IX
Мы собрались на аэродроме.
Я говорю: «мы»! Уж я-то был с боку припёку, случайно прихваченный человечек. Никто не обращался ко мне, никого не интересовали мои впечатления. Я мог бы со спокойной совестью оставаться дома.
Должен был состояться отлёт советского аэроплана новой конструкции. Пригласили Бабичева. Гости вышли за барьер. Бабичев главенствовал и в этом избранном обществе. Стоило ему вступить с кем-нибудь в разговор, как возле него смыкался круг. Все слушали его с почтительным вниманием. Он красовался в своём сером костюме, грандиозный, выше всех плечами, аркой плечей. На животе у него на ремнях висел чёрный бинокль. Слушая собеседника, он закладывал руки в карманы и тихо качался на широко расставленных ногах с пятки на носок и с носка на пятку. Он часто почёсывает нос. Почесав, он смотрит на пальцы, сложенные щепоткой и близко поднесённые к глазам. Слушатели, как школьники, непроизвольно повторяют его движения и игру его лица. Они тоже почёсывают нос, сами себе удивляясь.
Взбешённый, я отошёл от них. Я сидел в буфете и, ласкаемый полевым ветерком, пил пиво. Я тянул пиво, наблюдая, как ветерок лепит нежные орнаменты из концов скатерти моего столика.
На аэродроме соединились многие чудеса: тут на поле цвели ромашки, очень близко, у барьера, — обыкновенные дующие жёлтой пылью ромашки, тут низко, по линии горизонта, катились круглые, похожие на пушечный дым облака; тут же ярчайшим суриком алели деревянные стрелы, указывающие разные направления; тут же на высоте качался, сокращаясь и раздуваясь, шёлковый хобот — определитель ветра; и тут же по траве, по зелёной траве старинных битв, оленей, романтики, ползали летательные машины. Я смаковал этот вкус, эти восхитительные противоположения и соединения. Ритм сокращений шёлкового хобота располагал к раздумью.
Сквозное, трепещущее, как надкрылья насекомого, имя Лилиенталя с детских лет звучит для меня чудесно... Летательное, точно растянутое на лёгкие бамбуковые планки, имя это связано в моей памяти с началом авиации. Порхающий человек Отто Лилиенталь убился. Летательные машины перестали быть похожими на птиц. Лёгкие, просвечивающие желтизной крылья заменились ластами. Можно поверить, что они бьются по земле при подъёме. Во всяком случае, при подъёме вздымается пыль. Летательная машина похожа теперь на тяжёлую рыбу. Как быстро авиация стала промышленностью!
Грянул марш. Приехал наркомвоен. Быстро, опережая спутников, прошёл наркомвоен по аллее. Напором и быстротой своего хода он производил ветер. Листва понеслась за ним. Оркестр играл щеголевато. Наркомвоен щеголевато шагал, весь в ритме оркестра.
Я бросился к калитке, к выходу на поле. Но меня задержали. Военный сказал «нельзя» и положил руку на верхнее ребро калитки.
— То есть? — спросил я.
Он отвернулся. Его глаза устремились туда, где разворачивались интересные события. Пилот-конструктор, в куртке румяной кожи, стоял во фронт перед наркомвоеном. Ремень туго перетягивал коренастую спину наркомвоена. Оба держали под козырёк. Всё лишилось движения. Только оркестр был весь в движении. Бабичев стоял, выпятив живот.
— Пропустите меня, товарищ! — повторил я, тронув военного за рукав, и в ответ услышал:
— Я вас удалю с аэродрома.
— Но я же там был. Я только на минуту уходил. Я с Бабичевым!
Нужно было показать пригласительный билет. Я не имел его: Бабичев просто захватил меня с собой. Конечно, меня никак бы не огорчило, если бы я и не попал на поле. И здесь, за барьером, было отличное место для наблюдения. Но я настаивал. Нечто более значительное, чем просто желание видеть всё вблизи, заставило меня полезть на стену. Я вдруг ясно осознал свою непринадлежность к тем, которых созвали ради большого и важного дела, полную ненужность моего присутствия среди них, оторванность от всего большого, что делали эти люди, — здесь ли, на поле, или где-либо в других местах.
— Товарищ, я же не простой гражданин, — заволновался я (лучшей фразы для упорядочения мешанины, происшедшей в моих мыслях, я не мог бы придумать). — Что я вам? Обыватель? Будьте добры пропустить. Я оттуда. (Рукой я махнул на группу людей, встречавших наркомвоена.)
— Вы не оттуда, — улыбнулся военный.
— Спросите товарища Бабичева!
В рупор, сделанный из ладоней, я закричал; поднялся на носки:
— Андрей Петрович!
Как раз умолк оркестр. Подземным гулом убегал последний удар барабана.
— Товарищ Бабичев!
Он услышал. Наркомвоен повернулся тоже. Все повернулись. Пилот поднёс руку к шлему, картинно защищаясь от солнца.
Меня пронзил страх. Я топтался где-то за барьером; толстопузый, в укоротившихся брючках человечек — как я посмел отвлечь их? И когда наступила тишина, когда они, ещё не определив, кто зовёт одного из них, застыли в выжидательных позах, — я не нашёл в себе силы позвать ещё раз.
Но он знал, он видел, он слышал, что это я его зову. Секунда — и всё кончилось. Участники группы приняли прежние позы. Я готов был заплакать.
Тогда снова я поднялся на носки и сквозь тот же рупор, оглушая военного, послал в ту недостижимую сторону звенящий вопль:
— Колбасник!
И ещё раз:
— Колбасник!
И ещё много раз:
— Колбасник! Колбасник! Колбасник!
Я видел только его, Бабичева, возвышавшегося тиролькой своей над остальными. Помню желание закрыть глаза и присесть за барьер. Не помню, закрыл ли я глаза, но если закрыл, то, во всяком случае, самое главное ещё успел увидеть. Лицо Бабичева обратилось ко мне. Одну десятую долю секунды оно пребывало ко мне обращённым. Глаз не было. Были две тупо, ртутно сверкающие бляшки пенсне. Страх какого-то немедленного наказания вверг меня в состояние, подобное сну. Я видел сон. Так мне показалось, что я сплю. И самым страшным в том сне было то, что голова Бабичева повернулась ко мне на неподвижном туловище, на собственной оси, как на винте. Спина его оставалась неповёрнутой.