисконт до 9%; такой высоты банковый дисконт никогда ещё не достигал. Извещение об этой мере сопровождалось в Times от 4 ноября статьёю, в которой публика предостерегалась, чтобы она «не являла перед глазами целого света такого унизительного зрелища национального невежества и безумия», как паника. Но тон статьи показывал, что автор уже чувствует приближение кризиса, к которому дело подвигалось гигантскими шагами. 4-го и 7 ноября ознаменовались остановкою платежей фирмами Нейлор, Викерс и Ко и Денистоун, Кросс и Ко; первая из этих фирм была шеффилдским торговым домом и обладала имуществом приблизительно на [270] сумму 590 000 дол.; вторая была известна как один из первоклассных американских домов (выше мы имели случай упоминать о благоразумном образе действий, которым эта фирма заявила себя во время кризиса 1825 г.) и имела конторы в Ливерпуле, Глазго, Нью-Йорке и Новом Орлеане; во время приостановки его платежей актив её превышал пассив на 540 000 ф. ст. Высокое положение этих фирм и их всем известное богатство ещё усилили общее чувство тревоги и банкротства стали следовать одно за другим с ещё большею быстротою.
Прежде всего, и в непосредственной связи с приостановкой платежей господами Денистоун, разразилось крушение шотландского Западного банка с 98 отраслями, которые он имел в разных местах; крушение это произошло при акционерном капитале в 11,5 мил. ф. ст. и при 5 мил. ф. ст. имевшихся в банке депозитов. Потери этого учреждения были очень значительны, но вначале полагали, что имущество его владельцев покроет убытки и предотвратит бурю. В этой уверенности были начаты переговоры, которые надеялись окончить успешно. Но деньги становились всё дороже и дороже, фирмы, занимавшиеся учётом векселей, сократили свои операции, английский банк отказал (как и в 1847 г.) в какой бы то ни было помощи, остальные шотландские банки, ссудив перед этим своего собрата 500 000 ф. ст. без всяких условий, теперь, движимые чувством зависти или же из соображений благоразумия, отказали ему в дальнейшей поддержке — и вследствие всего этого в понедельник, 9 ноября, в два часа пополудни, «Западный банк» закрылся; то был за длинный ряд годов первый акционерный банк в Шотландии, который приостановил свои платежи. Чтобы составить себе понятие о том недовольстве и смятении, которое было вызвано этим событием, необходимо помнить, что бумажные деньги, обращающиеся в Шотландии, состоят преимущественно из билетов в 1 ф. ст., и что рабочие классы помещали свои сбережения в Западном банке и ему подобных учреждениях. Затруднение владельцев депозитов, которые не могли получить своих вкладов, и испуг необразованной и не понимающей дела публики вызвали такой страшный натиск за золотом во все банки Глазго, что перед дверями банков дело дошло до уличных беспорядков и драк, для усмирения которых были призваны войска. Юноши и старики, молодые девушки и старые женщины бросались в банки, торопясь вынуть свои деньги, накопленные и отложенные на чёрный день; при этом многие были ранены и придавлены, так что на многие недели сделались неспособны к работе, и деньги, которые они пытались спасти, ушли на покрытие убытков болезни; карманные воры тоже не упускали такого удобного случая к наживе и вырывали монеты из рук бедных женщин, в то время как те тревожно пересчитывали своё сокровище, — словом, то была картина хаотического смятения. Многие совсем [271] потеряли голову; так, один владелец депозитов на сумму в 1000 ф ст. получил свои деньги из банка в двух кошельках, но в переполохе позабыл один из этих кошельков, содержавший наиболее крупную часть всей суммы, на столе кассы. Лишь после обеда прибежал он, весь бледный, осведомиться о судьбе своего имущества. По счастью, оказалось, что кассир заметил позабытый кошелёк и прибрал его. Другие проявляли большее хладнокровие. Один господин представил в кассу для размена билет 500 ф. ст. Кассир хотел было выплатить ему золотом, но господин этот объявил: «Я хочу быть исключением из всей этой массы дураков и потому прошу разменять мне мой билет просто на более мелкие билеты».
Среди всеобщего крушения даже Глазговский городской банк был вынужден приостановить свои платежи. Учреждение это отличалось крайней солидностью, но у него в момент кризиса оказалось недостаточно золота налицо; впрочем, несколько дней спустя банк возобновил платежи. Другие банки получили от английского банка ссуду в 1,5 миллиона соверенов и благодаря этому могли производить свои платежи безостановочно. Когда, к тому же, устоявшие учреждения выказали готовность принимать билеты тех банков, которыми платежи были приостановлены, то в настроении публики стало заметно некоторое возвращение доверия.
Приостановка платежей шотландскими банками, и притом такими, которые считались наиболее солидными и богатыми в стране, обратила снова в сильнейшей степени внимание общества на эти учреждения, которые, как о том свидетельствует и отчёт прусского генерального консульства в Лондоне, слыли за образец банковых учреждений, так как все предшествующие кризисы были пережиты ими благополучно и они, непоколебленные и, по-видимому, непоколебимые, встречали все бури, производившие в Англии столько опустошений. Противники так называемой шотландской банковой системы не преминули истолковать несчастье, постигшее эти учреждения, в пользу своих взглядов. Говорили, что право выпускать непокрытые билеты в размере 3 087 239 ф. ст., присвоенное шотландским банком, было причиною, навлёкшею кризис или по крайней мере усилившею его. Между тем хотя и нельзя отрицать, что в момент кризиса проявилось сильное стремление к размену билетов на звонкую монету, всё же одно это обстоятельство само по себе не грозило бы банкам опасностью, так как каждый билет, выпускаемый свыше названной суммы, долженствовал быть обеспечен запасом звонкой монеты и, кроме того, недаром же в Англии искали спасения от кризиса именно в расширении выпуска билетов. В то время когда разразился кризис, количество билетов, выпущенных шотландскими банками, простиралось в общей сложности до 4 051 239 ф. ст., следовательно, превышало на 964 000 ф. ст. вышеуказанный максимум. Между тем запас звонкой [272] монеты, имевшийся в этих банках, составлял 1 573 546 ф. ст., следовательно непокрытых билетов было всего только на 2 477 693 ф. ст. Почти половина этой последней суммы была тотчас же, при самом начале затруднения, покрыта звонкою монетою, присланною из Англии, а остальную сумму можно бы было без труда покрыть другими средствами. Но и здесь, так же как и в Нью-Йорке, стеснённое положение, в котором очутились банки, было обусловлено требованием возвращения депозитов, общая сумма которых составляла около 30 000 000 ф. ст. Эти депозиты нельзя было выплатить с такою же быстротою, с какою поступали требования о их возвращении, так как и в Шотландии банки, чтобы иметь возможность давать высокие проценты, были щедрее на кредит, чем то совместимо с правилами разумного ведения дел. Именно своей большой осторожности в ведении дел и в открытии кредита шотландские банки и были до сих пор обязаны своей прочностью и своим кредитом. Главное правило банкового дела состоит в том, чтобы деньги помещались при условиях, дозволяющих быстро и наверняка снова их реализовать. Случаи, в которых обязательства банка перед публикой требуют, чтобы он мог быстро располагать своим капиталом, так многочисленны и могут представиться так неожиданно, что употребление им своих капиталов на учёт долгосрочных векселей или на ссуды ненадёжным должникам, на спекуляции или на основание промышленных предприятий, на сомнительные займы или на покупку бумаг, не допускающих немедленного превращения в деньги, — совершенно несовместно со здравыми началами банкового дела. Когда к тому же такое легкомысленное помещение денег применяется к вкладам, подлежащим немедленному возвращению, без предварительного уведомления, то внезапное требование этих денег обратно легко может поставить банк в затруднительное положение. Впрочем, здесь нам остаётся лишь напомнить читателю то, что уже было высказано нами по поводу приостановки платежей нью-йоркскими банками. Английские и шотландские банки, потерпевшие крушение во время последнего кризиса, находились совершенно в таком же положении, как и нью-йоркские учреждения этого рода. Западный шотландский банк и Глазговский банк ссудили свои капиталы без всякого серьёзного обеспечения спекулянтам, которые пускались в рискованные предприятия, и потому, когда разразился американский кризис, внезапно очутились не в состоянии исполнить вовремя свои обязательства. Ливерпульский городской банк тоже раздал свои деньги в ссуду в очень сомнительные руки; так, например, в портфеле его оказалась закладная на сто двадцать кораблей, которые при тогдашних обстоятельствах могли быть проданы лишь с огромною потерею. Это легкомыслие, выказанное помянутыми банками в открываемых ими кредитах, питало жажду лёгкого и скорого обогащения, поощряло спекулянтов затевать предприятия, далеко [273] превышавшие их состоятельность и способствовало возникновению фиктивной системы кредита, — так называемого «открытого кредита»; в то же время благодаря этому образу действий сами банки очутились ещё до наступления кризиса в невозможности свободно располагать своим капиталом, и чтобы удовлетворять хотя бы только текущим требованиям, вынуждены были прибегнуть к пагубной системе переучётов, к злоупотреблению векселями. Так как обанкротившиеся шотландские фирмы находились в то же время в тесных сношениях с Северной Америкой, то тамошний кризис должен был навлечь на них и помимо вышеуказанных обстоятельств значительные потери и этим ещё ускорить их падение.
Рикошет, которым падение одного банка отзывается в Шотландии на остальной торговле, бывает ещё сильнее, чем во всякой другой стране. Западный банк послужил тому несомненным доказательством. Банк этот, как уже было замечено выше, имел около ста отделений в различных местностях Шотландии; работники, ремесленники и мелкие землевладельцы с давних пор привыкли отдавать свои сбережения и свободные деньги в эти отделения западного банка; такое помещение представлялось вполне безопасным, так как Западный банк пользовался репутацией величайшей прочности. Между тем эти вклады доставлялись обыкновенно в главную контору в Глазго, которая употребляла их на вышеупомянутые легкомысленные ссуды. Когда распространилась паника, владельцы вкладов испугались за своё имущество, плод многолетних сбережений, и устремились один наперебой другому спасать то, что ещё можно было спасти. Банк, само собою разумеется, не мог выплатить должные им суммы с такою же быстротою, с какою разразилась напиравшая на него буря и вынужден был объявить себя несостоятельным.
Вышеописанный натиск на банк был возможен, невзирая на то, что в Шотландии акционеры всем своим имуществом ответственны за долю своего учреждения. Но в числе акционеров Западного банка находились самые богатые землевладельцы Шотландии и другие крупные капиталисты, так что полное покрытие всех обязательств банка, простиравшихся до 6 миллионов, было обеспечено.
Что касается неограниченной ответственности акционеров банков, то мы уже ранее имели случай высказать наш взгляд на этот предмет. Взгляд этот вполне подтверждается описываемым нами эпизодом. Неограниченная ответственность акционеров отнюдь не послужила гарантией прочности банков, и многочисленные собрания акционеров и депозитных кредиторов различных банков, — собрания, происходившие в Глазго в течение недель, последовавших за кризисом, всюду свидетельствовали о той же беспечности и о том же дурном управлении делами этих учреждений. 17 ноября [274] происходило в Глазго собрание, заслуживающее особенного внимания. Под председательством первого герцога Шотландии, многочисленными представителями аристократии и крупными капиталистами были приняты решения, которыми хотя и порицалось дурное управление банками, но самая шотландская система банков выгораживалась из этого порицания и выражалось намерение впредь принимать билеты банков при всяких платежах. Этому примеру последовали и рабочие классы, и таким образом доверие мало-помалу восстановилось и торговля Шотландии была спасена от бедствия, грозившего разрастись до неопределённых размеров.
Странным образом Ирландия во время этого кризиса устояла с необычайною твёрдостью. В ней произошло не более трёх или четырёх сколько-нибудь значительных банкротств, и хотя и у неё дело не обошлось без натиска публики в банки, но всё же в Корке и в Лимерике золоту стоило только показаться, чтобы владельцы депозитов тотчас же успокоились.
Между тем в Англии банкротства следовали одно за другим, и средств английского банка вскоре оказалось недостаточно, чтобы воспрепятствовать распадению всех торговых сношений. В первую неделю ноября кредиту был нанесён сильный удар банкротством Ливерпульского городского банка, переучтённые векселя которого находились в большом количестве у лондонских вексельных маклеров и капиталистов; вследствие этого усилились обращения к английскому банку за учётом векселей и это в такое время, когда вывоз золота в Америку был довольно значителен.
Запас наличных денег в английском банке уменьшался постоянно и банк был наконец вынужден 9 ноября повысить дисконт до 10%. При этом-то положении дел произошла остановка платежей Западным банком и Глазговским банком, а также кратковременное расстройство кредита в Ирландии; всё это поглотило из кассы английского банка свыше 2 миллионов ф. ст. золотом. Запас денег в банке уменьшался с крайней быстротою: 11 ноября резервный фонд составлял не более 1 462 000 ф. ст., а запас наличных денег в билетном отделении — не более 6 666 000 ф. ст. Публика начала тревожиться — фирмы, занимавшиеся дисконтом и имевшие в банке значительные вклады (7 800 000 ф. ст.), помещённые с условием немедленного возвращения по востребовании, были вынуждены взять эти суммы назад и истощить весь кредит, которым располагал банк. Поэтому в один только день 12 ноября было произведено дисконтов и выдано ссуд на сумму 2 373 000 ф. ст. и резервный фонд уменьшился до 581 000 ф. ст. Если бы дело продолжалось в том же виде ещё несколько дней, то средствам банка грозило полное истощение. Весь торговый мир и вся печать, за исключением «Times» и «Economist», стали требовать вторичной приостановки действия банкового закона. Министерство сочло дальнейшее сопротивление этому [275] общему желанию невозможным и вечером 12 ноября уполномочило директоров английского банка произвести выпуск билетов за пределы нормы, указанной законом 1844 г. Дозволение это было обставлено следующими условиями: чтобы дисконт был удержан на 10 процентах; чтобы правление банка строго ограничило свои операции тем, что было безусловно необходимо; и чтобы тот излишек, который получится от этих операций, был предоставлен в распоряжение правительства. Директора воспользовались предоставленными им полномочиями для того, чтобы перевести на 2 миллиона бумаг, гарантированных правительством из банкового отделения в билетное и чтобы продать на 1 миллион государственных бумаг, которые они весною 1852 г. заменили свидетельствами казначейства.
Хотя требования, с которыми обращались в банк, были так сильны, что банк вынужден был выпустить на 4 миллиона билетов свыше установленной нормы, — хотя публика напуганная примером других учреждений этого рода, нахлынула в английский банк для обмена билетов с такой стремительностью, что явилось опасение, как бы банк не был вынужден прекратить свои платежи, тем не менее опасения эти оказались напрасными и приостановка действия банкового закона произвела, напротив, благоприятное впечатление во всей стране. Факт этот, так блистательно опровергнувший воззрения банковых пессимистов, объясняется, кроме тех причин, которые уже были изложены нами при описании кризиса 1847 г., ещё и тем обстоятельством, что банк не отпускает билетов достоинством ниже 5 ф. и кредитом его вследствие этого пользуются преимущественно торговое сословие и богатые классы общества, которые не так легко поддаются действию паники, как рабочий класс.
Облегчение, доставленное английским банком для многих фирм, явилось слишком поздно. 11 ноября объявила себя несостоятельной большая вексельная фирма Сэндерсон, Сэндеман и Ко[10], и каждый день приносил вести о новых банкротствах, перечисление которых утомило бы читателя. Те дома, которые ещё могли спастись, благодаря приостановке действия банкового закона, стояли, очевидно, в привилегированном положении относительно тех домов, которые обанкротились до этой приостановки. Закон, требующий приостановки своего действия, как раз в минуту той опасности, на которую он рассчитан, и влекущий при этом за собою такую несправедливость, очевидным образом не заслуживает дальнейшего существования.
До сих пор округа, в которых процветала железная промышленность, оставались пощажены. Но 11 ноября[11] было возвещено банкротство Вульвергемптонского и Стаффордширского банков, которое повлекло за собою приостановку платежей пятью или шестью фирмами, на сумму почти в 1 миллион ф. ст. Это банкротство было предвестником целого ряда других, более мелких [276] банкротств и остановки работ в рудниках, дававших занятие 30 000 работникам. На следующий день были объявлены банкротства многих купцов, которые имели торговые сношения с северной Европой и пассив которых простирался до 250 000 ф. ст. Так продолжали идти дела весь ноябрь месяц и добрую часть декабря. 25-го числа приостановил свои платежи банк, обладавший значительным капиталом и депозитами на большую сумму, а именно Нортамберлендский банк, который в 1857 г. был поддержан английским банком. При теперешних обстоятельствах директора озаботились главным образом тем, чтобы предотвратить последствия приостановки платежей от рабочих классов, интересы которых весьма близко соприкасались с этим делом; так, многие фирмы, имевшие вклады в банки, расходовали еженедельно около 35 000 ф. ст. на плату рабочим.
Общая сумма пассива тех торговых фирм, которые обанкротились за всё продолжение кризиса, оценивалась приблизительно в 50 000 000 ф. ст. Но вред, причинённый кризисом, не ограничивался горстью спекулянтов и купцов в больших торговых и приморских городах. Он распространялся и на фабрикантов, заведения которых стали по недостатку заказов, и на кораблехозяев, так как внешняя торговля подверглась застою, и на многие тысячи рабочих, которые лишились заработка, и даже на лавочников, торговля которых сократилась, вследствие того что потребители вынуждены были жить расчётливее.
Совершенная остановка всех торговых операций вызвала всеобщее прекращение работ в фабричных округах, нанесла фабрикантам громадные убытки и тяжело отозвалась на рабочих классах. Утверждают, что убыток хлопчатобумажных фабрик составил не менее 500 000 ф. ст.; потери шерстяных и шёлковых мануфактур, вследствие дороговизны их машин, тоже были никак не менее этой суммы. По последним фабричным отчётам за апрель 1856 г. число работников, занятых на хлопчатобумажных фабриках, простиралось до 379 000; в октябре 1857 оно, по всем вероятиям, вследствие усиленного производства стояло на 390 000, с средним размером еженедельной заработной платы в 10 шиллингов 6 пенсов на человека. В течение последних трёх месяцев 1857 г. рабочее время во всём этом округе не превышало 36 часов в неделю, что обусловливало потерю на заработной плате в 1 064 700 ф. ст. К этой сумме надо ещё присовокупить около 500 000 ф. ст., которые были потеряны вследствие уменьшения движения по железным дорогам, уменьшения в потреблении угля, масла, сала и других материалов, также вследствие застоя в мелочной торговле. Потери шерстяной и шёлковой промышленности были, по всем вероятиям, ещё гораздо значительнее, так как хотя эта промышленность и занимает меньшее число рук, но в ней большое количество их осталось вовсе без работы. [277] Положение} дел в местностях, где разрабатывалось железо, было не лучше. Газета «The Staffordshire Advertiser» приводит список шестидесяти девяти заводов, которые в обыкновенное время занимали в этой местности до 28 000 рук. 31 декабря все эти двадцать восемь тысяч человек остались без работы; в тот же день в Шотландии на сорока одном заводе были погашены горны и 16 000 рабочих были отпущены. В Нижнем Уэльсе, где горнозаводское дело так же сильно развито, как и в вышепоименованных округах, четвёртая часть заводов была закрыта, заработная плата была повсеместно понижена на 20% и произошло много случаев забастовки горнорабочими; закрытие заводов в Йоркшире и Дареме уменьшило заработок рабочих в этих округах на 5000 ф. ст. в неделю.
Ту же картину встречаем мы и во всех местных органах различных частей страны. В Бирмингеме было так мало заказов, что рабочие были заняты только два или три дня в неделю. В иных округах хозяева отпускали своих рабочих, в других вводилось «сокращённое рабочее время» то есть работы производились лишь часть недели. Чтобы изыскать средства пособить этой нужде, созывались собрания рабочих, устраивались заведения для раздачи супа, открывались общественные работы по устройству дорог, чтобы доставить занятие известному числу людей, выдавались многочисленные пособия как на дому, так и в рабочих домах.
Отчёты комиссий по оказанию помощи бедным показывают с первой недели ноября по конец декабря значительное увеличение числа бедняков, нуждающихся в пособии.
За исключением немногих отраслей промышленности, тогдашнее общее положение дел проявляет лишь очень слабые признаки поворота к лучшему, так много ещё оставалось недоверия, мешавшего капиталу и торговле вернуться в обычную свою колею. Даже сбавка цен на главнейшие предметы потребления не могла увеличить их сбыт и, по-видимому, не соблазняла покупщиков, а между тем эта сбавка была в короткий промежуток между концом сентября и началом декабря произведена в таких значительных размерах, что Шотландское невыделанное железо пало с 83 шиллингов за тонну до 48 шиллингов, листовая медь с 14 пенсов за фунт — до 12 пенсов, олово — с 140 ф. ст. за тонну — до 114 и только свинец остался не изменённым в цене. Цена за хлопчатобумажную пряжу понизилась на 18—24%, цена шёлка — на 31%, селитры и риса — на 26%, льняного семени — на 27%, кофе на 16—23%, сахара — на 20—28%, сала на 18%, чая и шерсти — на 16%. Вывоз за ноябрь и декабрь уменьшился почти на 5 мил. ф. ст. и судоходство совсем пришло бы в упадок, если бы транспорт в Индию не доставлял занятия некоторой части торгового флота.
Падение биржевых бумаг хотя и не достигало таких размеров, как [278] цены на товары, всё же было очень значительно. Консоли с сентября по октябрь пали на 4% и в январе 1858 года поднялись по сравнению с самым низким курсом 1857 года на 10%. Иностранные бумаги испытали понижение, составлявшее средним числом от двух до восьми процентов, железнодорожные акции понизились на 5%—23%, между тем как в 1858 году они снова поднялись на 10—38 процентов.
Когда буря миновала и явилась возможность подвести итоги произведённым ею опустошениям, стало ясно, в особенности из судебных разбирательств по банкротствам, в какой мере необузданность спекуляции и надувательство аферистов способствовали возникновению кризиса. Тут оказалось, рядом с купцом, который, хотя и может быть безрассуден и подвергаться потерям, но всё же как честный человек не берёт на себя бо́льших обязательств, чем может исполнить, покупает лишь тогда, когда имеет действительную потребность в покупаемом предмете, не ставит на карту деньги тех, у кого он покупает и не пускается в опасную лотерею с надеждою на большие барыши и на риск больших потерь, — рядом с действительным купцом, говорим мы, втёрся спекулянт — это человек ограниченных средств и бедный благоразумием, который бросается очертя голову в каждое предприятие, сулящее хоть тень прибыли; когда у него не хватает своего капитала, он отважно ведёт дело на деньги других, барыши кладёт себе в карман и убытки сваливает на своих кредиторов; он почти всегда ведёт дело на большую ногу, он, наверное, отправит на корабле вдвое, втрое больше товарного груза, чем сколько рискнул бы отправить при соответствующих обстоятельствах купец, и между тем довольствуется каждый раз меньшею прибылью; он рассчитывает на благоприятный случай, чтобы нажить разом состояние, но, если до того дойдёт дело, не боится и банкротства. Этому-то классу негоциантов следовало отчасти приписать значительное увеличение вывоза, произошедшее в последние годы. Чтобы добыть необходимые для этого средства, они создали систему вексельных злоупотреблений, на которой стоит остановиться поподробнее. Первым и простейшим манёвром спекулянтов было — побуждать фабрикантов отправлять товары за свой собственный счёт, чем они, — фабриканты, — могли доставить своим продуктам рынок для сбыта и в то же время обеспечить барыши купцу. С фирмами, занимавшимися вывозною торговлею, заключались условия, по которым он поручал своим агентам продажу товаров, наполовину за счёт купца, наполовину же — на риск фабриканта. Масса товаров, которая таким образом сдавалась на комиссию, должна была, конечно, сбивать цены, и фабриканты могли без ущерба продолжать работать при этих низких ценах лишь под условием всё большего и большего расширения размеров производства. Усиливавшийся при [279] этом спрос на сырой материал увеличивал страшно цену последнего и всё дело принимало характер какой-то неестественной напряжённости, за которою неизбежно должна была следовать реакция. Кредит эксплуатировался за пределы всякого благоразумия: с одной стороны, действительно состоявшиеся покупки помечались позднейшим числом, с другой стороны, — вексели писались сроком на 4—8 месяцев. Простые лавочники не боялись заключать сделки по покупке товаров на суммы, превышавшие в 10—20 раз их состояние. Пока промышленное движение шло в гору, они могли наживать значительные барыши; но когда наставал застой, им ничего более не оставалось, как банкротство. Если к истечению срока векселя спекулянт был не в состоянии реализовать товары, он покрывал старый вексель выдачею нового и всегда находились люди, которые были готовы за известное вознаграждение выставить своё имя под дутым векселем. Всего более процветало, по-видимому, это злоупотребление между Лондоном и Глазго. Рассказывают, что глазговские дома набирали воров и публичных женщин, с тем чтобы они для виду открывали магазины в Лондоне и акцептировали векселя на сотни тысяч фунтов стерлингов. Кажущееся процветание промышленности и торговли, увеличение вывоза, усиление спекуляций, повышение дисконта, — всё это побуждало банки и фирмы, занимавшиеся учётом векселей, обращать более внимания на прибыльность сделок, нежели на прочность предприятия и расширять свой кредит всё более и более, пока наконец просроченные долги не достигли такой цифры, которою нельзя было не встревожиться. Наконец оказалось, что барыши при высокой норме дисконта и при необходимости продавать товары во что бы то ни стало были вовсе не так велики, как думали сначала. Уже во многих случаях успели оказаться положительные потери, и дисконтёры вынуждены были вежливо намекнуть господам, обращавшимся обыкновенно к их услугам, что дальнейшие сделки не могут быть заключаемы без представления надлежащих гарантий. Но какие же гарантии могли представить эти господа? По всем вероятиям, лишь немногие из них были в состоянии предложить что-нибудь более ценное, чем конторка или несколько штук стульев, которыми были меблированы их бюро. «И при всём том было бы неблагоразумно доводить их до необходимости объявить себя несостоятельными». Разве они не могли найти какого-нибудь приятеля, который согласился бы представить за них обеспечение? Без сомнения, они могли найти такого приятеля; под рукою было множество людей, которые за известный комиссионный процент готовы были подмахнуть своё имя на векселе в 5000—10 000 ф. ст.; были и такие, которые давали свою подпись в виде дружеской услуги, в расчёте на взаимность. Такие документы носили крайне соблазнительное название «аккомодационных векселей» и, по мере того как практика их разрасталась, успела образоваться, как мы [280] уже заметили выше, целая отрасль промышленности, состоявшая в том, что люди продавали свою подпись за известный процент. Эта проделка не ограничивалась одной какой-нибудь местностью или отраслью торговли. С помощью варрантов, выдаваемых доками и магазинами для склада товаров, покупались для спекуляционных целей привозные продукты, причём покупщик оплачивал лишь известный процент цены, а остальное ссужалось банком. Одного образчика будет достаточно, чтобы показать, до чего доходили эти манёвры. У одной категории торговцев металлическими изделиями в Глазго вошло в обычай заключать с владельцами рудников контракты, по которым эти владельцы обязывались доставить им известное количество железа к определённому сроку. Эти-то документы, не представлявшие никакой действительной стоимости, употреблялись для получения денежных ссуд из банков и доставляли спекулянтам возможность накупать и удерживать в своих складах огромные запасы товаров и тем повышать цены на железо. Поэтому понятно, что разразившийся кризис заставил невыделанное железо упасть с 82 шиллингов за тонну, на которых оно стояло в июне, до 48 шиллингов, до которых оно дошло в декабре. В округах, занимающихся разработкою железа и каменного угля, кредит давался с тем же непростительным легкомыслием, и целые миллионы были непроизводительно всажены в железные рудники и в каменноугольные копи. Фирмы, обанкротившиеся вместе с Вульвергемптонским банком, имели 1 миллион ф. ст. долгу, а Нортамберлендским банком было выдано двум только фирмам ссуд на 1,5 миллиона ф. ст.
Такая система, применяемая в больших размерах, поддерживаемая влиятельными фирмами дисконтёров и прикрываемая капиталом многих богатых банков, естественным образом должна была вызвать искусственное повышение цен. Между тем только продукты, продаваемые по дешёвой цене, могут обеспечить за собою постоянный сбыт. В то же время барыши, благодаря высокому уровню дисконта, были далеко не так высоки, как оно казалось с первого взгляда. Покупщики стали тоже раскошеливаться, а так как сроки обязательствам спекулянтов истекали, то последние нередко бывали вынуждены продавать при неблагоприятном состоянии рынка и с огромными потерями. Чтобы вознаградить себя за эти потери, приходилось запасаться новыми товарами; продукты покупались и продавались по всевозможным ценам лишь бы только покрыть уплату по векселям, срок которых истекал; дутые векселя писались обоюдно в большом количестве и организовалась целая система обманов и крючкотворства. Действительная сущность всех этих сделок была такова, что даже самому проницательному, расчётливому и практически опытному негоцианту трудно было до неё добиться, потому что почти невозможно было, не впадая в слишком неопределённую [281] огульность суждений, выяснить все уловки и увёртки, употреблявшиеся спекулянтами, чтобы отсрочить день окончательного сведения счётов. Но этот день всё-таки в конце концов настал. После того как разразился американский кризис, доверие вдруг повсеместно исчезло и торговые обороты сделались невозможны. Банки были не в состоянии оказывать дальнейшую помощь; вексели, срок которым истёк, не могли быть возобновлены, и приостановка платежей многими банками в связи с бессилием других оказать какую бы то ни было поддержку торговому миру довершило катастрофу.
Общее число банкротств, происшедших с сентября 1857 г. по февраль 1858 г. простиралось до 207, с общею суммою пассива в 50 миллионов фунт. ст.; из этих обанкротившихся фирм лишь немногие возобновили свои платежи; многие не уплатили своим кредиторам ничего, многие могли уплатить лишь от 4 до 20 проц. своего долга.
При таких обстоятельствах значительное усиление вывоза понятно само собою. Легкомыслие банков в деле кредита и беспечность, с которою они распоряжались вверенными им депозитами, поощряли это беспутное ведение дел. Так, один банк выдал в ссуду двум только фирмам сумму, вдвое превышавшую его акционерный капитал. Другой, который уже потерял в 1844 г. 370 000 ф. ст., выданные им в одни только руки, позабыл этот урок и теперь оказывался на значительную сумму кредитором одной фирмы, банкротство которой с своей стороны повлекло падение 6—8 больших железных заводов.
Все эти банки уже с 1847 г. находились в крайне стеснённом положении, но, вместо того чтобы усилить свою осмотрительность, они действовали всё рискованнее и рискованнее. В извинение их дурного управления можно сказать только одно — что, за исключением одного только случая, — все эти злоупотребления были чужды своекорыстных целей со стороны директоров, но тем в худшем свете выставляет этот факт благоразумие и здравый смысл последних. В частной банкирской конторе такие случаи были бы немыслимы, потому что ни один негоциант не согласился бы выдавать ссуды под такие ненадёжные гарантии, а между тем директора этих учреждений славились своими деловыми способностями и искусным ведением своих собственных дел. Но им некогда было обращать надлежащее внимание на вверенные им чужие интересы: они поручили многие дела второстепенным должностным лицам, которые жестоко злоупотребляли их доверием. Благодаря этому-то легкомыслию многие работники, многие вдовы и сироты лишились своих последних грошей, скопленных с таким трудом на чёрный день. Застой в делах, наступивший после кризиса, был так продолжителен, что ещё в мае 1858 г. значительная часть фабричного населения была без занятия, значительная часть имела работу лишь на сокращённое число часов — [282] и, невзирая на появившиеся надежды на хороший урожай, прошло ещё много времени, прежде чем доверие восстановилось и торговля оправилась от нанесённых ей ударов.
Следствие, произведённое при ликвидации дел Нортомберлэндского и Дергемского окружного банка, показало нецелесообразность и несостоятельность принципа неограниченной ответственности банковых акционеров и вполне подтвердило справедливость воззрения, высказанного нами выше по этому поводу. Закон подвергся такому энергическому порицанию, что в парламенте была представлена петиция о его отмене. «Анализ тех данных, которые мы имеем о числе и об общественном положении акционеров Нортомберлэндского и Дергемского окружного банка, объявленных ответственными за долги этого банка, — говорит «Times», — даёт нам крайне наглядный пример как тех последствий, к которым ведёт самый закон, так и тех результатов, которых можно ожидать от предлагаемого компромисса, состоящего в том, чтобы заменить неограниченную ответственность акционеров ответственностью в двойном размере против суммы имеющихся акций». Число жертв сказанного банка простирается до 407 человек, представляющих в общей совокупности 55 653 акции. На каждую из этих акций должно быть доплачено 40 ф. ст. — причём крайний срок уплаты истекает 9 июня. Между этими акционерами находится до 102 женщин, в том числе 36 вдов, владеющих акциями от 10 до 360 штук. Остальные акционеры, как оказывается, состояли большею частью из лавочников, ремесленников и слуг. Общая цифра суммы, которая получилась посредством сбора добавочных 40 ф. ст. на акцию с этих и с других акционеров, дала не более 2 000 000 ф. ст. и лишь половина актива банка была таким образом обеспечена. Всё зависело от цен, какие получатся за многие сомнительные каменноугольные копи и железные рудники. Но, так как дожидаться этого результата было нельзя и деньги на уплату долгов банка требовались немедленно, то акционеры вынуждены были продавать своё имущество, насколько его хватало. Они должны были наперёд приготовиться к мысли о разорении, потому что уже одно оглашение факта о том, что они состоят в числе акционеров банка, подрывало им кредит. Если впоследствии и удалось бы спасти кое-что от крушения, то это уже ни к чему им не послужило бы. Бедная вдова, пристроившая свои 100 фунт. ст. в десяти акциях, должна была уплатить 400 ф., и, предположив даже, что ей удалось бы это сделать, владельцам депозитов от этого было не легче, так как они в своём смятении уже продали свои свидетельства по 15 шиллингов за фунт; таким образом неограниченная ответственность акционеров в конце концов шла впрок одним только ростовщикам.
Таковы были последствия этого закона, который мешает публике [283] прилагать к делу собственную осмотрительность и приучает её слепо доверяться банковым директорам — закона, который поощряет банки к легкомыслию в деле кредита и развивает необузданную спекуляцию, оканчивающуюся почти всегда подобными катастрофами.
До половины ноября в Германии всё ещё надеялись, что буря, опустошившая Америку и свирепствовавшая в Англии, пронесётся мимо. Порою даже немцы пробегали с фарисейской усмешкой отчёты о том, что делалось в Америке, и при этом припоминали, как американцы не находили достаточно иронических и порицательных выражений по поводу спекуляционной горячки, обуявшей Германию и Францию, и в какой пуританский ужас приходила американская биржевая публика от «германского humbug» с кредитными учреждениями.
Но и Германии не суждено было остаться невредимой: самый большой торговый её центр был постигнут таким бедствием, в сравнении с которым все прежние торговые кризисы были ничто. Не только все другие торговые и промышленные центры северной Германии были вовлечены в это крушение, но действие его распространилось и на Швецию, Норвегию и Данию.
Почти независимо от американского кризиса и ещё прежде, чем кризис этот успел отозваться на северной Германии, в Австрии осенью 1857 года настал застой в делах, повлёкший за собою банкротство крупной Венско-Пештской фирмы Босковиц[12]. Главною причиною этой катастрофы была неудача спекуляций в хлебной торговле, успевших значительно разрастись после того, как новые рельсовые пути открыли доступ в Венгрию. Неудача вызвана благоприятным исходом жатвы того года.
В Австрии это было так же, как и в других странах, спекуляция переоценила свои силы и, когда капитала у неё не хватило, обратилась к кредиту, который напрягла не в меру. Уже 2 декабря одна австрийская газета замечает: «Между сотнями банкротств, которые в Австрии уже подпали судебному разбирательству, найдётся лишь немного таких, про которые можно сказать, что они были вызваны не кредитными операциями, далеко превышавшими силы и средства фирм. Дутые вексели, переводные операции под обеспечение векселей — все эти и подобные им операции коренились в чрезмерной лёгкости, с которою давался кредит. Беспечность доходила до того, что обязательства начинающих коммерсантов, не имевших никакого [284] состояния, принимались в платёж, и при этом фабриканты и оптовые торговцы воображали, что портфель их увеличился новыми капиталами и новыми процентами!» Тем не менее торговый кризис в Австрии остался явлением изолированным и не отозвался ни на северной, ни на западной Германии; там в половине ноября ещё надеялись, как уже было упомянуто выше, остаться в стороне от кризиса.
В половине ноября положение дел было следующее: в северной Америке после остановки платежей наступило нечто вроде мораториума по безмолвному соглашению. Так как банки отсрочили выдачу вверенных им вкладов вследствие того, что сами не могли получить своевременного удовлетворения от своих должников, то и владельцы депозитов не в состоянии были покрыть своевременно свои обязательства, и все недобросовестные должники с радостью воспользовались предлогом, чтобы отложить уплату своих долгов. Относительно европейских кредиторов было поступлено в иных случаях с самою наглою бесцеремонностью, так что одна американская газета с циничною игривостью воскликнула: «Все наши долги в Европе стёрты, точно по ним провели губкой». И на лейпцигской ярмарке 1858 г., которая вообще вышла очень неудачна, оказалось, что американцы действительно намереваются отчасти применить это изречение к делу. В Англии только что миновал в эту пору самый разгар кризиса и приостановкою действия банкового закона было доставлено некоторое облегчение торговле, хотя в первые дни по издании этого распоряжения обращение билетов английского банка превысило законную норму на громадную сумму четырёх миллионов, а запас звонкой монеты уменьшился в ужасающих размерах. В Шотландии паника уже миновала благодаря помощи английского банка, уменьшившей стремительность первоначального натиска, а также благодаря решению акционеров Западного Шотландского банка поддержать это учреждение добавочным взносом в размерах от 600 000 до 1 000 000 ф. ст. — решению, в значительной степени способствовавшему восстановлению доверия. Именно в это время наплыв кредиторов в шотландские банки был очень значителен, но благодаря быстрой помощи английского банка, банки были в состоянии быстро удовлетворять этим требованиям и уже 17-го числа телеграф мог оповестить, что главная опасность миновала. Во Франции в главнейших торговых и промышленных центрах давали себя чувствовать последствия американской войны, в особенности это было ощутительно в таких местах, как Лион и Сент-Этьен, которые работают преимущественно для вывоза в Америку. Дисконт во французском банке стоял необычайно высоко, дисконтирование векселей было обставлено значительными ограничениями, так что уменьшение кредита сильно отзывалось на торговом сословии и из Орлеана и Гавра были присланы петиции к правительству, [285] ходатайствовавшие о разрешении банку приостановить платежи звонкою монетою и объявлении принудительного курса на банковые билеты. Французское правительство было настолько благоразумно, что не последовало этому совету, исполнение которого лишь поощрило бы спекуляцию и окончательно ухудшило бы положение дел. Зато отдельным марсельским и лионским фирмам правительство выдало негласно значительные денежные пособия с целью предупредить наступление паники в острой форме; цель эта и была достигнута. Одновременно с этим банк непрерывно закупал драгоценные металлы, чтобы обеспечить свой запас наличных денег от всяких случайностей и гарантировать быструю уплату по своим обязательствам.
В Пруссии правительство хотя и старалось обуздать чрезмерную предприимчивость в банковом деле, но относительно концессий на железнодорожные и горнозаводские компании не соблюдало подобной же осторожности, между тем как спекуляция в торговле по самой своей сущности более ускользала от внимания правительства. Однако в эту минуту министр торговли счёл уместным дать знать правительственным президентам, что «положение денежного рынка требует в собственном интересе значительного числа участников в новых, только ещё возникающих акционерных предприятиях, чтобы ходатайства о правительственном утверждении уставов таковых предприятий временно не принимались, пока обстоятельства снова не сложатся более благоприятным образом для успеха этих предприятий. До этого следует воздержаться от выдачи новых концессий».
Распоряжение это, на беду, появилось слишком поздно; будь оно издано годом ранее, оно могло бы предупредить много потерь. Когда вследствие банкротства лондонских фирм, имевших торговые связи с севером Германии, кризис разразился и в Гамбурге, действие этого последнего кризиса прежде всего и сильнее всего отозвалось на прусских торговых и промышленных центрах, в особенности же в Берлине. Первыми лопнули некоторые значительные фирмы в Штеттине; банкротство их простиралось на несколько миллионов талеров. Вслед за тем на другой же день (25 ноября) обанкротилось несколько фабрикантов и дрогистов в Берлине. Глава одной берлинской фабрики шерстяных материй, ведший свои дела на очень большую ногу, Юлиус Кон[13], покончил свою жизнь пистолетным выстрелом, после того как им был сделан подложный чек на 18 000 талеров на имя берлинского союза сберегательных касс. Одна из обанкротившихся фирм дрогистов имела пассив в 1 400 000 талеров, между тем как сумма её вексельных обязательств была показана в 1 000 000 талеров[14]. [286] Банкротство штеттинских фирм повлекло за собой непосредственно банкротство значительных домов в Данциге, Бромберге, Праге и Бреславле; вскоре кризис распространился и на фабричные округа и в Губене, Котбусе, Гёрлице, а также в Апольде в Тюрингии последовали многочисленные банкротства. Так как в то же время банкротства в Берлине продолжались, и бедствие грозило принять ещё большие размеры, то правительство озаботилось доставить некоторое облегчение торговому сословию, не балуя его прямою помощью. Прусскому банку было разрешено министром торговли расширить свои кредитные операции и выдавать ссуды под залог товаров, как то делалось до этого ссудными кассами. Несколько дней спустя банк постановил, с целью предоставить в распоряжение торговой публики возможно большее количество свободных денег, выдавать в счёт дивидендов деньги вперёд. В то же время правительство, ввиду того что процент в вексельном обращении и без того уже достиг 7%, издало весьма целесообразное постановление, приостановившее на время действие законов о росте. Постановление это было потом одобрено прусским парламентом, который, однако, при этом заявил, что пока нет необходимости окончательной отмены этих законов. Заявление это было тем более странно, что как раз землевладельцы восточных провинций, которые играли такую влиятельную роль в палате господ, наиболее злоупотребляли высоким процентом дисконта, далеко превышавшим законную норму, вследствие чего и между ними штеттинская катастрофа отозвалась многочисленными банкротствами. В числе мотивов, побудивших к приостановке действия закона о росте, в Прусском [287] государственном указателе были, между прочим, приведены следующие: хотя состояние торговли и промышленности в Пруссии и представляется вообще соответствующим требованиям здорового развития, тем не менее недоверие, вызванное американским и английским торговым кризисом, может нарушить правильный ход производительности и потому необходимы средства, которые остановили бы распространение недоверия, насколько последнее отпугивает капитал от обычного его употребления. Купцы, ремесленники и производители, действительная состоятельность которых остаётся вне всякого сомнения, но имущество которых частью завязано в запасах товаров, не допускающих немедленной реализации, лишаются вследствие этого обычного кредита. Это влечёт за собою затруднения, которые, по самой сущности дела, ещё более усиливают недоверие и таким образом могут путём естественного хода вещей привести к действительно опасному положению дел. Многие указывают на одно средство, которое было с пользою употреблено в 1848 г., — а именно, на выпуск бумажных денег для выдачи ссуд под товары. Но от этого средства, так же как и от всякой другой формы непосредственного вмешательства, государство должно остерегаться. Тех оснований, которыми в 1848 г. оправдывалось учреждение ссудных касс как исключительная мера, в настоящее время не существует. «Государственный Указатель» совершенно справедливо замечает, что при теперешнем развитии кредитных учреждений государство должно воздерживаться от прямого вмешательства. Взамен последнего упомянутый правительственный орган признаёт за государством обязательство устранить препятствия, стесняющие отправления кредита. «С этою-то целью, — говорит он далее, — и было декретировано расширение ломбардных ссуд. Но так как ассигнационный банк может употреблять лишь незначительную часть своих средств на ломбардные операции, то необходимо одновременно с этим открыть шлюзы и частного кредита. Это же может быть сделано лишь посредством приостановки действия закона о росте; такая приостановка необходимо должна быть распространена и на частные ссуды, после того как банк уже переступил за законную норму процента…»
Из всех цизальпинских стран Швейцария, Голландия и Бельгия, а также Южная Германия наименее пострадали от кризиса. Только в Амстердаме рухнула одна крупная фирма, — торговый дом Фердинанда Галленкампа[15], занимавшийся ввозною торговлею. Банкротства в Бельгии были крайне незначительны и немедленное учреждение в Антверпене и Брюсселе ссудных касс, выдававших деньги под залог товаров, помогло предотвратить кризис; невзирая на это, дела оставались в Бельгии, так же как в Амстердаме и Роттердаме, ещё долгое время в застое.
Таково было общее положение дел, как вдруг в Лондоне, восемь дней [288] спустя после приостановки действия банковых законов, было объявлено банкротство нескольких фирм немецкого происхождения, которые вели дела с Швецией и Данией. Эти банкротства тотчас же повлекли за собою падение нескольких больших гамбургских домов; сотрясение это немедленно отозвалось на прусских торговых центрах, перекинулось на скандинавские государства, а оттуда новым рикошетом отскочило назад, в Гамбург, где торговые фирмы стали лопаться одна за другой. Старейшие и значительнейшие фирмы грозили падением, и гамбургским торговым миром овладело такое повальное недоверие, что всякие торговые сделки внезапно прекратились и, казалось, распадение общества было близко. Испуг и смятение были так велики, купцы и всё среднее сословие до того потеряли головы, что буря в Нью-Йорке и в Глазго далеко отставала от того, что творилось в Гамбурге. Сначала пытались предотвратить удар некоторыми мерами, принятыми на скорую руку, и ещё от 23 ноября писали из Гамбурга: «Здешняя биржа сегодня снова оправдала свою заслуженную репутацию. Немедленно вслед за исшедшим от неё приглашением образовался „Союз 1857 г. для дисконтирования под гарантией“, и подписка уже к четырём часам достигала 11 миллионов марок. Общее доверие восстановилось вполне благодаря этой мере». Но последующие две недели явились как бы горькою иронией судьбы над этим оптимистическим настроением. Число и размеры ежедневно разражавшихся банкротств возрастало непомерно, никто никому не доверял, и люди со страхом входили поутру в здание биржи, ожидая услышать весть о новых банкротствах, которые повлекут за собою и их разорение; граждане, опасаясь, чтобы бедствие не охватило весь город, бежали за справками на биржу; купцы врывались с мольбами о помощи в приходские собрания граждан, которым со стороны коммерческих депутаций делались предложения, отзывавшиеся чисто якобинским терроризмом. Весь город представлял такую картину смятения, которая навеки останется в памяти у современников и, должно полагать, послужит устрашающим примером для потомства.
Прежде чем мы поведём речь о средствах, которые были предложены и употреблены против зла, мы должны несколько подробнее остановиться на специальных причинах, способствовавших тому, что именно гамбургский кризис имел такое потрясающее действие.
Катастрофу, постигающую этот старейший из торговых городов северной Европы, следует приписать, во-первых, значению этого места как главного связующего звена между странами, лежащими за морем, и европейским востоком, в особенности же между Англией и всем севером Европы; далее, причины эти лежат в громадности вексельных операций, совершающихся между всеми этими местностями, сношения которых не терпят ни малейшего нарушения своей правильности, а также в необузданности спекуляций, [289] имевшей своим последствием опасные злоупотребления вексельным кредитом. Заграничным фирмам, с которыми имели дело гамбургские дома, кредит открывался с величайшею неосмотрительностью, и мало-помалу образовалась под покровительством некоторых негоциантов целая система вексельной фабрикации, которою пользовались тем неумереннее, чем сильнее давала себя чувствовать со всех сторон нужда в кредите для коммерческих операций. Даже солидные векселя, выдававшиеся гамбургскими негоциантами гамбургским же негоциантам, для того чтобы найти себе сбыт на вексельном рынке, должны были переряжаться в чужой костюм, — необходимость, не имевшая, конечно, ничего общего с лучшим контролированием надёжности тех предприятий, которые строились на этих векселях.
Всевозможные виды кредита, как выразился один финансист, пускались в ход в постоянно возрастающей прогрессии и всевозможные виды злоупотребления кредитом распространялись тем сильнее, чем выше поднималась цена на товары. Лишь этим способом можно было удерживать цены на этой высоте и даже оплачивать с помощью фиктивных барышей, осуществляемых благодаря этому непрерывному возрастанию цен, постоянно повышавшийся процент дисконта. Таким образом тут являлось целое сцепление причин, и всё — цены на товары, кредит и вексельный дисконт искусственно доводилось до возможно большой высоты. При этих условиях катастрофа была неизбежна. Продолжительность, с которою дисконт держался на такой высоте, должна бы была послужить предостережением, но на этот признак никто не хотел обратить внимания.
В Гамбурге некоторые господа пытались отрицать сам факт существования необузданных спекуляций. Но стоит пробежать таблицы, изображающие положение гамбургской торговли в цифрах, и для нас станет вне всякого сомнения, что спекуляция действительно зашла там в этот период за всякие пределы. Уже в 1854 г. ввоз и вывоз в Гамбурге давал самые блистательные результаты. Но 1855 г. превзошёл эти результаты ещё на 12 миллионов и дал общую цифру в 1 035 779 790 марок ассигнациями; в 1856 г. торговля Гамбурга дошла до 1 268 305 810 марок, следовательно, в один только год возросла на 232 626 020 марок. В первой половине 1857 г. дела приняли ещё более обширные размеры, что выразилось в повышении дисконта до 12%, в усилении пароходных и парусных сообщений, а также в том обстоятельстве, что на фабриках и отраслях промышленности, работавших на Гамбург, спрос на рабочих был сильнее, чем когда-либо. Если мы примем, что капитал, требовавшийся для этих торговых операций, оборачивался средним числом в год два раза, то всё же за 1856—1857 торговый год понадобилась сумма, превышавшая на 150 миллионов цифры 1854—1855 и 1855—1856 г. Между тем едва ли можно считать [290] вероятным, что капитал Гамбурга за один только год, при населении в 180 000 человек возрос до 150 миллионов марок. То, чего не хватало до этой суммы, восполнялось векселями, и таким-то образом возникали злоупотребления кредитом.
О чудовищных размерах этих злоупотреблений мы можем судить по той картине, которую набросал в прусском «Ежегоднике» («Prussische Jahrbücher») один гамбургский житель доктор Готфрид Коген. Картина эта так разительно и верно передаёт положение дел, что мы должны признать её одним из важнейших исторических источников. Коген указывает на то, что весь узел вопроса заключается в положении, которое Гамбург занимает в северной торговле. Город этот должен быть рассматриваем как центр сказанной торговли, и это значение было придано ему как географическим его положением, так и всем историческим его развитием; и то и другое благоприятствовало ему преимущественно перед всеми другими гаванями севера. Что касается собственно кризиса, то главным обусловливающим моментом его было, по мнению автора, то обстоятельство, что Гамбург, вследствие особенностей своего положения, сделался одним из важнейших пунктов как средоточие вексельных оборотов. Нет надобности подробно объяснять, что наибольшая часть торговых сделок производится посредством векселей; как ни проста сама по себе эта операция, она влечёт за собою множество важных комбинаций. Для вексельного обращения недостаточно, чтобы векселедатель и тот, на чьё имя выдаётся вексель, были состоятельны и бланконадписатель был признан надёжным; нужно ещё, чтобы уплата по векселю производилась в таком пункте, который удобен и легко доступен для других торговых центров. Вексель, подлежащий предъявлению и плате в каком-нибудь незначительном местечке, хотя бы он был выдан богатейшим фабрикантом, по этой самой причине неохотно принимается в обращение. «Почти в том же положении стоят и более крупные торговые центры, так как в большой торговле слишком кропотливо было бы разыскивать все эти места, а потому они большею частью опираются на немногие важнейшие торговые пункты, которые, вследствие или более благоприятного своего положения, или же просто по традиции, пользуются в вексельном обращении всеобщею известностью. Как незначительно, сравнительно говоря, число этих центров вексельного обращения, которыми довольствуется торговля, можно видеть из любой таблицы курсов; на всех этих таблицах обозначаются лишь главнейшие торговые города. Вексельный курс есть не что иное, как выражение степени оживлённости вексельных сношений, существующих между различными центрами вексельного обращения, а сношения эти суть не что иное, как выражение общего состояния торговли между этими центрами. Гамбург, благодаря всей совокупности своих условий и своим торговым связям, успел [291] сделаться главнейшим вексельным центром почти для всего севера Европы. Это значит, что бо́льшая часть векселей и немецкого и скандинавского севера, и даже из русских остзейских провинций, пишутся на Гамбург или по крайней мере уплачиваются в Гамбурге. Пишутся они из этих мест или прямо на какую-нибудь Гамбургскую фирму, с которою данный торговый дом стоит в непосредственных сношениях, или же окольными путями, при посредстве других фирм и торговых центров. Вексели эти затем акцептируются в Гамбурге, либо на основании внесённой по ним уплаты, либо в кредит знакомой фирмы. Иногда случается и так, что в каком-нибудь заграничном торговом центре покупают вексель, писанный на Гамбург, и представляющийся по выставленным на нём подписям и по другим признакам достаточно благонадёжным. Эта операция покупки или обмена одних векселей на другие, происходящая в каком-нибудь вексельном центре и служащая для уплаты римесс в третьем месте, или же употребляющаяся как средство для извлечения пользы из разности в курсах, или для уравнения вексельных курсов, есть одна из важнейших и наиболее интересных операций в вексельном деле. Из вышеприведённых данных о сфере, обнимаемой гамбургской торговлей можно составить себе понятие о размерах вексельного обращения в этом городе.
Размеры этого обращения ещё усиливаются двумя обстоятельствами. Гамбург — не только первый торговый город континента — он в то же время город наиболее чистой серебряной валюты, так как известно, все гамбургские бумажные деньги (за исключением немногих отдельных случаев) основаны на запасе серебра в слитках. С другой стороны, Лондон, центр колоссальной английской торговли, является важнейшим местом для золота. Отсюда происходит, что постоянные, хотя и частичные колебания и отношение золота и серебра между собою, всего непосредственнее выражаются в курсах из Лондона на Гамбург и обратно. Конечно, это бывает не всегда, так как другие торговые сношения, прямые или косвенные, существующие у обоих этих городов и область торговой деятельности каждого из них, по временам вызывают уклонения от этого правила. В этом-то взаимодействии, оказывающем такое сильное влияние на общий ход всесветной торговли, мы имеем уже очень благоприятную почву для развития вексельных оборотов, которым к тому же ещё благоприятствует и значительная торговля товарами, существующая между этими двумя городами. Далее, отношения Гамбурга к английскому денежному рынку облегчают ему торговлю с трансатлантическими местностями, и именно с Южной Америкой и, главным образом, с Бразилией, где большое обилие продуктов и неустановившиеся общественные порядки представляют, с одной стороны, случаи к большим аферам и барышам, а с другой, — в сильнейшей степени предъявляют спрос на деньги и кредит. [292] Именно это-то обстоятельство и придало Гамбургу то же значение для Южной Америки, какое Бремен своею эмиграционною деятельностью имеет для Северной.
До сих пор мы излагали лишь те обстоятельства, которые сложились сами собою в силу естественного течения вещей и вытекающие из них дальнейшие последствия. Понятно, как близко при этом лежало искушение воспользоваться таким благоприятным сочетанием обстоятельств. Но сохранение здоровья и силы обусловливается, конечно, не тем, что человек меряет себе широкою рукою всё, чего ни пожелает его душа, а напротив, добровольным самообузданием, при котором здоровье и сила преуспевают и долее. Вообще говоря, гамбургская биржа, по-видимому, склонна соблюдать это мудрое правило; но под влиянием различных обстоятельств, которые течение времени приносит с собою, ей не раз случалось забывать его и всего сильнее провинилась она этою забывчивостью в последние годы; этим-то объясняется и страшный торговый кризис, превзошедший своими размерами и силою все прежние периодические бури.
Тот, кому известны внутренние условия гамбургской торговли, знает, что в них важную роль играет известный ряд установившихся обычаев, которые в совокупности обозначаются выражением „солидность“. Обычаи эти распространяются, конечно, и на вексельное обращение, которое в Гамбурге отличается чрезвычайною своеобразностью. Рассчитанное на возможно большую солидность, оно под влиянием духа времени, превратилось в нечто как раз обратное для вящего подтверждения, если только таковое требовалось, той истины, что не внешний способ действия, а понимание целей, с которыми то или другое делается, составляет существеннейшую часть дела. Наиболее выдающейся особенностью гамбургской торговой жизни является не лишённая сама по себе[16] боязнь так называемых местных векселей. Местные вексели отличаются от всяких других тем, что векселедатель и тот, на чьё имя пишется вексель, живут в одном и том же месте. Боязнь перед этими векселями коренится не столько в мысли, что обе стороны, участвующие в этой вексельной сделке, обладают другими средствами для погашения счетов между собою, сколько в опасении, что через подобные операции количество векселей может умножиться до бесконечности и породить ряд эфемерных спекуляций. Что же это будет, говорят гамбургские коммерсанты, если каждый в нашем большом торговом городе, с его громадными торговыми оборотами, может написать вексель для всякого платежа, срок которому истекает через три месяца, или даже без всякого такого срочного платежа, и пустить этот вексель в обращение? Не возникнет ли через это такая масса векселей и вексельных отношений, что контроль сделается невозможен и биржа будет наводнена плохими бумагами? [293] Не сделается ли этот хаос бумаг, подлежащих оплате исключительно в Гамбурге, помехою в деле вексельных сношений с заграничными центрами и не отзовётся ли каждое такое нарушение правильного хода торговли вдвойне тяжело на Гамбурге? Как уже было сказано, опасения эти не совсем лишены основания, но всё же обстоятельство это не имеет такого пагубного значения, какое ему приписывают, так как почти во всех других больших торговых городах местные векселя допускаются же в обращение. Если, с одной стороны, безусловно справедливо, что могут явиться попытки пустить этим путём в обращение необеспеченные бумаги, то не надо забывать, что относительно большинства векселей осмотрительный купец имеет полную возможность контроля. Ему следует только обращать внимание на то, может ли по всем обстоятельствам, известным ему или в торговом мире вообще, векселедатель быть действительно должен выставленную на векселе сумму тому, на чьё имя написан вексель, или может ли бланконадписатель состоять должным таковую сумму векселедателю; так, например, оптовый торговец не может быть должен мелочному и как раз обратное отношение между ними всего вероятнее. Этого рода контроль применяется английскими и, ещё более, шотландскими банками с общепризнанным успехом. Но всего хуже то, что в Гамбурге формальное изгнание местных векселей с биржи оказывается бессильным даже фактически закрыть им туда доступ, и это потому, что условия торговли делают их нередко необходимыми. Ни для кого, в сущности, не тайна в Гамбурге, — хотя местные газеты и умалчивают об этом, — что вместо местных векселей фигурируют в обращении фиктивные иногородние вексели и что многие купцы имеют целые портфели, набитые такими векселями, которые они, сообразуясь с обстоятельствами, и пускают в обращение. Отсюда явствует само собою, что о контроле векселей отношениями, могущими существовать между векселедателем и лицом, на чьё имя пишется вексель, не может быть и речи, или что по крайней мере такой контроль не может быть вполне действителен. Приходится либо угадывать с помощью той сноровки, которая даётся практикой, действительные отношения, лежащие в основе данной вексельной сделки, или же ограничиваться простою оценкою торговой состоятельности тех подписей, которые выставлены на векселе. Этот последний выход и есть общепринятый в Гамбурге; в обыкновенное время, когда дела идут спокойно, он оказывается достаточным, так как в такое время почти и не существует потребности в умножении векселей, но как скоро и в Гамбург проникает горячка быстрой наживы, этот путь слишком легко приводит к чрезмерному напряжению кредита. Дело в том, что для каждой фирмы, пользующейся хорошей репутацией на бирже, слишком легко поддаться соблазну обратить свой кредит с помощью векселей в чистые деньги, дозволяя со всех [294] сторон писать на себя векселя и акцептируя их, не потому чтобы она действительно была должна выставленные на этих векселях суммы или располагала по ним уплатить, а единственно ради того, чтобы положить себе в карман процент, условленный за это торговое посредничество, и чтобы поддержать торговые связи с другими фирмами. Акцептант в этих случаях обыкновенно рассчитывает получить своевременно деньги для покрытия этих векселей, и первое время он действительно получает довольно аккуратно требующиеся суммы в наличных или в хороших бумажных ценностях; но мало-помалу это покрытие всё более и более заменяется просто новыми векселями. Размеры реальных торговых оборотов оказываются вскоре недостаточными для покрытия сумм, пущенных в обращение и таким образом система эта в конце концов подрывает самоё себя. И точно, в последние годы в Гамбурге на место местных векселей, от допущения которых боялись появления так называемых «подвальных векселей» (Kellerwechsel) — то есть векселей с вымышленными именами, спекулировавших на легковерии и добродушии действительных бланконадписателей, — появилось другого рода злоупотребление: вышеописанная система оплаты старых векселей новыми; в поддержании этой системы участвовали самые крупные и до этого наиболее уважаемые фирмы, а потому в ней-то и следует искать одну из главных причин кризиса. За это время в Гамбурге возникли фирмы, преимущественное занятие которых состояло именно в этого рода эксплуатации вексельного кредита; их поддерживали в этом другие фирмы, от которых, казалось, никак нельзя бы было ожидать такого бесцеремонного отношения к кредиту; и те и другие, соблазняемые лёгкостью наживы, всё более и более увлекались таким образом в водоворот. То, что в других местах делали банки, слишком легко дававшие кредит, или падкие на другого рода спекуляции, и преследовавшие исключительно одну цель — доставление с помощью больших барышей своим акционерам значительных дивидендов, — то в Гамбурге делалось многими единичными негоциантами, стоявшими во главе крупных фирм. Но между тем как банки в наихудшем случае рисковали лишь своим акционерным капиталом, негоцианты ставили на карту всё своё состояние. Хотя они и действовали в искреннем убеждении, что эта система может быть применяема безнаказанно в течение более или менее долгого периода, но всё же эта слепая уверенность не имеет за себя ни малейшего оправдания, хотя её разделяло большинство биржевого мира. Операции эти производились преимущественно с помощью векселей, выданных (действительно или фиктивно) из Швеции. Эти „шведские векселя“ ещё перед самым наступлением кризиса, находили себе на бирже покупщиков, бравших их очень охотно; если они и не находили уже себе такого всеобщего сбыта, как прежде, то всё же у массы купцов они были в чести. Вследствие этого, само [295] собою разумеется, бедствие распространилось на всех, как скоро первоклассные дома и те, которые следовали их примеру в этих спекуляциях, очутились в затруднении.
Кризис надвигался всё ближе и ближе, в кредитных отношениях появилась первая незначительная трещина, но при таком повсеместно напряжённом положении дел самый естественный ход вещей должен был расширять эту раз появившуюся трещину всё больше и больше. Когда кризис дошёл до Англии, всякому, знавшему Гамбург, сделалось ясно, что опасность у порога. Вексельные злоупотребления, производившиеся одновременно с Лондоном или даже при его посредстве, не могли уже более продолжаться, а раз они остановились, всё здание, построенное на них, неизбежно должно было рухнуть. При этом должно было рушиться и обаяние, окружавшее фирмы, которые торговали исключительно кредитом; падение грозило и тем домам, которые слишком компрометировали себя связями с этими фирмами или же вели до этого свои коммерческие операции преимущественно при помощи кредита; падение, наконец, было неизбежно и для цен на товары, которые только с помощью подобных средств могли быть взвинчены на свою непомерную высоту. Ко всему этому надо было готовиться заранее, и в Гамбурге это поняли. Безграничная, неописанная паника овладела Гамбургской биржей. Свалившись с своего седьмого неба, биржа видела перед собою бесконечный ряд потерь, затруднений и банкротств».
Стоило лопнуть малейшему звену в туго натянутой цепи, и вся цепь неминуемо должна была распасться; это лежало в порядке вещей. Уже кризис в Америке нанёс значительные убытки гамбургскому купечеству, торговые сношения которого с этой частью света возросли в 1856 г. на 14 миллионов марок. Падение лондонских фирм, имевших дела с севером Германии, окончательно прорвало мыльный пузырь. «Сначала один купец попал в стеснительное положение благодаря этому рикошету, потом другой, третий, четвёртый и так далее, — писал Готфрид Коген[17] в «Grenzboten», — всё это были люди, пользовавшиеся до сих пор хорошей коммерческой репутацией и векселя которых находились во многих руках. Недоверие сделалось всеобщим, никто не хотел принимать новых векселей, хотя бы с самыми надёжными подписями, потому что являлось сомнение, долго ли ещё эти подписи останутся надёжными? Телеграфы разносили роковую весть этих затруднений во все европейские торговые центры, и нигде уже нельзя было более сбыть вексели, подлежащие уплате в Гамбурге; всякий, получавший подобные векселя, торопился отослать их обратно. То и дело приходили вести о новых несчастьях из Англии, из остзейских провинций, из фабричных округов; всё это были фирмы, стоявшие в самых тесных сношениях с гамбургскими домами, и опасение дальнейших пагубных последствий всё росло и [296] росло в самом Гамбурге. Вскоре никто уже более не доверял торговой состоятельности своего соседа, всякий старался удержать у себя столько денег в руках, сколько мог, чтобы по крайней мере обеспечить себе возможность исполнения своих обязательств. Отсюда — полный застой торговли, полное отсутствие каких бы то ни было коммерческих оборотов; между тем банк успел накопить себе запас серебра в 45 миллионов марок. Что пользы было при этом в складах, битком набитых товарами, когда никто не хотел покупать эти товары, или когда они продавались по ценам, всё равно приводившим к банкротству? Большинство товаров, цены которых были доведены необузданностью спекуляции до баснословной высоты, теперь подешевели на 30%; таким образом состояние многих уменьшилось до того, что лицам этим едва оставалось, чем расплатиться с долгами даже в том случае, если они могли превратить свои товары в чистое серебро. Крупные банкиры и банки должны были попридерживать свои деньги, иначе и они были бы вовлечены в общее крушение и тогда всё было потеряно.
«Все усилия крупных фирм, — говорит «Times», — в соединении с усилиями правительства не в состоянии были оживить хоть сколько-нибудь доверие. Склады товаров набиты битком продуктами, не идущими с рук, и векселя, акцептированные самыми почтенными фирмами, ценятся немногим дороже простой бумаги. Списки банкротств, получаемые нами изо дня в день, так длинны и однообразны, что совсем не стоит и публиковать их».
К этому, в заключение, присоединилось ещё одно обстоятельство, ухудшавшее положение дел: заграничные дома, которые должны были высылать римессы гамбургским фирмам, опасались посылать деньги, боясь, что в случае их гамбургский корреспондент в этот промежуток времени обанкротится, им придётся уплатить свой долг дважды. Таким образом, гамбуржцы не могли ожидать помощи даже от поступления следующих им платежей.
Гамбург в эту пору представлял в течение четырнадцати дней вид города, осаждённого неприятелем. На бирже составлялись предложения на имя торговой палаты; торговая палата обращалась в сенат, сенат подвергал эти предложения на рассмотрение приходских собраний граждан, а приходские собрания граждан снова отсылали эти предложения на пересмотр сената. Всюду шли ожесточённые споры; с одной стороны слёзно призывали на выручку государственную помощь, с другой стороны (в особенности политико-экономическим агитатором Г. С. Герцом[18]) государственная помощь провозглашалась величайшим из зол. Требовали то объявления всеобщей отсрочки вексельных платежей, то выпуска бумажных денег на 40 миллионов марок с принудительным курсом; требовали таких мер, которые по своей необычайности имели себе прецедент лишь в мерах первой французской революции, [297] и даже газеты в отделе объявлений представляли арену, на которой в диком хаосе сталкивались разумные воззрения и сумасбродные фантазии.
23 ноября решено было учреждение союза для дисконтирования векселей под гарантии. Уже к вечеру того же дня подписка на это учреждение достигла 14 миллионов марок ассигнациями, из которых 10% подлежали немедленной оплате. 24-го числа союз открыл свою деятельность, но уже несколько дней спустя оказалось, что средства его недостаточны для противодействия кризису, так как векселя, не имевшие на себе бланковой надписи союза, нельзя было более ни под каким видом сбыть с рук. После того, как через руки правления прошло векселей на сумму в 12 миллионов марок ассигнациями, общество уже 28 ноября приостановило свою деятельность, а в половине мая 1858 г. правление объявило участникам предприятия, что из тех десяти процентов подписной суммы, которые были внесены (впрочем, и этот взнос был произведён не сполна) — половина имеется налицо, а остальная половина, быть может, ещё будет отчасти спасена.
После того как союз для дисконтирования векселей оказался недостаточным, а недоверие между тем так разрослось, что векселя перестали приниматься вовсе, один человек попробовал противопоставить урагану свои единичные усилия: Карл Гейне, сын незабвенного в Гамбурге Соломона Гейне, вызвался на бирже 28 ноября дисконтировать каждому маклеру векселей на сумму до 20 000 марок ассигнациями. Не прошло и часу, как у него оказалось в руках учтённых векселей на 1 000 000 марок ассигнациями. Благодарные маклера почтили его за это беспримерной демонстрацией и огласили здание биржи троекратным «ура» в честь его. Но и это самоотвержение, — потому что это было действительно самоотвержение со стороны Гейне, отказывавшего даже свои собственные векселя, — могло остановить смятение лишь на одну минуту; потребность в учёте была слишком велика, уже на следующий день банкротства возобновились и последовали один за другим.
27 ноября городским советом и собранием потомственных граждан была решена новая мера — учреждение кассы, которая выдавала бы ссуды под залог товаров. То было ссудное учреждение с капиталом от 10 до 15 миллионов марок ассигнациями; ссуды свои оно производило посредством соло векселей на гамбургскую городскую кассу (как видит читатель, это было полнейшее подражание мерам 1799), подлежавших уплате не позднее конца июля 1858 г.; в обеспечение оно принимало товары и солидные бумаги и выдавало ссуду не свыше двух третей той суммы, в которую они были оценены. Заёмщикам предоставлялось уже самим превращать в деньги полученные ими векселя на городскую кассу. В первые две недели эти бумаги лишь с трудом удавалось реализовать, невзирая на то, что в этом моменте наибольшего разгара кризиса запас серебра в банке дошёл до [298] 100 000 000 марок ассигнациями, дисконт упомянутых бумаг обходился первое время в 8—10 процентов; но начиная с 15 декабря они стали учитываться по 4—5 процентов, между тем как остальные векселя в то же время лишь с трудом удавалось учесть за 10%.
Третья мера была принята 2 декабря; в этот день была установлена законом на всё время, пока будет продолжаться кризис, особая административная процедура для банкротств. В силу этого постановления, над каждым должником, который в данную минуту оказывался несостоятельным выполнить свои обязательства, но считал себя в силах выполнить их впоследствии, при более благоприятных обстоятельствах, учреждалась администрация из кредиторов или при участии кредиторов; администрацией этой и производилась ликвидация всей массы долгов. Администрация прекращалась до окончания ликвидации, если администраторы убеждались в несостоятельности фирмы. Лицо, попавшее под такую администрацию, сохраняло свою гражданскую честь, но устранялось от занятия почётных должностей на всё время, пока состояние его будет находиться под администрацией. Это учреждение стало быстро разрастаться; каждый день новые фирмы из числа тех, которые приостановили свои платежи, поступали под управление своих кредиторов. Из 135 домов, прекративших свои платежи к 10 декабря, 65 находились к этому дню в ведении администраций; в большинстве этих случаев кредиторы частью согласились, частью сами пожелали, чтобы хозяева фирм приняли участие в учреждённом над ними управлении; это служит доказательством того, что по крайней мере доверие к честности фирм, так жестоко пошатнувшееся в Берлине, в Гамбурге оставалось неприкосновенным.
Четвёртою мерою было решённое 6 декабря городским советом и гражданами учреждение дисконтной кассы с капиталом в 15 миллионов марок ассигнациями. Целью этого учреждения было производить на государственные средства учёт тех векселей, «которые будут признаны ещё благонадёжными». В распоряжение этой кассы было тотчас же предоставлено банком пять миллионов марок под обеспечение принадлежащих государству железнодорожных акций и государственных бумаг, и дисконтная касса начала свою деятельность, нельзя сказать, чтобы с особенным успехом. Остальные 10 миллионов марок долженствовали быть доставлены кассе от государства наличными деньгами. С этою целью был отправлен уполномоченный в Берлин, а когда прусское правительство объявило себя не в состоянии отпустить просимую сумму, — то в Вену. Австрийское правительство решило уполномочить национальный банк выдать гамбургской кассе ссуду в 10 миллионов. Эта ссуда, выданная за 6 процентов и подлежавшая возвращению в конце [299] 1858 г.[19] была тотчас же отправлена серебряными деньгами с экстренным поездом в Гамбург. Этот шаг вызвал по всей Германии благоприятное впечатление и остаётся только пожалеть, что официозная пресса воспользовалась этим случаем, чтобы снова начать раздувать соперничество между Австрией и Пруссией. Гамбуржцы имели, конечно, свои причины обидеться теми доводами, которыми прусское министерство обставило свой отказ; им, конечно, нелестно было слышать, как их обвиняют в легкомыслии и высказывают предположение, что и эта ссуда в 10 миллионов им впрок не пойдёт; но и прусское правительство нельзя обвинять за то, что оно прежде всего заботилось о собственной безопасности. Мотивы, обусловившие поведение той и другой стороны, изложены в немецком «Vierteljahrsschrift» следующим образом: «Австрия, согласившись так легко оказать просимую от неё помощь, имела, по-видимому, в виду охрану своих же прямых торговых интересов. Она могла оказать эту помощь без затраты государственных денег и без риску; мало того, она при этом даже выигрывала проценты на запас серебра, который за весь срок ссуды пролежал бы мёртвым капиталом в банке; в то же время она выигрывала от того приращения кредита, которое обеспечивал ей и банку этот шаг в общественном мнении, а обстоятельство это имело своё немаловажное значение ввиду обязательства возобновить платежи звонкой монетой. Гамбург — надёжный должник, шесть процентов, по которым была выдана ссуда, представляли чистый барыш, сумма в 10 миллионов марок серебряными деньгами была до срока её возвращения, 31 декабря 1858 г., вовсе не необходима, так как австрийскому национальному банку предстояло в силу 24-й статьи общегерманского монетного договора (от 24 января 1857 г.) возобновить уплату звонкою монетой лишь 1 января 1859 г. С другой стороны, у Пруссии была металлическая монетная норма, её банк имеет в обращении значительное количество билетов, базисом которых служит металлический запас; она, быть может, имела в Гамбурге менее непосредственных торговых интересов, которые ей приходилось бы оберегать; во всё продолжение кризиса она своему собственному торговому сословию энергично противополагала тот принцип, что торговое сословие само должно отвечать за свои удачи и неудачи, и напрасно негоцианты осаждали правительство просьбами о чрезвычайных мерах, вроде столь популярной в Любеке отмены 29-й статьи общегерманского вексельного закона[20] или [300] отмены конкурсного управления для банкротств, в которых общее состояние имущества признано достаточным для покрытия долгов; прусское правительство было того мнения, что ослаблением ответственности за собственные действия подрывается одна из главных основ здорового промышленного развития — осмотрительность в ведении дел. Не имело ли право прусское правительство противопоставить тот же принцип и чужому торговому сословию, и не вправе ли оно было отказаться употребить для целей государственного вмешательства, принцип которого само оно у себя не допускало, те средства, которые могли понадобиться для собственных экономических потребностей страны? Похвала Австрии за союзническую помощь, оказанную ей Гамбургу, вовсе не влечёт за собою непременно порицание Пруссии. Не только различные субъективные воззрения, руководившие обоими правительствами, могли быть в равной мере справедливы, но и фактические условия, с которыми каждому из этих правительств приходилось сообразоваться, были различны».
Транспорт серебра, посланный из Вены, ещё не успел прибыть в Гамбург, как уже оказалось, что дисконтная касса не в состоянии удержать от падения крупнейшие торговые фирмы Гамбурга, которые должны были неминуемо увлечь за собою множество других. Весть о том, что около полудюжины первоклассных торговых домов довели свои вексельные операции до безумных размеров, разнеслась и за пределы Гамбурга. Про одну из этих фирм, которая обанкротилась в числе первых, писали, что она, при имуществе в 600 000 марок ассигнациями, состояла должна по выданным ею векселям на сумму, простиравшуюся до 6—7 миллионов. Другой большой торговый дом в Гамбурге, который впоследствии получил пособие от правительства, имел, по уверению бременской торговой газеты, ещё большую сумму вексельного долга, при столь же неблагоприятном отношении действительного своего имущества к принятым им на себя обязательствам[21]. [301] Про третью фирму, тоже высоко стоявшую в общем уважении, во Франкфурте ходил даже слух, без сомнения преувеличенный, что она, при имуществе в 15 миллионов марок, выдала на себя векселей на 40 000 000. Все эти фирмы теперь грозили рухнуть, и сенат был готов им помочь. Карл Гейне обратился к гамбургскому соединённому банку и к северогерманскому банку, — двум учреждениям, возникшим в 1856 г. и успевшим стать на прочную ногу, — с предложением пособить имевшимися у них средствами гамбургскому сенату в его усилиях поддержать крупные фирмы Годфруа, Бауэр, Донкер, Беренберг, Гослер и некоторые другие. Он вызвался при этом гарантировать от себя 40 процентов вексельных обязательств, предоставляя государству взять на себя гарантию лишь остальных 60%. Северогерманский банк, как говорят, соглашался взять на себя гарантию 20 процентов, а Соединённый банк — 10 процентов; но осуществление этих [302] мер было парализовано пришедшим в эту самую минуту известием о новых банкротствах в Лондоне, за которыми последовало в Гамбурге банкротство одной крупной фирмы, занимавшейся хлебной торговлей.
Тогда сенат предложил гражданам употребить те 10 миллионов, которые были предназначены для дисконтной кассы, на поддержку упомянутых фирм. На совещаниях приходских собраний предложение это возбудило ожесточённые споры. С одной стороны, указывали на несправедливость предоставлять такое преимущество пяти крупным домам, между тем как 150 других фирм были перед этим предоставлены на жертву банкротства без всякой помощи. Указывали, что этим поощряется накопление товаров с спекуляционными целями для искусственного поднятия цен, а также злоупотребление векселями, и что это неизбежно вызовет повторение тех же проделок в будущем, так как спекулянты, получив помощь от государства на этот раз, будут рассчитывать на неё и впредь; указывали, что эти меры, подготовляющие новые кредитные затруднения в будущем, даже не могут пособить злу в настоящем и только затянут кризис в долгий ящик. Противная сторона старалась склонить граждан к принятию предложения сената изображением тех страшных опасностей, которыми грозило настоящее положение дел. Она утверждала, что падение вышеназванных домов повлечёт за собою падение большинства гамбургского купечества и разорение всего города; один из ораторов, намекая на случившийся около этого времени взрыв порохового склада в Майнце, сказал, что когда в городе есть пороховые склады, то прежде всего надлежит позаботиться о том, чтобы сделать их безопасными, иначе весь город взлетит на воздух. Другие напоминали, что во время пожара 1842 г. для спасения угловых домов многие смежные дома были разрушены, что, следовательно, и теперь надо принести всевозможные жертвы, лишь бы спасти «краеугольные дома биржи». Предложение сената, невзирая на сильную оппозицию против него, было принято 10 декабря в совете, и в общем собрании граждан была решена пятая мера, а именно: решено было вверить те 10 миллионов, которые были получены в ссуду от австрийского национального банка, особой комиссии, долженствовавшей составиться из трёх сенаторов, двух членов совета граждан и двух личностей, избранных гражданами из шести кандидатов, которые долженствовали быть предложены коллегией шестидесяти. Комиссия эта должна была употреблять эти суммы для оказания наиболее необходимой помощи крупнейшим и влиятельнейшим фирмам, «падение которых было бы опасно для общего блага». Одновременно с этим было принято другое решение, уполномочивавшее сенат заключить новый заём в 5 миллионов для снабжения дисконтной кассы необходимыми средствами. Эти 5 миллионов, как говорят, были ссужены снова австрийским банком и, вероятно, были потом при уплате [303] включены в ту партию серебра, которая в 1858 г. была отослана в Вену.
Благодаря этим мерам кризис в Гамбурге начал ослабевать и дела улучшились. Главною причиною этого благоприятного оборота было нравственное ободряющее влияние, какое имела широкая помощь, оказанная Австрией, вызвавшая постепенное восстановление пошатнувшегося доверия. Правда, гамбургский торговый мир всё ещё походил на человека, только что спасшегося от большой опасности, и только теперь, достигнув сравнительно безопасного положения, измеряющего всю величину её; до полного восстановления правильного хода дел было ещё далеко, так как теперь только дошёл до Гамбурга рикошет банкротств, происшедших в скандинавских государствах, которые с самого начала текущего десятилетия состояли с этим ганзейским городом в самых тесных торговых сношениях, но всё же торговля начала снова свои обычные отправления.
Бесспорно, упрёк в том, что государственная помощь не устранила кризиса, а лишь отсрочила его или растянула в смягчённой форме на более продолжительное время, не был лишён основания; указывали, что этою государственною помощью было облегчено искусственное задержание накопленных товаров в складах, была затруднена ликвидация и через это было замедлено возвращение гамбургской торговли к условиям нормальной, здоровой жизни. К тому же лишь теперь выяснилось вполне, как далеко заходили эксцессы спекуляции: на одной только статье — на кофе — ввоз за 1857 г. возрос до 92 800 000 ф. против 76 900 000 ф., на которых он стоял в 1856 г. Так как одновременно с этим фирмы, занимавшиеся ввозом этого продукта, задерживали его в своих складах, то цены на него в сентябре дошли до такой высоты, что покупатели, с своей стороны, стали попридерживать с покупкою, и что когда после кризиса цены снова пали, они оказались на 40—50 процентов ниже того максимума, на котором стояли в сентябре. Утверждают, что ещё к 1 января 1858 г. в гамбургских складах было до 34 миллионов ф. кофе. По сведениям одной гамбургской местной газеты, задержание товаров в ожидании повышения цен зашло так далеко, что значительные количества товаров перепортились, так что, например, большие партии масла пришлось продавать на смазку для колёс.
Всего более пострадал Гамбург от несостоятельности своих шведских должников, которым был оказан чрезмерный и несоответствующий средствам страны кредит. Дело в том, что из Гамбурга кризис во всей своей силе перебросился в скандинавские королевства и вызвал там смятение, падение кредита и застой в делах, так близко походившие на гамбургские бедствия, что мы можем ограничиться описанием этих событий вкратце. В Христиании, Стокгольме и Копенгагене, во всех торговых [304] центрах Шведии, Давии и Норвегии банкротства разражались одно за другим, каждый день приносил вести о новых банкротствах и крушения эти продолжались четыре недели с такою силою, что скандинавское население приходило в ужас и отчаяние. Тотчас же было приступлено к мерам, представлявшим подражание гамбургским мероприятиям: в главнейших местах скандинавских королевств были учреждены союзы, делавшие ссуды под гарантии, в Копенгагене, Аальборге, Христиании и Тенсберге, в Стокгольме и Фленсбурге были устроены кассы для выдачи ссуд под залог товаров, магистраты главных городов Шлезвиг-Гольштейна и Ютландии, а также правительства трёх королевств выдали заимообразно значительные суммы на поддержание торгового сословия; в герцогствах Шлезвиге, Гольштейне и Лауэнбурге было издано постановление, разрешавшее тем городам где, вследствие тогдашнего застоя в денежном и товарном обращении, окажется желательною поддержка торговой и ремесленной деятельности со стороны государства, учреждение ссудных банков и, в случае надобности, дисконтных касс, с освобождением от штемпельной пошлины и от законных ограничений размеров процента; при этом залогам, вверенным подобным учреждениям, гарантировалась полнейшая безопасность, так как в случае назначения конкурса над должником из залогов этих на удовлетворение остальных кредиторов поступал лишь тот остаток, который очистится после покрытия долга учреждению. Между гамбургскими кредиторами и их стокгольмскими должниками завязались длинные переговоры, в результате которых стокгольмский союз для ссуд под гарантию обязался удовлетворить гамбургских кредиторов выпуском облигаций, которые предполагалось обратить в деньги в Гамбурге, так как там дисконт, вследствие постоянно возраставшего недостатка материала для дисконтирования снова упал до 2,75 процентов. Так как при медленности и запутанности конкурсной процедуры в Швеции и полной почти несостоятельности тамошних купцов ликвидация судебным порядком была почти невозможна, то не оставалось никакого другого выхода кроме полюбовных соглашений. Но желательное разрешение этого дела затянулось до конца 1858 г. То обстоятельство, что из Дании и Швеции за колониальными и мануфактурными товарами обращались некоторое время преимущественно, помимо Гамбурга, в Голландию и Англию, показывало, что тамошнее купечество ещё не покрыло своих долгов в Гамбурге и искало кредита в другом месте.
В одной Дании число обанкротившихся домов простиралось до 200, из которых 77 приходилось на один Копенгаген. Едва ли многим меньше были размеры несчастья в Швеции, о которой не имеется точных сведений. В обоих королевствах тысячи рабочих были отпущены и весною 1858 г. [305] шведское правительство распорядилось сделать расследование о положении рабочего класса.
В Мекленбург-Шверине, куда тоже распространилось действие гамбургского кризиса, великий герцог помог купечеству Шверина и Ростока тем, что гарантировал ростокскому банку ссуду в один миллион талеров поместьями, составлявшими частную его собственность; заём этот был заключён при посредстве северо-германского банка, реализовавшего его звонкой монетой.
Любек тоже получил странным образом помощь из Гамбурга: северо-германский банк ссудил городу Любеку 600 000 талеров, которые этот последний напрасно пытался исходатайствовать у прусского правительства, не сойдясь с ним в условиях. Кредит до такой степени упал в Гамбурге, что собственные его кредитные учреждения охотнее давали ссуды иностранцам, чем собственным согражданам и что около 3 миллионов марок было отправлено в ост-зейские провинции две недели спустя после того, как Гамбург нашёл себя вынужденным обратиться за десятью миллионами на берега Дуная. Приостановка 29 параграфа вексельного закона, в силу которого лицо, акцептировавшее вексель, в случае над ним будет назначен конкурс, должно представить обеспечение, не была принята в Гамбурге; в Любеке же была применена эта мера, хотя и без особенной пользы.
Поразительно твёрдо держался среди всех этих обстоятельств Бремен. Цифра ввоза и вывоза Бремена составляла в 1856 г. около 140 миллионов талеров золотом, вместо 110 миллионов, на которых она стояла в 1855 г. Бременская «Торговая газета» оценивала увеличение оборота капиталов приблизительно в 13 миллионов талеров. Цифры эти с тех пор постоянно возрастали. При населении в 60 000 человек общий итог торговли Бремена составлял не более одной четверти гамбургской торговли, следовательно, размеры торговой деятельности Бремена были менее значительны и по сравнению с цифрой населения. Торговля же Бремена с Америкой, наоборот, была вдвое значительнее торговли Гамбурга. Между тем как торговые обороты последнего с Соединёнными Штатами за 1856 г. составляли в общей сложности на 15 500 000 талеров золотом (включая ввоз и вывоз) обороты Бремена простирались до 32 000 000 талеров золотом. Следовательно, американский кризис должен бы был сильнее отозваться на Бремене; между тем город этот показал энергичный отпор кризису. Общий характер развития Бремена и его населения делают это явление вполне понятным. В Бремене не существует такой роскоши, как в Гамбурге, следовательно, нет и таких стимулов к рискованным предприятиям. Те богатства, которые там создаются, создаются продолжительными, терпеливыми усилиями, а не быстрыми, гениальными, но рискованными фокусами. Само воспитание [306] бременцев уже ведётся в этом духе. Это, однако, нисколько не парализует дух предприимчивости и молодые люди охотно отправляются за море, способствуя возникновению бременских коммандитов во всех частях света, устраиваются на жительство во всех портах океана и в тоже время, более чем какие-либо другие выходцы, сохраняют связь с своим родным городом. Поэтому бременская торговля имеет во всех промышленных центрах мира своих представителей в лице прирождённых бременцев или их потомков, которые сохраняют традиции торговой солидарности, доставшиеся им от дальней родины как драгоценное наследство. Эти-то надёжные торговые связи и составляют главный секрет процветания бременской торговли. Последней почти не приходится вверяться чуждым, незнакомых ей личностям; она повсюду имеет агентами своих соотечественников, и потому на долю её достаётся меньше потерь, чем на долю Гамбурга, невзирая на то что положение последнего благоприятнее. Бремен имел вдвое большее количество обязательств на Америку, чем Гамбург, так как доставка немецких фабрикатов в Америку шла более, чем когда-либо, через Бремен, но почти все немецкие дома в Северной Америке, имевшие сношения с Бременом, устояли во время кризиса, и уже в декабре 1857 г. пароходы стали привозить из Нью-Йорка римессы звонкою монетой. Были и в Бремене случаи банкротства, отсрочки векселей и злоупотреблений вексельным кредитом, но далеко не в таких размерах, чтобы вызвать опасение катастрофы. Отсрочки векселей показывали услугу, однородную с услугой банка для ссуд под залог товаров. Хотя этого рода банк и был учреждён в Бремене по примеру 1799 г., но к нему обращались лишь единичные личности из торгового сословия, так как для большинства вышеназванный способ оказывался удобнее. Факт этот служит доказательством, что в Бремене кредит не был поколеблен, что, следовательно, кризис почти не коснулся этого города, потому что, в противном случае, отсрочка векселей не могла бы состояться. Таким образом, кризис 1857 т. явственно выставил на вид, как то было указано «Бременской торговой газетой», различие двух систем, господствовавших в Гамбурге и в Лейпциге. При системе кредита, основанной на векселях с бланковыми надписями, — той системе, которая вовлекла в пропасть Гамбург, сам кредит становится предметом торговли, которым промышляют, и притом тем охотнее, чем с большею лёгкостью достаётся наживаемый при этом барыш. Бременские же торговые обязательства, напротив, имели реальную подкладку и были основаны на товарной торговле. Так как бременская товарная торговля не делает из самого кредита предмета выгодных афер, то она и действует осмотрительнее, тщательнее наводит предварительные справки и вообще имеет возможность обозревать и контролировать на месте положение дел своих должников. [307] Бременское торговое сословие, не зарывающееся в своих спекуляциях за пределы своих капиталов, не имеет поэтому и надобности униженно вымаливать себе помощь государства. Вследствие всех этих причин в Бремене произошло за этот период лишь незначительное число банкротств — не более 14, насколько мы могли удостовериться из наведённых справок.
В Гамбурге убытки происшедших там 150 банкротств оцениваются в 200 миллионов марок ассигнациями. Из этих обанкротившихся фирм, 16 возобновили несколько времени спустя свои платежи: некоторые уплатили 60, другие — 45, третьи — 25 процентов своего долга, многие уплатили не более 10 проц., а иные и совсем ничего не уплатили.
Вслед за упомянутыми выше немецкими городами, кризис распространился на Альтону, Магдебург, Кёльн, Лейпциг, Штутгарт; в Целле лишил себе жизни Гостман[22], в Хайдельберге — Фрис[23], в Гамбурге — один маклер; в Гёрлице — три негоцианта покончили самоубийством.
Из Гамбурга кризис перебросился в Южную Америку и Австралию, на острова южного Океана и Ост-Индского архипелага; из Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айреса, Вальпараисо и Гуаякиля, из Порт-о-Пренса в Гаити и, даже, из Батавии то и дело приходили вести о банкротствах.
Из всех стран с значительным промышленным развитием всех стойче держалась Швейцария; о сколько-нибудь значительных банкротствах оттуда совсем не было слышно. Тем не менее страна эта, вследствие тесных торговых сношений, в которых она стояла с Соединёнными Штатами, понесла значительные убытки вследствие американского кризиса; в особенности тяжело отозвался он на её часовом, шёлковом и белошвейном производстве. В двух первых отраслях несколько тысяч работников лишились занятий; что касается последней отрасли промышленности, то застой в ней был, сравнительно говоря, менее тягостен для населения, так как рабочее население кантонов С.-Галлена и Аппенцеля, где она главным образом распространена, занимается ею как побочным делом, рядом с скотоводством, и потому не зависит от неё всецело в деле своего пропитания. Бережливость и солидное богатство Швейцарии способствовали тому, что раны, нанесённые промышленности, залечились здесь скорее, чем в других странах, постигнутых кризисом.
В Гамбурге последствия кризиса ощущались ещё очень сильно даже весною 1858 г. В апреле оттуда писали: «В нашей гавани вот уже полгода стоит праздно множество прекрасных кораблей, частью потому что хозяева их подпали под конкурсную администрацию, частью же за недостатком фрахта. Иначе оно и быть не может, так как все дела по экспортной торговле за последние шесть месяцев совершенно стали. Но и ввоз товаров равным образом остановился. Ежедневные отчёты о движении в нашей [308] гавани, хотя и показывают достаточное число прибывающих кораблей, но большинство их приходят с одним только балластом. Сколько времени им придётся простоять здесь в ожидании достаточного груза, и не будут ли они вынуждены уйти назад с тем же балластом, — это никто наперёд сказать не может».
Последствия гамбургского кризиса для немецкой промышленности внутри страны были неминуемы, так как Гамбург развозит всевозможные продукты во все страны света. Так как сбыт остановился, то, естественным образом, и заказы уменьшились и промышленные округи сильно пострадали; особенно тяжело отозвался этот застой на фабриках бумажных тканей в Пруссии, Саксонии и Тюрингене, на шёлковых фабриках в Крефельде, на производстве ювелирных изделий и предметов роскоши в Ханау и Пфорцхайме, а также на портфельных фабриках в Оффенбахе и на суконных фабриках в Ахене; все эти заведения лишились вывоза своих продуктов в Америку и в Англию.
Особенно сильно пострадала в этом отношении также Вена и другие фабричные центры Австрии. Ещё в половине мая оттуда жаловались: «На среднем сословии по прежнему тяжёлым гнётом лежат последствия недавнего кризиса и от времени до времени всё ещё слышно о случаях единичных, хотя и незначительных, банкротств. В производстве предметов роскоши настал положительный застой, и купец в своём роскошном магазине боязливо выжидает покупщика, который между тем заглядывает лишь изредка. Все стараются по возможности ограничить свои расходы и никогда ещё в одном году не появлялось столько публикаций о продаже загородных домов, никогда очаровательные окрестности Вены не были так заброшены горожанами, как в настоящее время. Промышленник вздыхает о кредите и не находит его или находит при таких условиях, которые равняются для него полному разорению. При поставке своего товара он получает вместо наличных денег векселя, наилучшие из которых он с трудом может учесть с потерею 15 процентов; за учёт векселей худшего достоинства 2—3 процента в месяц не представляют ничего необычайного».
Невзирая на все эти бедствия, а также на то, что ярмарки в Франкфурте-на-Майне и в Лейпциге дали очень неблагоприятный результат, что всюду большинство торговых предприятий остановилось и не подавало надежды к скорому оживлению, всё-таки нигде дело не дошло до опасной крайности; это следует приписать с одной стороны значительному падению цен на предметы жизненной необходимости, а с другой — тому обстоятельству, что многие рабочие могли снова вернуться к земледелию, в котором за последние годы ощущался значительный недостаток рук.
[309] Продолжительная остановка торговли и жалобы, вызванные этим обстоятельством, побудили английский журнал «Economist» провести в своём номере от 1 мая 1858 г. параллель между кризисами 1847 и 1857 г. Главные основания этой параллели заслуживают упоминания.
«До нас доходят, — говорит английский журнал, — выражения удивления по поводу той медленности, с которою оживает торговля после постигшего её бедствия. Количество звонкой монеты в английском банке возросло до 18 674 750 ф. ст. (оно успело даже дойти до 18 700 000 ф. ст.) с тех 6 484 000 ф. ст., на которых оно стояло 18 ноября, другими словами, менее чем в пять месяцев запас звонкой монеты увеличился на 12 000 000 ф., или почти на две трети. Дисконт на официальном денежном рынке с 10 процентов снова пал до 2,5%, — и, невзирая на это, торговля не показывает ни малейшего признака оживления. Капиталы накопились, но доверие не восстановилось. Для того чтобы стянуть значительное количество драгоценных металлов, понадобилось меньше времени, чем на то, чтобы восстановить кредит, — факт, доказывающий, что в деле обеспечения благополучного хода торговли, нравственные моменты и репутация личностей имеют большее значение, чем денежные средства. Подобным же образом обстоят дела и в Соединённых Штатах. По последним отчётам из Нью-Йорка запас наличных денег в тамошних банках простирался 7 октября до 7 800 000 долларов, к 10 апреля он возрос до 32 000 000 долларов, а в предшествующем месяце сумма эта стояла даже на 32 900 000 долларов, то есть за срок от октября до марта она увеличилась более, чем вчетверо. Дисконт был необычайно низок; в спросе были только государственные бумаги, которые одни признаются за надёжное помещение денег; в торговле не замечалось никакого проблеска жизни. В Америке банки приостановили свои платежи шестью неделями раньше того момента, когда кризис дошёл до нас, и застой в ожидании восстановления кредита и возвращения доверия тянется там дольше, чем в Европе. Обстоятельство это имеет важное значение для надежд наших в будущем: оно позволяет нам рассчитывать, что американская торговля, раз она воскреснет, воскреснет на действительно здравых основаниях, но до этого нам приходится ждать, а пока длится это ожидание, наша торговля с Соединёнными Штатами бездействует и это замедляет восстановление собственного нашего процветания.
Если мы оглянемся на эпоху, последовавшую за катастрофой 1847 г., то удивление, высказываемое теперь по поводу медленности, с которой возрождается торговля, окажется лишённым всякого основания. 28 октября 1847 г. запас наличных денег в английском банке составлял 8 300 000 ф. ст. и к ноябрю 1849 г. он не достиг даже двойного количества сравнительно с этой цифрой. В конце апреля он составлял не более 12 800 000 ф. ст., [310] хотя в марте стоял на 15 300 000 ф. ст. Дисконт банка, бывший в октябре 1848 г. не выше 8 процентов, к концу апреля 1848 г. всё ещё стоял на 4%. Торговля, судя по размерам вывоза, оставалась значительную часть года всё ещё в плачевном состоянии. В исходе первых шести месяцев объявленная стоимость вывозимых товаров была на 9 800 000 ф. ст. ниже цифры вывоза за соответствующий промежуток времени в 1847 г., хотя за весь 1848 г. уменьшение это составило неполных 6 000 000 ф. ст. Изданный в последнее время отчёт о «положении дел в 146 торговых домах и пяти банках, которые в период кризиса с начала ноября 1857 г. по конец февраля 1858 г. приостановили свои платежи», содержит в себе, если не ошибаемся, полный перечень всех «значительных» банкротств и приостановок платежей, какие последовали за этот период времени. 4 марта 1848 года нами был напечатан «список банкротств, происшедших во время торгового кризиса 1847—1848 г.». Наш список обнимал период от начала августа до конца января и в него вошло до 245 фирм, в том числе одиннадцать банков. Не имея в виду сравнение между действительными потерями, причинёнными тогдашним кризисом и теперешним, так как для такого сравнения мы не имеем надлежащих данных, мы всё же должны сказать, что количество банкротств и сама продолжительность бедствия в 1847 г. были значительно больше, чем в 1857 г. Но зато интенсивность кризиса 1847 г. была, по-видимому, не так велика. Крайние колебания дисконта в 1847 году были не так резки, как в 1857 г.; в то время банк не был вынужден, как то случилось в 1857 г., отступить от закона 1844 г. Без сомнения, разительная быстрота, с которою развились средства сообщения в промежуток между 1847 и 1857 гг., значительно сократили продолжительность того срока, который требовался для обнаружения результатов как ложных, так и правильных промышленных операций. Поэтому мы вправе предположить, что возвращение торговли к нормальной своей деятельности, в особенности после того как капитал уже снова успел накопиться до необычайных размеров, произойдёт сравнительно быстрее, чем в 1848 г.
«Далее не следует забывать, что парижская революция расстроила торговлю по всей Европе и если она временно и загнала в Англию часть капиталов, искавших себе безопасного помещения, то она в то же время уменьшила спрос со стороны наших обычных потребителей и нарушила установившиеся условия обмена во всех странах. Конечно, мы и теперь не свободны от политических тревог, которые возбуждает в нас вопрос о выдаче бежавших преступников, перемена министерства и тому подобное, но те опасения, которые возбуждали в торговом мире текущие политические события, далеко не причиняли в нём такого смятения и не ставили ему таких препятствий, как революция 1848 г. Некоторое смятение, хотя и в меньшей степени, чем [311] ожидали, причинило в торговле индейское восстание, наихудшие последствия которого мы, должно надеяться, уже пережили. Вообще же говоря, как наши обширные колониальные владения, так и остальные государства наслаждаются миром и благоденствием, лишь от времени до времени нарушаемыми эксцессами торговли.
В сущности, ни один из великих источников разительного прогресса, совершившегося с 1848 г., — ни открытые золотые россыпи, ни увеличение населения в Австралии, ни изумительное развитие железных дорог и телеграфных сообщений, — не иссяк и не оскудел и это не только даёт нам право надеяться на более быстрое оживление торговли, чем в 1848 г., но и служит нам достоверным ручательством в том, что элементы роскошного и прочного процветания имеются налицо. В 1847 г. значительные массы труда и капитала были употреблены ошибочно и расточались на железнодорожные предприятия, которые или не были доведены до окончания, или же, как бы велики ни были благодеяния, оказанные ими обществу впоследствии, вначале не приносили решительно никакой пользы. В 1857 г. ошибка в употреблении капитала и труда была другого рода и не была сопряжена с такими значительными потерями или с такой значительной отсрочкой ожидаемых полезных результатов. Поскольку необузданность коммерческих предприятий выходила за пределы торгового сословия и выражалась не в одном чрезмерном расширении кредита, от которого всего более страдали сами же негоцианты, эксцессы эти, по-видимому, возбудили в чужих странах большее расположение к нашим продуктам и усилили спрос на последние, а это обстоятельство, которое в прошлом, за исключением некоторых единичных случаев, не было сопряжено ни с какими особенно значительными убытками, в будущем не может не отозваться благоприятно, расширением нашей торговли. Упомянутое уже выше быстрое увеличение запаса звонкой монеты в банке, служит, как нам кажется, доказательством того, что кризис 1857 года, хотя он и проявился острее и пагубнее и был сопряжён для отдельных личностей с бо́льшими потерями, тем не менее был кратковременнее и на национальное благосостояние имел в действительности менее подрывающее действие, чем кризис 1847 г.
«Потрясение доверия в то время было, по всей вероятности, значительнее. Совершенный неурожай картофеля в Ирландии, происшедший в 1846 г., был злополучною причиною великих затруднений и потерь; ничего подобного в 1856 и 1857 гг. не было. К тому же в период, предшествовавший 1847 г., в системе нашей торговли произошли важные изменения, которые могли бы быть выставлены и действительно выставлялись как оправдание ошибочных расчётов. Ничего подобного в новейшее время не произошло; война с Россиею есть единственное крупное событие внешней политики, которое за [312] последнее время имело влияние на торговлю и действие её, вообще говоря, перестало быть ощутительно ещё до наступления 1857 г. Причина расстройства лежала исключительно в самом торговом сословии, и хотя мы и готовы допустить, что трудности, возникшие в положении последнего вследствие такого важного обусловливающего момента, как открытие новых золотых россыпей, могли служить ему извинением, всё же потеря доверия должна быть приписана поведению самого торгового сословия. Между тем оказалось с полною ясностью, — и торговое сословие не могло не заметить этого факта, — что кредит и доверие так же важны для производительности вообще и для успешного хода торговли, как и капитал. Отдельные личности и фирмы не могут достигнуть благоденствия без взаимной поддержки и доверия. Великая задача, которую нам предстоит решить, заключается в том, чтобы отыскать основания, на которых эта взаимная помощь могла бы быть оказываема разумно, правильно и уместно, а для этой цели ни одно человеческое стремление не оказывалось столь пригодным, как свободная, неограниченная конкуренция, которая свойственна торговле по самой её сущности и есть необходимое последствие частной собственности».
Примечания
- ↑ Читатель, конечно, узнал в этой восторженной, хотя несколько туманной тираде, отголосок всех тех общих мест, которые вот уже сколько времени преподносятся в назидание публики панегиристами экономического прогресса, движимого духом необузданной наживы и своекорыстия, этими пресловутыми и будто бы единственными стимулами всякой человеческой деятельности. Изболтавшиеся панегиристы не знают и знать не хотят, что вся их скудная аргументация расползается по всем швам. Это уже старо. Но новое в тираде нашего автора то, что он с непостижимою наивностью предпосылает точно на смех свой панегирик, «опирающийся на незыблемое основание фактов и доводов рассудка» изображению таких событий, которые блистательно свидетельствуют как раз о противном. Эта наивность придаёт тираде своего рода поучительность.
- ↑ Чрезвычайная осторожность банка, требующего для дисконтирования векселя не менее трёх подписей, послужила поводом к основанию учётного бюро, которое дисконтирует вексели с двумя только подписями, хотя бюро это большею частью переучитывает учтённые им вексели в том же Французском банке, тем не менее операции его возросли в очень короткий период времени (с 1855—1856 год) до 735 333 235 франков.
- ↑ Любопытно сопоставить с этим мрачным изображением положения дел банка замечательную инструкцию банку, написанную в 1810 году по приказанию Наполеона I тогдашним министром финансов, графом де Молльеном, и содержащую в себе изложение того взгляда, которого держалось относительно значения капитала банка правительство, даровавшее ему его привилегии. Инструкция эта была впоследствии перепечатана в официальной газете «le Moniteur» от 29 января 1857 года, что служит, по-видимому, доказательством, что принцип, положенный в основание банковой организации, продолжал признаваться и в позднейшее время. Вот в сжатом изложении содержание этого любопытного документа: Назначение капитала банка состоит вовсе не в том, чтобы давать банку средства эксплуатировать свою привилегию; капитал этот не есть орудие производимого им учёта векселей; этим капиталом банк не может пользоваться при учёте векселей. Привилегия банка состоит в том, что он создаёт, фабрикует особую монету, служащую ему для учёта. Если бы банк употреблял свой капитал для учёта, он не нуждался бы в привилегии; он стоял бы в одинаковых условиях со всеми частными лицами, занимающимися учётом векселей, но не мог бы выдержать их конкуренцию, так как он, с одной стороны, делает по необходимости более расходов при дисконтировании, а с другой стороны, получает менее прибыли с каждого учтённого векселя, потому что учитывает его по более умеренной цене. Банк создаёт свои билеты, составляющие его единственное и действительное орудие учёта независимо от своего капитала. Назначение этого последнего состоит в том, чтобы доставлять тем, которые принимают монету банка как действительную монету, залог и гарантию на случай ошибок и неосторожностей, которые банк мог бы сделать при употреблении своих билетов, а также на случай потерь, которые он мог бы испытать, если бы допустил к учёту сомнительные векселя. Так как каждый банк выпускает и может выпускать свои билеты лишь в обмен за надёжные векселя, со сроком уплаты в два и, самое большое, в три месяца, то он должен всегда иметь в своём портфеле таковыми векселями сумму, по крайней мере равную выпущенным им билетам; следовательно, он имеет возможность изъять все свои билеты из обращения в трёхмесячный срок простым процессом постепенного погашения тех векселей, которым истекает срок, причём ему нет никакой надобности касаться своего капитала. Таким образом, капитал банка, не играющий никакой роли в операциях дисконта, равным образом остаётся неприкосновенным и при операциях ликвидации, если только банк производил свои учёты правильным образом, то есть, если он выпускал билеты лишь в обмен за векселя, представляющие действительную стоимость, необходимые и обеспеченные товарами, которые будут оплачены доходом потребителей, если производство товаров было вызвано действительною потребностью в них. Учёт векселей, говорится далее в инструкции, есть операция, требующая столько внимания и предусмотрительности, такого тонкого наблюдения всех обстоятельств, могущих изо дня в день влиять на степень надёжности каждой из подписей, выставляемых под векселями, что эта операция несовместима ни с какою другою заботою; те, которые управляют дисконтом, суть судьи торговли и им не пристало спускаться самим в арену коммерсантов. Для того чтобы судить беспристрастно о действиях негоциантов, они должны сами воздерживаться от всякого активного участия в этих делах, хотя бы даже в видах наиболее выгодного помещения капитала банка. Словом, по мнению инструкции, капитал банка должен постоянно оставаться, так сказать, неизменяемым, и наилучшим помещением его представляется помещение раз навсегда в бумагах государственного долга. Это необходимо для того, чтобы устранить как в акционерах банка, так и во владельцах его билетов (то есть в публике), доверием которых следует ещё более дорожить, чем доверием акционеров, всякое подозрение в том, что капитал банка может подвергнуться колебаниям вследствие разнообразия своего помещения и через это уклониться от прямого своего назначения — служить гарантией против убытков, какие может понести портфель банка, вследствие ошибок, возможных при дисконтировании векселей. Хотя в банке, выпускавшем свои билеты лишь в обмен за надёжные векселя, подобных случаев может и никогда не представиться, тем не менее осторожность обязывает банк их предвидеть и быть всегда наготове ликвидировать свои дела прежде всего в отношении владельцев билетов через реализацию своего портфеля, а затем и в отношении своих акционеров через распределение между ними капитала соразмерно с тою долею, которая была внесена каждым из них. По поводу этой инструкции Прудон замечает в своём Manuel d’un spéculateur à la bourse, что если бы ему сказали, что существует документ правительства Наполеона I, в котором так определённо выражены его собственные идеи об этом предмете, то он этому не поверил бы. Сам он определяет банк как «страховое учреждение, которое с пятьюдесятью миллионами капитала, помещённого в государственных бумагах, может делать ежегодно на три или на четыре миллиарда операций». Капитал банка, по мнению Прудона, согласному в этом отношении и с вышеприведённым взглядом наполеоновского министра, служит лишь для обеспечения против тех ошибок, которые возможны при дисконте, — истинное же обеспечение он видит в его портфеле, то есть в той гарантии, которую дают вексели, обеспеченные действительно производительною деятельностью. Развивая далее те положения, которые вытекают из инструкции графа де Молльена, Прудон приходит к следующим выводам: так как капитал банка должен быть помещён раз навсегда в государственных бумагах, приносящих свой процент, то процент на этот капитал отнюдь не должен быть включаем в ту цену, которую банк требует за дисконтирование векселей; следовательно, остаются лишь два элемента, входящие в состав этой цены: плата за комиссию, долженствующая покрыть расходы по управлению учреждением, и затем — страховая премия на случай убытков вследствие ошибок при дисконтировании векселей. Управление Французского банка стоит около пяти миллионов; риск при учётных операциях равняется нулю. Сопоставив эти данные с цифрою учётных операций, совершаемых банком, Прудон приходит к тому заключению, что одна десятая процента, взимаемая при учёте, совершенно покрывала бы как расходы по управлению, так и страховую премию, и что банк не имеет никакого разумного основания продолжать включать в цену дисконта процент на свой капитал, взимая таким образом по четыре, по пять и по шесть процентов в год. Понятно, что при таком понимании дела автор знаменитого Manuel не разделяет сочувственно трагичного взгляда, с которым экономисты вроде Макса Вирта относятся к панике того времени. Паника эта представляется ему самою смешною и нелепою, какая когда-либо бывала. «Как, — спрашивает он, — неужели во Франции никто не хотел более ни есть, ни пить, ни носить одежду, ни иметь жилища, ни обменивать товары, ни производить ценности? Стало ли хоть одним тюком товаров, хоть одною фабрикой меньше? Но Людовик-Филипп в своём бегстве унёс, казалось, с собою и жизнь и идеи всех этих господ. В каждом сколько-нибудь значительном городе была корпорация крупных негоциантов, была торговая палата, был коммерческий суд. Им надлежало взять инициативу для восстановления обмена, но все эти господа охотно сходились для того, чтобы вздыхать и вопить о своём бедственном положении; сами же они оставались с опущенными руками, с разинутыми ртами и всё ждали какого-то знамения небесного, какого-то чуда, чтобы вывести их из этого положения». Источником, откуда все ожидали спасения, было, как водится во Франции, правительство, которое и не ленилось среди всеобщего бездействия издавать декрет за декретом, применявшие все патентованные средства для успокоения паники и восстановления кредита. Между тем, по мнению Прудона, никогда не представлялось более благоприятной минуты для фабрикантов, чтобы освободиться от тисков, в которых держали кредит горсть капиталистов в лице акционеров банка. «Стоило торговым палатам взять на себя инициативу и сказать производителям: «Всякий труд, всякое богатство исходят от вас, следовательно, вы представляете самую надёжную гарантию. Общественные банки, не колеблясь, выдают деньги под залог ваших продуктов. Организуйте же сами и в свою пользу кредит, за который вы так дорого платите банкам». Учётные бюро, основанные на таких началах, могли бы, по мнению Прудона, производить дисконт за 0,5 процента, достаточные для покрытия расходов управления и риска неуплаты, так как взимание барышей корпорацией производителей с самой себя не имело бы смысла. Что касается патентованных средств, вроде закупки банком слитков драгоценного металла или принудительного курса, то Прудон зло смеётся над публикой, глупость которой в минуты паники делает необходимыми для её успокоения подобные мистификации, не улучшающие в действительности ни на волос условия производительной деятельности страны.
- ↑ Если бы эта тирада о «великой культурной силе» нуждалась в комментариях, то вся книга нашего автора могла бы ей служить достаточно красноречивым комментарием. При всём любовном отношении автора к этой «культурной силе», при всей бережности, с которою он прикасается к её язвам, и при всей стыдливости, с которою он накидывает покрывало на наиболее неказистые стороны этой силы, каждая страница его книги являет обильные доказательства той проницательности, дальнозоркости и верного понимания как своих действительных интересов, так и общих интересов страны, коими отличается эта нация биржевых игроков и искателей дешёвой и быстрой наживы, так повелительно предписывающая свои усмотрения, страхи и надежды, как закон — руководителям политических судеб нации. Но что касается специально отношения первого Наполеона к «великой культурной силе», то изложение нашего автора требует маленькой поправки. Отношения эти вовсе не носили того характера пренебрежительной враждебности и угнетения, с одной стороны, и стойкого протеста гонимой, но торжествующей своею внутреннею силой правоты, с другой стороны, какой автор старается придать случайным столкновениям Наполеона с миром биржевиков. Столкновения эти были не более как brouilles d’amoureux, и если упрёки в неблагодарности, которыми Наполеон в минуты досады осыпал тех, в ком ему надлежало видеть надёжнейший барометр общественного мнения и мудрейших своих советчиков, — если эти упреки, говорим мы, и были неуместны, то только потому, что смешно говорить о благодарности между сообщниками, поквитавшимися к обоюдной своей выгоде целым рядом приятельских услуг. Читателя, желающего ближе ознакомиться с этим предметом, мы отсылаем к истории директории, составляющей содержание первой части «Истории XIX столетия», Мишле. В этом замечательном старческом труде знаменитого историка читатель, быть может, к немалому своему удивлению, вместо поэтической эпопеи о подвигах ещё ничем незапятнанной военной славы — эпопеи, в которую свежая, но уже окрепшая, традиция обработала начало карьеры молодого, гениального генерала Бонапарта, — найдёт менее поэтическое, но более правдивое и дышащее более трезвым современным колоритом сказание о том, какую роль возникающая «великая культурная сила» биржи играла в создании этой другой возникающей великой силы политического авантюриста. Читатель узнает о тех интригах, которые были пущены в ход этим авантюристом, чтобы заручиться патронатством банкиров; далее он прочтёт о той сделке, которая была заключена между патронами и их оперившимся клиентом и предметом которой была пресловутая итальянская кампания, отводившая глупой публике глаза ореолом военной славы, а, в сущности, представлявшая не более, не менее, как спекуляцию на сокровища, имеющие быть награбленными в Италии и разделёнными между пайщиками этой вдвойне выгодной спекуляции. Само собою разумеется, что если тишь да гладь таких обоюдно выгодных соглашений и может быть впоследствии нарушена желанием той или другой стороны притянуть к себе известную долю выгод, доставшихся союзнику, то уже ни в каком случае ни одной из сторон не пристало при сведении этих домашних счётов щеголять в роли защитницы попранного права и представительницы ошибочно понимаемых или забываемых общественных интересов.
- ↑ Насколько нам известно, операции на срок узаконены лишь в Нью-Йорке, где закон, признающий их, был принят законодательным собранием в 1857 г.
- ↑ Штемпельная пошлина в 1872 г. дала сумму в 128 297 тал., что при пошлине в 1,5 зильбергроша со 100 тал. представляет капитал в 384 891 000 тал. Но к этому необходимо прибавить ещё значительное число векселей, которые приходят штемпелёванными извне, так что взятая нами выше цифра не может считаться слишком высокою и уже в 1857 г., по всем вероятиям, и была приблизительно такою в действительности.
- ↑ По прусскому нормальному уставу, с которым должны были сообразоваться все ассигнационные банки, общая сумма билетов, выпускаемых этими банками в пределах монархии, не должна была превышать семь миллионов талеров, и правительство брало на себя работу о распределении этой суммы между различными частями страны сообразно с потребностью каждой из них. Срок концессии каждого такого банка не должен был превышать десять лет. Наивысшая сумма, до которой мог доходить основной капитал частного банка, была определена в один миллион. Если капитал этот предполагалось образовать посредством выпуска акций, то размер последних долженствовал быть никак не ниже 500 талеров. Акции эти не подлежали раздроблению, и выдача их на предъявителя не допускалась. Устав общества, представленный на утверждение, долженствовал быть снабжён по крайней мере пятьюдесятью подписями с обозначением имени, звания и местопребывания подписавшихся. Билеты дозволялось выпускать лишь в размере 10, 20, 50, 100 или 200 талеров. Из количества билетов, находящихся в обращении, по крайней мере одна треть должна быть обеспечена звонкою монетою и одна треть — дисконтированными векселями. Кроме того, все ценные бумаги, приобретённые в счёт основного капитала банка, и все долговые обязательства, какие банк имеет на ком бы то ни было, служат также для покрытия билетов. За исправное состояние этих гарантий ответственны директора и так далее.
- ↑ Жаль только, что отчёт не упоминает, какими соответственными экономическими сокращениями отзывалось это «нравственно-благодетельное» похмелье в чужом пиру на обеде бедняка.
- ↑ Тот же ливерпульский банк уже раз потерпел банкротство в 1847 г. и отчёт канцлера казначейства за этот год содержит подробности, представляющие разительное сходство между положением и операциями банка в 1847 и 1857 гг. В этом отчёте сэра Чарльза Уда (1847) мы читаем следующее: «В понедельник после выдачи дивидендов произошло банкротство Королевского Ливерпульского банка, и известие об этом пришло в Лондон как раз в тот момент, когда начинало слагаться более благоприятное мнение о положении дела. Банкротство банка, без всякого сомнения, было обусловлено крайне дурным управлением дел его. Обладая всего только 600 000 ф. ст. уплаченного акционерного капитала, банк этот ссудил в одни руки 500 000 ф. ст.»
- ↑ Sanderson, Sandemann and Co. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ В немецком оригинале — 17 ноября. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ В это же время случилось банкротство и бегство нотариуса, доктора Цугшверта, который воспользовался своим званием члена правления австрийского кредитного учреждения, чтобы похитить на несколько сот тысяч ценных бумаг, за что и был приговорён впоследствии к пятилетнему тюремному заключению. Этот случай, впрочем, состоит в связи лишь со спекуляциями на фондовой бирже.
- ↑ Julius Cohn. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Одним из самых грубых банкротств в Берлине было банкротство братьев Пальмье [Palmié. Примечание редактора enlitera.ru], через которое трое негоциантов, пользовавшихся всеобщим уважением, покончили свою жизнь самоубийством (Крупинский, Бордес и Праусницер в Гёрлице [Bordes, Prausnitzer. Примечание редактора enlitera.ru]) и благодаря которому многие достаточные семейства были доведены до нищеты и не один честный и деятельный торговец лишился всего своего состояния. Позднее фирма эта предложила своим кредиторам по десять процентов с суммы долга и обещалась уплатить ещё пять процентов с рассрочкою на пять лет, но при этом не представила никаких гарантий исполнения своего обещания. Этот торговый дом, который вёл свои дела на самую широкую ногу и был объявлен несостоятельным на сумму более чем в полтора миллиона талеров, имел налицо, как то открыло судебное расследование, не более девяти процентов всей этой массы пассива; следовательно, девяносто один процент, составлявшие более одного миллиона, пропали для кредиторов без всякого вознаграждения; и это при банкротстве одной только фирмы! Ещё громаднее и поистине невероятным представляется дефицит гамбургской коммандитной фирмы Пальмье, объявившей себя несостоятельной на два миллиона и уплатившей лишь один процент своим кредиторам. Соглашения, по которым уплачивались от 20 до 30 процентов, составляли исключение, а тот факт, что Дюнвальд [Dünnwald. Примечание редактора enlitera.ru] уплатил своим кредиторам 75 процентов, был возвещён всеми северогерманскими газетами как беспримерный случай.
- ↑ Ferdinand Gallenkamp. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Пропущено слово «оснований». В немецком оригинале: «die an sich nicht unbegründete Sheu». Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Gottfried Cohen. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ H. S. Hertz. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Она была возвращена ещё в конце июня 1858 г.
- ↑ Эта статья постановляет, что всякий, владеющий опротестованным векселем, может потребовать от надписателей предъявления гарантий, обеспечивающих уплату по векселю. Таким образом, всякий, кто употребил вексель обанротившейся фирмы как средство для уплаты по своим собственным счетам, может по истечении срока векселя быть вынужден представить обеспечение уплаты по этому векселю. Обеспечение требуется или в виде поручительства, или в виде залога, и раз деньги по векселю внесены тем лицом, в руках которого он находится, лицу этому предоставляется, с своей стороны, обратить взыскание на прежних бланконадписателей, а им — на векселедателя. Неудобство этого порядка ничего не значит в сравнении с той необходимой для вексельного обращения гарантией против сокрытия имущества, которая доставляется сказанным постановлением. Без этой гарантии бланконадписатель и векселедатель легко могли бы скрыть имущество до истечения срока векселю.
- ↑ Один местный гамбургский листок сообщает следующий образчик, заимствуя его из отчёта о состоянии дел одного гамбургского дома, пользовавшегося в течение сорока лет всеобщим уважением. Старший компаньон этой фирмы занимал высокое положение в первоклассном коллегиуме города. Но уже в конце 1856 г. фирма эта была поставлена в необходимость испросить себе как благодеяние учреждение над собою администрации на исключительных основаниях. По балансу, составленному хозяевами этой фирмы к концу 1856 г., имущество её простиралось до 291 700 марок ассигнациями. При таком имуществе положение дел фирмы могло бы считаться прочным, если бы представители её ограничились кредитом, превышающим по наибольшей мере вдвое сумму их состояния. Но как обстояли дела в действительности, в тот момент когда господа эти прекратили свои платежи? При собственном капитале в 291 700 марок, они состояли должны по собственным их указаниям 2 062 120 марок ассигнациями; в действительности же долговые обязательства их были ещё значительнее, так как в вышеупомянутое показание их вошли как кредиторы лишь те владельцы векселей фирмы, которые уже успели в это время разориться. Сумма этих векселей простиралась в начале декабря до 373 452 марок ассигнациями, а сколько к ней присовокупилось ещё, мы не знаем, так как общая сумма векселей не была показана в отчёте. Насколько вообще эта фирма пользовалась вексельным кредитом для замены капитала, не хватавшего для её громадных операций, можно судить из того, что акцепты её ко времени прекращения ею платежей простирались до 1 294 914 марок ассигнациями. Всякий, кто прочтёт эти строки, подумает, что фирма, о которой идёт речь, была банкирская. Ничуть не бывало. Эта фирма, умевшая устоять во все прежние тяжёлые для торговли периоды, занималась комиссионерским делом. Но в последние годы вообще вошло в моду у комиссионерских домов пользоваться кредитом для себя и оказывать его другим далеко за пределы своих средств. Та же самая история повторилась и здесь. Между тем как сумма акцептов простиралась, как уже было сказано выше, более чем до миллиона марок, стоимость товаров имевшихся в складах фирмы, составляла при наступлении кризиса не более 25 000 марок, наличность простиралась до 7000 марок, а в вексельном её портфеле, за вычетом ненадёжных векселей, было всего 75 000 марок.
- ↑ Hostmann. Примечание редактора enlitera.ru
- ↑ Fries. Примечание редактора enlitera.ru