IV
Я живу под его кровом две недели. Две недели тому назад он подобрал меня, пьяного, ночью у порога пивной...
Из пивной меня выкинули.
Ссора в пивной завязалась исподволь; сперва ничто и не предвещало скандала — напротив, могла завязаться между двумя столиками дружба; пьяные общительны; та большая компания, где сидела женщина, предлагала мне присоединиться, и я готов был принять приглашение, но женщина, которая была прелестна, худа, в синей шёлковой блузке, болтающейся на ключицах, отпустила шуточку по моему адресу — и я оскорбился и с полдороги вернулся к своему столику, неся впереди кружку, как фонарь.
Тогда целый град шуток посыпался мне вслед. Я и в самом деле мог показаться смешным — этакий вихрастый фрукт. Мужчина вдогонку гоготал басом. Швырнули горошиной. Я обошёл свой столик и стал лицом к ним, — пиво ляпало на мрамор, я не мог высвободить большого пальца, запутавшегося в ручке кружки, — хмельной, я разразился признаниями: самоуничижение и заносчивость слились в одном горьком потоке:
— Вы... труппа чудовищ... бродячая труппа уродов, похитившая девушку... — Окружающие прислушались: вихрастый фрукт выражался странно, речь его вышла из общего гомона. — Вы, сидящие справа под пальмочкой, — урод номер первый. Встаньте и покажитесь всем... Обратите внимание, товарищи, почтеннейшая публика... Тише! Оркестр, вальс! Мелодический нейтральный вальс! Ваше лицо представляет собой упряжку. Щёки стянуты морщинами, — и не морщины это, а вожжи; подбородок ваш — вол, нос — возница, больной проказой, а остальное — поклажа на возу... Садитесь. Дальше: чудовище номер второй... Человек со щеками, похожими на колени... Очень красиво! Любуйтесь, граждане, труппа уродов проездом... А вы? Как вы вошли в эту дверь? Вы не запутались ушами? А вы, прильнувший к украденной девушке, спросите её, что думает она о ваших угрях? Товарищи... — я повернулся во все стороны — они... вот эти... они смеялись надо мною! Вон тот смеялся... Знаешь ли ты, как ты смеялся? Ты издавал те звуки, какие издаёт пустой клистир... Девушка... «в садах, украшенных весною, царица, равной розы нет, чтобы идти на вас войною, на ваши восемнадцать лет!..» Девушка! Кричите! Зовите на помощь! Мы спасём вас. Что случилось с миром? Он щупает вас, и вы ёжитесь? Вам приятно? — Я сделал паузу и затем торжественно сказал: — Я зову вас. Сядьте здесь со мной. Почему вы смеялись надо мной? Я стою перед вами, незнакомая девушка, и прошу: не теряйте меня. Просто встаньте, оттолкните их и шагните сюда. Чего же вы ждёте от него, от них всех?.. Чего?.. Нежности? ума? ласк? преданности? Идите ко мне. Мне смешно даже равняться с ними. Вы получите от меня неизмеримо больше...
Я говорил, ужасаясь тому, что говорю. Я резко вспомнил те особенные сны, в которых знаешь: это сон — и делаешь что хочешь, зная, что проснёшься. Но тут видно было: пробуждения не последует. Бешено наматывался клубок непоправимости.
Меня выбросили.
Я лежал в беспамятстве. Потом, очнувшись, я сказал:
— Я зову их, и они не идут. Я зову эту сволочь, и они не идут. (Ко всем женщинам разом относились мои слова.)
Я лежал над люком, лицом на решётке. В люке, воздух которого втягивал я, была затхлость, роение затхлости; в чёрном клубе люка что-то шевелилось, жил мусор. Я, падая, увидел на момент люк, и воспоминание о нём управляло моим сном. Оно было конденсацией тревоги и страха, пережитого в пивной, унижения и боязни наказания; и во сне облеклось оно в фабулу преследования — я убегал, спасался, — все силы мои напряглись, и сон прорвался.
Я открыл глаза, трепеща от радости избавления. Но бодрствование было так неполно, что я воспринял его как переход от одного видения к другому, и в новом видении главную роль играл избавитель — тот, кто спас меня от преследования, тот некто, кому осыпал я руки и рукава поцелуями, думая, что целую во сне, — кого обнял я за шею, горько рыдая.
— Почему я так несчастен?.. Как трудно мне жить на свете! — лепетал я.
— Положите его головой повыше, — сказал спаситель.
Меня везли в автомобиле. Приходя в себя, я видел небо, бледное, светлеющее небо; оно неслось от пяток за голову. Видение это гремело, было головокружительно и всякий раз оканчивалось приступом тошноты. Когда я проснулся утром, в страхе я протянул руку к ногам. Ещё не разобравшись, где я, что со мной, я вспомнил толчки и покачивания. Меня пронзила мысль, что везли меня в карете «Скорой помощи», что, пьяному, мне отрезало ноги. Я протянул руки, уверенный, что нащупаю толстую, бочоночную округлость бинтов. Но оказалось просто: я лежу на диване в большой, чистой и светлой комнате, имеющей балкон и два окна. Было раннее утро. Розовея, мирно нагревался камень балкона.
Когда мы утром познакомились, я рассказал ему о себе.
— Жалкий был вид у вас, — сказал он, — очень вас стало жаль. Вы, может быть, обижаетесь: вмешивается, мол, человек в чужую жизнь? Тогда извините, пожалуйста. Но хотите вот: поживите нормально. Очень буду рад. Места много. Свет и воздух. И есть для вас работа: вот корректура кое-какая, выборка материалов. Хотите?
Какие причины заставили знаменитую личность снизойти настолько к неизвестному, подозрительного вида молодому человеку?