IX
Валя повернулась вместе с остальными. Кавалеров увидел её лицо, обращённое к нему. Он не сомневался, что она видит его. Он засуетился, странное предположение разозлило его. Ему показалось, что окружающие посмеиваются — заметили его беспокойство.
Он оглянулся на сидящих рядом. И было очень неожиданным то, что в одном углу с ним, в близком соседстве, сидел Андрей Бабичев. Вновь Кавалерова возмутили две белые руки, регулирующие шарнир бинокля, крупное туловище в сером пиджаке, подстриженные усы…
Чёрным снарядом повис над Кавалеровым бинокль. Ремни бинокля поводьями свисали от щёк Бабичева.
Уже снова наступали немцы.
Вдруг мяч, выброшенный чьим-то мощным и нерассчитанным ударом, взлетел высоко и вбок за поле, из игры, в сторону Кавалерова, просвистел над пригнувшимися головами нижних рядов, остановился на мгновенье и, завертевшись всеми своими пластинками, рухнул на доски, к ногам Кавалерова. Игра остановилась. Игроки застыли, застигнутые неожиданностью. Картина поля, зелёная и пёстрая, всё время двигавшаяся, теперь разом окаменела. Так разом останавливается фильм в момент разрыва плёнки, когда в зал уже дают свет, а механик ещё не успел выключить света, и публика видит странно побелевший кадр и контуры героя, абсолютно неподвижного в той позе, которая говорит о самом быстром движении. Злоба Кавалерова усилилась. Все смеялись вокруг. Попадания мяча в ряды всегда вызывают смех: зрители в ту минуту как бы сознают истинную шуточность того, что люди полтора часа бегают за мячом, заставляя их — зрителей, посторонних людей — с такой серьёзностью и страстностью воспринимать их совершенно несерьёзное времяпрепровождение.
Все тысячи в эту минуту, насколько могли, одарили Кавалерова непрошеным вниманием, и внимание это было смешливым.
Возможно, что и Валя хохотала над ним, человеком, попавшим под мяч! Возможно, что она веселится вдвойне, потешаясь над врагом в смешном положении. Он ухмыльнулся, стороня ногу от мяча, который, потеряв опору, с кошачьей привязанностью вновь ткнулся в его каблук.
— Ну! — невольно и удивлённо крикнул Бабичев.
Кавалеров был пассивен. Две белые большие ладони протянулись за мячом. Кто-то поднял мяч и передал Бабичеву. Он встал во весь рост и, выпятив живот, закинул руки с мячом за голову, размахиваясь, чтобы подальше бросить. Он не мог быть серьёзным в таком деле и, понимая, что нужно быть серьёзным, преувеличил наружное выражение серьёзности, насупившись и надув свежие, красные губы.
Бабичев, сильно качнувшись вперёд, швырнул мяч, магически расковав поле.
«Он не узнаёт меня», — копил злобу Кавалеров.
Первая половина игры кончилась со счётом «один на ноль» в пользу германской команды… Игроки, с тёмными потёками на лицах, облипшие зелёными нитками травы, шли к проходу, сильно и широко, как в воде, двигая голыми коленями. Немцы, не по-русски красные, с румянцем, начинающимся от висков, пёстро перетасовались с москвичами. Игроки шли, видя всех сразу, всю толпу под дощатыми стенами прохода, и никого не видя в отдельности. Они мазали по толпе улыбками и неживыми, слишком прозрачными на потемневших лицах, глазами. Те, кому только что представлялись они маленькими, бегающими и падающими разноцветными фигурками, теперь встретились с ними вплотную. Ещё не остывший шум игры двигался вместе с ними. Гецкэ, похожий на цыгана, шёл, посасывая только что полученную ранку выше локтя.
Зевакам новостью были подробности роста или сложения того или иного игрока, жестокость ссадин, тяжёлое дыхание, полное смятение одежды. Издали всё производило более лёгкое, праздничное впечатление.
Кавалеров выдавился между чужих боков под какую-то перекладину и облегчённо ступил на траву. Здесь, в тени, он бежал с другими по дорожке, огибая с задней стороны круг трибун. Буфет, расставленный на лужайке под деревьями, заполнился вмиг. Помятый старичок в кремовом жилете, всё ещё недовольно и опасливо поглядывая на публику, ел мороженое. К помещению футболистов лепилась толпа.
— Ура! Макаров! Ура! — неслись оттуда восторженные крики. Болельщики взбирались на заборы, отбиваясь от колючей проволоки, как от пчёл, — и выше: на деревья, в тёмную зелень, раскачиваясь от ветра и ловкости, как лесные человечки.
Косо над толпой взлетело блестящее, плещущее голизной тело. Качали Володю Макарова.
Кавалерову не хватало духу проникнуть за триумфальное кольцо. Он заглядывал в щели, топчась за толпой.
Володя стоял уже на земле. Чулок на одной ноге его спустился, обвернувшись зелёным бубликом вокруг грушевидной, легко волосатой икры. Истерзанная рубашка еле держалась на туловище его. Он целомудренно скрестил на груди руки.
И вот стоит Валя. И Андрей Бабичев с нею.
Всем троим рукоплещут зеваки.
Бабичев любовно смотрит на Володю.
Вмешался ветер. Повалился полосатый колышек, вся листва качнулась вправо. Кольцо зевак распалось, вся картина расстроилась, люди спасались от пыли. Больше всех досталось Вале. Розовое платье, лёгкое, как шелуха, взлетело над ногами, показав Кавалерову свою прозрачность. Ветер придул платье к лицу её, и контур лица увидел Кавалеров в сиянии и просвечивании ткани, развернувшейся веером. Сквозь пыль увидел Кавалеров это и то, как, ловя своё платье, она закружилась, запуталась, едва не падая вбок. Она старалась прихлопнуть подол на коленях, прижать, но не справилась, и тогда, для прекращения неприличия, прибегла к полумерам: руками обхватила слишком открывшиеся ноги, пряча колени, складываясь в три погибели, как купальщица, застигнутая врасплох.
Где-то засвистел судья. Покатился марш. Так прервалось весёлое замешательство. Начинали вторую половину игры. Володя умчался.
— Немцам два гола минимум! — провизжал мальчишка, несясь мимо Кавалерова.
Валя продолжала бороться с ветром. В погоне за подолом десять раз она переменяла позицию и под конец очутилась вблизи Кавалерова, на расстоянии шёпота.
Она стояла, широко расставив ноги. Шляпу, сброшенную ветром и пойманную на лету, она держала в руке. Ещё не оправившись от прыжков, она смотрела на Кавалерова, не видя его, наклонив немного набок голову с короткими, резко и косо у щёк подрезанными каштановыми волосами.
Солнечный свет скользнул по плечу её, она качнулась, и ключицы вспыхнули, как кинжалы. Десятую долю минуты длилось разглядывание, и сразу же Кавалеров понял, холодея, какая неизлечимая тоска останется в нём навсегда оттого, что он увидел её, существо другого мира, чуждое и необыкновенное, и ощутил, как безысходно мило выглядит она, как подавляюще недоступна её чистота, — и потому, что она девочка, и потому, что она любит Володю, — и как неразрешима её соблазнительность.
Бабичев ждал её, протянув руку.
— Валя, — сказал Кавалеров. — Я ждал вас всю жизнь. Пожалейте меня…
Но она не слышала. Она бежала, подкошенная ветром.