XIII
Письмо осталось при мне. Я решил его уничтожить. Футболист живёт при нём, как сын. По тому, как котомка устроилась в углу, по тому, как оглядывал он комнату, как снимал телефонную трубку, как назвал номер, видно было: он давний, он свой человек в доме, — это дом его. Дурно проведённая ночь повлияла на меня. Я писал не то, что хотел написать. Бабичев не понял бы негодования моего. Он объяснил бы его завистью. Он подумал бы: я завидую Володе.
Хорошо, что письмо осталось при мне.
Иначе получился бы холостой выстрел.
Я ошибся, думая, что Володя — дурак при нём и развлекатель. Следовательно, в письме своём я не должен был брать его под защиту. Напротив. Теперь, встретившись с ним, я увидел высокомерие его. Бабичев растит и холит себе подобного. Вырастет такой же надутый, слепой человек.
Его взгляд говорил: «Извините, вы ошиблись. Приживальщик — это вы. А я — полноправный. Я — барчук».
Я сидел на скамье. И тут обнаружилось ужасное.
Квадратик оказался не тем, — мой был побольше; это не моё письмо. Моё осталось там. Впопыхах я схватил другое письмо. Вот оно:
«Дорогой, милый Андрей Петрович! Здравствуй, здравствуй! В добром ли ты здравии? Не задушил ли тебя твой новый жилец? Не натравил ли на тебя Иван Петрович «Офелию»? Смотри: споются они оба — Кавалеров твой да Иван Петрович — и изведут тебя. Смотри берегись. А то ты слабенький, обидеть тебя легко, смотри ты...
С чего ты такой доверчивый стал? Всякую шпану в дом пускаешь. Гони его к чёрту! На другой же день сказал бы: «Ну, отоспались, молодой человек, и до свиданья!» Подумаешь: нежности! Я как прочёл письмо твоё, что, мол, вспомнил ты обо мне и пожалел пьяницу под стеночкой, поднял да повёз ради меня, потому-де, что и со мной где-нибудь несчастье может случиться и буду я так же лежать, — как прочёл я это — стало мне смешно и непонятно. Словно не ты это, а Иван Петрович.
Как я предполагал, так и вышло: привёз ты этого хитрованца к себе, а потом и растерялся, конечно, — сам не знаешь, что делать с ним. И попросить убраться неловко, и что делать — чёрт его знает! Верно? Видишь: я тебе мораль читаю. Это у тебя работа такая, настраивает на чувствительность: фрукты, травки, пчёлки, телята и всякое такое. А я человек индустриальный. Смейся, смейся, Андрей Петрович! Ты всегда надо мной смеёшься. Я, понимаешь ли, уже новое поколение.
Как же теперь будет? Ну, вернусь я, — как с чудаком твоим будет? А вдруг расплачется твой чудак, не захочет с дивана уходить? А ты и пожалеешь его. Да, я ревную. Выгоню его, морду набью. Это ты добрый такой, только кричишь, кулаком стучишь, хорохоришься, а дойдёт до дела, ты сейчас — жалеть. Если бы не я, то Валька до сих пор бы мучилась у Ивана Петровича. Как ты там удерживаешь её? Не вернулась она обратно? Ты же сам знаешь: Иван Петрович хитрый человек, прикидывается, сам же о себе говорит, что дешёвка он и шарлатан. Верно? Так и не жалей его.
Вот попробуй устрой его в диспансер. Сбежит. Или Кавалерову твоему в диспансер предложи? Обидится.
Ну, ладно. Ты не сердись. Да ведь твои слова были: «Учи меня, Володя, и я учить тебя буду». Вот и учимся.
Скоро приеду. На днях. Папаша кланяется тебе. Прощай Муром-городок! Ночью, когда иду, тогда понимаю, что, собственно говоря, и города никакого не существует. Одни мастерские есть, а городок — это что! Так просто, отложение мастерских. Всё для них, ради них. Над всеми мастерские. Ночью в городе тьма египетская, мрак, понимаешь ли, домовые. А в сторонке, в поле, огнями горят мастерские, сияют, — праздник!
А в городе (видел я) телёнок бежал за участковым надзирателем, за портфелем (тот под мышкой держал). Бежит, шлёпает губами, пожевать, что ли, хотел... Такая картина: изгородь, лужица, надзиратель шагает в красной шапке, честь честью, а телёнок прицеливается к портфелю. Противоречия, понимаешь ли.
Не люблю я этих самых телят. Я — человек-машина. Не узна́ешь ты меня. Я превратился в машину. Если ещё не превратился, то хочу превратиться. Машины здесь — зверьё! Породистые! Замечательно равнодушные, гордые машины. Не то что в твоих колбасных. Кустарничаете. Вам только телят резать. Я хочу быть машиной. С тобой хочу посоветоваться. Хочу стать гордым от работы, гордым — потому что работаю. Чтоб быть равнодушным, понимаешь ли, ко всему, что не работа! Зависть взяла к машине — вот оно что! Чем я хуже её? Мы же её выдумали, создали, а она оказалась куда свирепее нас. Даёшь ей ход — пошла! Проработает так, что ни цифирки лишней. Хочу и я быть таким. Понимаешь ли, Андрей Петрович, — чтоб ни цифирки лишней. Как хочется с тобой поговорить!
Подражаю тебе вовсю. Чавкаю даже, как ты, в подражание.
Сколько раз думаю о том, что вот-де, как повезло мне! Поднял ты меня, Андрей Петрович! Не все комсомольцы так живут. А я живу при тебе, при мудрейшей, удивительной личности. Каждый дорого даст за такую жизнь. Я ведь знаю: многие мне завидуют. Спасибо тебе, Андрей Петрович! Ты не смейся — в любви, мол, объясняюсь. Машина, скажешь, а в любви объясняется. Верно? Нет, правду говорю: буду машиной.
Как дела? «Четвертак» строится? Не обвалилось ничего? Как с «Теплом и силой»? Уладил? А Кампфер?
А дома что? Значит, на диванчике-то на моём неизвестный гражданин спит? Вшей напустит. Помнишь, как притащили меня с футбола? До сих пор отзывается. Помнишь, привезли меня? А ты испугался, Андрей Петрович? Правда ведь испугался? Ты ж у меня слюнтяй! Я лежал на диване; нога тяжёлая, как рельса. Сам на тебя смотрю, — ты за столом, за колпаком зелёным, пишешь. Смотрю на тебя, — вдруг и ты на меня; я сразу закрываю глаза, — как с мамой!
О футболе кстати. Буду играть против немцев в московской сборной. И, может быть, если не Шухов, — в сборной СССР. Красота!
Что Валька? Конечно, поженимся! Через четыре года. Ты смеёшься, говоришь — не выдержим. А я вот заявляю тебе: через четыре года. Да. Я буду Эдисоном нового века. Первый раз мы поцелуемся с ней, когда откроется твой «Четвертак». Да. Ты не веришь? У нас с ней союз. Ты ничего не знаешь. В день открытия «Четвертака» мы на трибуне под музыку поцелуемся.
Ты не забывай меня, Андрей Петрович. А вдруг я приеду и окажется такое: твой Кавалеров — первый тебе друг, обо мне забыто, он тебе заменил меня. Гимнастику с тобой вместе делает, на постройку ездит. Мало ли что? А может, он парень оказался замечательный, гораздо приятней, чем я, — может, ты с ним подружился, и я, Эдисон нового века, должен буду убраться к чёртовой матери? Может, сидишь ты с ним, да с Иваном Петровичем, да с Валькой — и смеётесь надо мной? А Кавалеров твой на Вальке женился? Скажи правду. Тогда я убью тебя, Андрей Петрович. Честное слово. За измену нашим разговорам, планам. Понял?
Ну, расписался, занятому человеку мешаю. Чтобы цифры лишней не было, — а самого-то разнесло. Это потому, что в разлуке, — правда? Ну, до свидания, дорогой и многоуважаемый, до свидания, скоро увидимся».